Logo
12-20 авг.2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18





ЕВРЕЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
БОРИС САНДЛЕР
в студии Черновицкого ТВ





RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Деревенский жидан
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Стада овец и коз блуждали по сутулым плечам горы, упрятав упрямые треугольные морды в молодую свежую поросль. Свежий зеленый покров расстилался по влажной полосе чернозема, врезаясь острыми стрелками в воздух, еще довольно холодный и жадный до самой малой толики тепла скупого весеннего солнца. Тощие кучки снега, покрытые тонкой ледяной корочкой, лежали там и тут, будто упакованные в полиэтиленовые мешки. Блеяние смешивалось с чистым звучанием колокольчиков и неслось над горой, наполняя окрестности первозданной гармонией и покоем.

Эмиль Кушнир стоял перед горой, от которой его отделял глубокий овраг, как защитный ров природного исполина. В деревне овраг прозвали «Черная балка». Эмиль погрузился в прозрачную свежесть, которую так же жадно вдыхал без малого шестьдесят лет назад. Тогда, в детстве, он мог вдруг отбиться от ватаги мальчишек – без особой причины, как будто хотел уловить голос, зовущий eгo с той стороны Черной балки. Теперь его, пожилого уже человека, потянуло к тому же месту. С тех пор, казалось, здесь ничего не изменилось: все тот же вид с козами, овцами, собакой и опирающимся на палку пастухом в черной кучме. Что до звона колокольчиков, то связь с ним у Эмиля была еще глубже и сокровеннее…

Маленький Эмиль, или Милик, как его звала мама, несся навстречу манящему голосу, надеясь только на свои тощие ноги. Они уже сами знали дорогу, и как уклониться от прошлогодних засохших лопухов и колючих злыдней-репейников, цеплявшихся к его брючинам со всех сторон, как будто они хотели удержать его, не позволить забраться повыше на гору и оттуда, сверху, не только услышать, но, быть может, хоть на мгновение, увидеть того, от кого исходил этот голос - увидеть отца.

От мальчишек Милик узнал, что туда, на соседнюю гору, через Черную балку улетали души умерших в их деревне людей. Там, на горе напротив, скрывались они под шкурами коз и овец и паслись рядом с другой скотиной. Милик об этом рассказал маме, спросив ее, может ли такое быть. Когда дело доходило до упоминания отца Милика, мама по обыкновению тяжело вздыхала и говорила: «Мальчишки… Вечно они выдумают разные страшилки…»

Среди «страшилок» Милик услышал и странную историю про «жидана», который заколол христианского мальчика и выцедил всю его кровь. За это христиане его повесили. «Ты тоже жидан, - сказал тогда его лучший друг Кирилл Сырбу, - но мы тебя не повесим. Ты же наш деревенский жидан!»

Сам Милик отца не помнил. Ему было года три, когда тот умер. Воспоминания об отце, которые Милик носил в своем сердце, вселяла в его память мама. Ее рассказы настолько прижились в нем, что когда он думал об отце, тот говорил с ним маминым голосом, а выглядел, как на единственной фотографии, на которой отец и мама стояли, заснятые в зимнeй одеждe в полный рост, а позади них высилась нарисованная на холсте гора. На верхушке горы сидел орел, с распростертыми крыльями. В ту зиму 1949 года родители «расписались». Отец Милика и его брат c семьей жил в районном центре Резина. Там мама с папой зарегистрировались как муж и жена, и после окончания учительских курсов были направлены на работу в деревню Минчены, где отец стал директором школы, а мама - учительницей молдавского языка и истории.

Отец умер на операционном столе. Немецкий осколок – единственный трофей, принесенный с войны, застрял в двух сантиметрах от сердца. «Он его не чувствовал, никогда не жаловался на боль в сердце…» - рассказывала мама. Она никогда не могла довести свои воспоминания до конца. Постоянно «застревала», и только губами, беззвучно, что-то шептала, помогая руками, как будто говорила на языке глухонемых.

Взобравшись на «свою гору», Милик стоял, сдерживая дыхание, вглядываясь в живую картину вокруг, прислушиваясь к зовущему голосу, который постепенно таял, растворяясь в прозрачном воздухе. Он скользил взглядом по движущимся фигурам скота. Неужели душа его отца скрывается под одной из таких вот шкур мохнатого создания, занятого только насыщением желудка?! Милик очень хотел верить в утешительную сказку, услышанную от деревенских мальчишек, но живая, осязаемая картина перед глазами все больше заставляла думать, что это лишь мальчишеские фантазии. И ведь, надо же, эти же фантазии пробудились в нем много лет спустя, когда он смотрел на другие горы, с другими овцами и козами.

Из Минчен Эмиль поехал учиться в Бельцкий педагогический институт – он хотел стать учителем математики, как его отец, и вернуться потом в родную деревню, чтобы и дальше тянулась нить семейной профессии. Так и вышло. В свою деревню Эмиль Кушнир вернулся с дипломом учителя математики и физики. А еще он привез в дом мамы жену Флорику.

- Красивое имя, - встретила мама невестку, - пусть и твоя жизнь будет прекрасна и красива как цветок, - и тихо добавила на идише: «Ин а гутер шо, в добрый час…».

И пошла себе жизнь. Молодожены собирались построить отдельный дом неподалеку от дома мамы Эмиля, а пока жить с ней под одной крышей. Флорика, по профессии библиотекарь, начала работать в деревенской библиотеке, но вскоре родился их первенец. Его назвали Ефимoм в честь отца Эмиля. Три года спустя родилась их дочурка Тамара. О прекрасном плане построить собственный дом забыли. Зато пристроили к маминому дому еще две комнаты, увеличили кухню, и мечтали устроить ванную и туалет. Впрочем, иметь такие городские удобства в деревенском доме мог позволить себе разве что какой-нибудь колхозный начальник, но не простой школьный учитель математики.

Флорика, занятая воспитанием детей, на работу в библиотеку уже не вернулась. Она родилась в деревне, в семье, где уже было пятеро детей, и для нее работа по дому и вокруг него была не в новинку. Она не представляла себе жизни в деревне без домашней птицы во дворе, без огорода с грядками помидоров, огурцов, редиски, морковки, не говоря уже о зелени – петрушке, укропе. А ведь это все нужно вовремя поливать, полоть. К тому же, Эмиль взял в колхозе двух поросят на откорм...

Наступает осень, и женщины не отходят от глиняных летних печей во дворе – «закручивают» на зиму стеклянные банки с компотами, салатами и «гивечем»*, варят сливовое повидло и айвовое варенье, солят в бочках огурцы, помидоры, арбузы, фаршированный перец и баклажаны – и каждая хозяйка имеет свой собственный рецепт, унаследованный от мамы и бабушки… И над всей деревней из домов и дворов несется аппетитная, дразнящая смесь запахов домашних молдавских яств. Молодое вино-мугурел играет в бочках, и терпкий дух его прорывается из погребов на улицу. Сквозь радость веселящих запахов прорезывался душераздирающий визг свиней, приносимыx в жертву человеческой прожорливости.

Ну, и осенние свадьбы, которые втягивали в свои танцы – жок и хору – всю деревню, от мала до велика. Гремит барабан в ночи, да и как можно лечь спать, если почти все женихи-невесты – бывшие ученики Эмиля, и он для них – дорогой и почетный гость. Свадьбы тянулись неделями – откладывать на потом было некогда, потому что у невесты – вот-вот будет ребенок.

Осень — это также время осеннего призыва. И снова бьют в барабан. Вроде, тоже праздник, но слезы все чаще перемешиваются с вином. Тревогу не заглушить добрым напитком. Время от времени деревню разрывает вопль – еще один цинковый гроб внесли в крестьянский дом. Парни, которые лежат в запаянных гробах - тоже ученики Эмиля. Он знает их с первого класса. Не раз брал их с собой на гору, рассказывал страшилки из своего детства про души умерших, которые улетают через глубокий черный ров на гору, что напротив, и вселяются там в овец или коз… Где пасутся молодые души его погибших учеников? В чужих горах Афганистана?

И тогда вставал вопрос: ведь у него тоже растет сын, что же ждет его здесь? И вообще, что может он дать своим детям в этой заброшенной деревне? И Эмиль вспоминал, как много лет назад, когда он только пошел в школу, его дядя убеждал маму, что хватит ей уже торчать в этой дыре, «среди гоев».

- Не думаешь о себе, подумай о своем сыне. Что ждет его в деревне?

Они тогда поссорились, мама с дядей, и долгие годы не разговаривали. Неужели дядя был прав? Эмиль свой путь в жизни нашел и ни минуты не жалел, что после окончания института вернулся в родную деревню. Мама как-то рассказывала, что еще перед войной евреи Бессарабии нередко оставляли свои местечки и оседали в деревне. Они зарабатывали на хлеб ремеслом, арендовали и держали шинки, прикрепляясь душой и телом к земле. Были и те, кто приезжали из больших городов, чтобы стать здесь доктором, фельдшером, учителем… «Деревенские евреи» – так их называли в народе. Быть может, и он, Эмиль Кушнир, из таких «деревенских евреев»?


Он радовался тому, как красиво разрослись его Минчены! Крестьяне стали жить богаче, росли семьи. Строились новые дома для повзрослевших детей, во многих дворах красовались новенькие легковушки. В прошлом году отстроили современный универмаг, самый большой в их районе. По воскресеньям сюда съезжались жители из окрестных деревень, даже из Кишинева, потому что в городе дефицитные товары исчезали быстрее, чем их успевали выложить на прилавок. Почти в центре деревни, прямо напротив нового двухэтажного здания Сельсовета отстроили новый Дом культуры, где вот-вот заработают различные кружки и секции для детей и подростков. Друг Эмиля Кирилл Сырбу уже несколько лет стоял во главе колхоза, и его главной заботой было удержать молодые кадры в деревне, не дать им сбежать в город за красивой и легкой жизнью, какой она представлялось деревенской молодежи.

Но именно из крупных городов, а главное — из столицы пришла беда.

Эмиль не сразу почувствовал перемену в поведении школьных коллег. Но однажды, когда Эмиль шел домой, кто-то его окликнул. Оглянувшись, он увидел учителя русского языка и литературы.

- Эмиль Ефимович, извините, - догнал его учитель, пожилой уже человек, запыхавшийся от быстрой ходьбы, - я вас надолго не задержу.
- Ничего, Евгений Степанович, на урок мы сегодня уже не опоздаем.
- Только один вопрос, Эмиль Ефимович, только один момент… - начал Евгений Степанович издалека. - Вы ведь знаете, я начал работать в нашей школе еще при вашем отце. Порядочный был человек и хороший педагог, земля ему пухом. Мы с вашей мамой остались единственными ветеранами тех времен. И вы, Эмиль Ефимович, тоже преданно служите все эти годы вашей профессии и земле, где вы родились…

Эмиль почувствовал, как напряглись даже кровеносные сосуды по всему телу, а само тело сжалось, как будто на него хотели натянуть резиновый костюм, к тому же слишком маленький по размеру. Он потер болезненно занывший затылок. Старый коллега тем временем продолжал:
- Вы, конечно, не могли не слышать, что с недавнего времени среди учителей нашей школы ведутся всякие неподобающие разговоры...
- Что вы хотите сказать?

Евгений Степанович схватил Эмиля за руку и буквально прилип к ней:
- Я имею в виду, антисоветские, националистические разговорчики… О независимости и даже отделении от Советского государства, господи-спаси-нас-грешных!..

Эмиль молчал. Боль в затылке усилилась и стала еще резче – верный знак, что подскочило давление. Он высвободил руку:
- Возможно, и ходят такие разговоры, хотя я сам не слышал. Собственно говоря, я не вижу ничего антисоветского в том, что национальные республики хотят иметь бо̀льшую независимость от Москвы…
- То есть, вы и они… Вы с ними заодно?

Это «они» кольнуло. Вспомнилось «они» его дяди: «они» - гои, и «мы» - евреи. Эмиль вырос не на другой планете. Детские страшилки про «жидана», которого повесили, якобы, за убийство христианского мальчика, он запомнил на всю жизнь. И в тоже время, он ловил себя на мысли, что его возвращение в деревню в известном смысле связано со словами Кирилла Сырбу, что он, Эмиль «наш жидан», то есть, такой же, как другие дети в деревне. Ему здесь не грозит ничего плохого! Деревня стала его защитным панцирем, укрытием, убежищем для него и его детей от окружавшей его опасности, от дикости одного человека по отношению к другому, от которой только и можно спрятаться где-нибудь в заброшенном уголке.

Придя домой, Эмиль рассказал маме о неожиданной беседе с Евгением Ивановичем. Она спокойно выслушала сына. Минуту помолчала и тоже начала издалека:
- Когда Советы пришли в наше местечко, я была еще совсем молоденькой девушкой. Старшие ребята звали нас рвать цветы и бежать к Днестру встречать Красную армию. Это было красиво, и радость была до самого неба… Скоро начались летние каникулы, а когда мы вернулись в школу, школу было уже не узнать. Нам всем велели говорить по-русски, и все учебники были на русском. Мы мало что понимали из того, что происходило в окружающем нас мире взрослых. Мы стали пионерами, носили красные пионерские галстуки на шее. Мы гордились этим и пели новые звонкие песни. Только новая жизнь продолжалась недолго, разразилась война… Конечно же, я знала, что немало местных крестьян разделывались со своими еврейскими соседями, как произошло и с моими родителями. Но я также хорошо помнила, что меня спрятала и спасла от смерти крестьянская семья… Я тебе рассказывала… Ты знаешь. Но я никогда не осмеливалась рассказать об этом коллегам по работе, и уж, конечно, своим ученикам. Не бывает двух правд...

Вскорe к ним нагрянул гость — двоюродный брат Эмиля. Митя жил в Кишиневе и работал в Проектном институте. Он начал чуть ли не с порога:
- Ну, и что ты думаешь обо всем, что происходит сейчас у нас?
- Сейчас много чего происходит, - Эмиль попытался охладить Митин пыл, - что конкретно ты имеешь в виду?
- Ты живешь в своей дыре и считаешь, что вас это не касается! Что вас это не затронет!

Флорика пододвинула гостю стул.

- Садись, Митя, ты с дороги.. Сегодня жаркий день… Может, что-нибудь выпьешь, я утром приготовила вкусный компот из свежей вишни…
- Спасибо, Флорика… Мне бы стакан холодной воды…

Митина миссия состояла в том, чтобы принести весть, что вся их резинская родня решила «подать бумаги на выезд в Израиль».

- Отец очень хотел бы, чтобы ты, тетя, и ты, Эмиль, вместе с семьей, чтобы мы все сделали алию…
- О, я слышу новые слова в твоем лексиконе. «Сделать алию…»
- Не придирайся к словам! - опять разгорячился Митя. - Чем учить румынский, как твои местные кадры требуют на своих диких демонстрациях в Кишиневе, лучше я поеду в Израиль и буду там учить иврит, наш национальный язык…

Эмиль посмотрел на Флорику, хлопотавшую возле холодильника. Он не видел её лица, но заметил, как у неё задрожали плечи.

- Я всю мою жизнь говорю на молдавском и учу на молдавском детей, и я не чувствую, что мне недостает другого национального языка…
- Действительно... Ты – патриот новой Молдовы…
- А с каких это пор ты стал таким большим патриотом Израиля? Из того, что ты говорил раньше, выходит, что если бы не языковые требования дикой толпы, то тебе иврит был бы до левой пятки?
- Не передергивай, Эмиль, неужели ты не понимаешь, во что может вылиться вся эта вакханалия? Хватит! Евреи достаточно сделали для этой страны, но я не помню, чтобы нас когда-нибудь поблагодарили за это…

Митя допил остававшуюся в стакане воду и поднялся со стула. Эмиля и Флорику, прижавшуюся к мужу, он как будто не замечал, показывая тем самым, что с ними ему больше не о чем разговаривать. Он обратился только к тете:
- Что передать отцу? Время идет… Я еще хочу сегодня успеть вернуться в Кишинев…

Вопрос повис, как сгусток тишины, впитав в себя все шорохи дома и шум деревенскoй улицы, доносившийся через открытое окно. Голос мамы Эмиля звучал тихо, но убедительно, как всегда, когда она обращалась в классе к своим ученикам:
- Я тебя выслушала, Митя. Я поговорю с твоим отцом, а теперь ты можешь ехать домой. Доброго пути. Передавай привет жене.

С улицы донесся шум митиного автомобиля, быстро удалявшегося от их дома. Больше на эту тему не говорили. Это, однако, не означало, что тема исчезла из их дома. Более того, дальнейшие события наполнили их жизнь новыми заботами и тревогами.

Тихие разговоры в учительской перестали быть тайной. Они просочились в старшие классы, вышли на улицы, будоража молодежь. Старые советские понятия о патриотизме, свободе, братстве уже изрядно потертые и затасканные, неожиданно приобрели новое звучание – тревожное и отчаянное. Они пугали людей старшего поколения и воодушевляли молодые горячие головы, призывая к борьбе за независимую родину.

Эмиль видел блеск в глазах учеников, но испугался, когда увидел такой блеск в глазах собственного сына. А потом появились новые жертвы. Гробы и раненные начали поступать теперь уже не из далеких и неведомых афганских гор, а буквально с той стороны Днестра, где шла война между левым и правым берегом, между сторонниками России и националистами… Но и жертвы не замедлили стремительных перемен ни в его деревне, ни в обновленной стране, лишь прибавили блеска в глазах людей, который так пугал Эмиля. Вспомнились слова мамы: не бывает двух правд! Пришло время сделать выбор.

Но язык все еще не поворачивался выговорить два простых и решительных слова: «Надо ехать!». Как мог он произнести их вслух, если его Флорика их услышит?! Однако именно его жена, чистокровная молдованка, однажды ночью в сердцах прошептала:
- Эмиль, нам надо ехать! Надо спасать детей!

* * *

Эмиль Кушнир услышал тяжелый вздох за спиной. Повернув голову, он увидел своего старого друга Кирилла Сырбу.

- Я знал, что найду тебя здесь…

Кирилл стоял, запыхавшийся и вспотевший, утирая лицо большим носовым платком. Он слегка нагнулся, упершись руками в колени, чтобы успокоить дыхание. Говорить Кирилл мог с трудом:
- Ты убежал… Никто ничего не понял. Чего вдруг...
- Прости, Кирилл, я ценю твою доброту и гостеприимство…
- Не нужно оправдываться, - наконец пришел в себя Кирилл, - ты так много лет не был в наших краях… Соскучился?
- Да… Вот скоро четверть века. Годы бегут.

Кирилл подошел к другу. Теперь они оба смотрели на соседнюю гору. Свежий весенний ветерок напомнил о себе холодным, колючим дуновением в лицо.

- Помнишь, Милик, как в летние сумерки мы, ватага цуциков, неслись сюда, разжигали костер и пекли картошку… Каждый приходил со своими двумя картофелинами.
- Как такое забудешь… - ухватился Эмиль за ниточку воспоминаний, - но еще больше, чем печеная картошка, мне запомнились истории – страшные и ужасные… Откуда только брали их наши детские мозги? Моя мама называла их «страшилками»…

- Да, я хорошо помню твою маму… Строгая была учительница, но и обаятельная, в то же время. Бывало, накричит на кого-нибудь и тут же, еще не отзвучал её пронзительный голос, тихо и спокойно обращается к классу…
- Она любила Минчены, деревенскую жизнь… Сильно тосковала по этим местам… Однажды мы все, кроме Ефима, он тогда уже был в армии, поехали на экскурсию в Галилею. Мама сидела у окна, упершись лбом в стекло, как ребенок. Когда мы проезжали друзскую деревню, она повернулась ко мне, и я понял без слов, что она хотела сказать, потому что и сам об этом подумал… Пейзаж… Он напоминал тот, что мы с тобой видим сейчас. Даже козы и овцы паслись на той друзской горе…

Собака, сопровождавшая стадо напротив, вдруг разлаялась, как будто учуяла чужака. Козы и овцы сразу отозвались на команду собаки, и с блеянием, поспешно сгрудилось ближе к пастуху, который все еще степенно стоял, опершись на свою палку, как будто окружающая суета не имела к нему никакого отношения. Перезвон колокольчиков несся через Черную балку к двум старым друзьям, как бы напоминая, что они все еще в этом мире.

- Ты что-то ничего не рассказываешь про твою Флорику. Что она делает там, наш цветочек?
- Не спрашивай! Она стала настоящей израильской бабушкой. С тех пор, как у Тамары родился четвертый ребенок, мальчик наконец-то, она переселилась к ней в дом. Тамарин муж из марокканской семьи. Надо слышать, как старшие дети кричат бабушке: «Буника, буника**! Сготовь мамалыгу!»
- А что делает Ефим?
- Я думаю, он доволен своей жизнью… После окончания Техниона он работает в какой-то большой американской фирме… Ни семьи, ни дома! Разъезжает много, так что я вижу его редко, когда…
- Да, носит их… - подхватил Кирилл невеселый тон друга, и перевел разговор на себя, - мой Тимофей, ты его, конечно, помнишь, тоже уехал за границу, в Испанию, искать там счастья… Мать с ума сходит, он же у нас один-единственный, свет в окошке… Для кого я вкалывал всю свою жизнь? Для кого строил хозяйство? Да ты сам видел… Сады, поля, консервная фабрика.

Кирилл закашлялся. Достал из пальто баночку с таблетками и потряс её над ладонью.

- С твоей астмой тебе надо к нам на Мертвое море. В мире нет лучше места…
- Да, я слышал, - ответил Кирилл и закинул таблетки в рот. – Я бы с радостью, но когда? Не на кого положиться… Всё растащaт!

Кирилл подхватил Эмиля под руку и дал понять, что настало время покинуть «их гору», насест из времен их давно прошедшего детства.

- Ты ничего не говоришь о себе… Насколько я помню, ты уезжал без особого желания.

- Точно… Столько всего связывало меня с этими местами. Только там, в Израиле, я понял, что значит быть «евреем в деревне». И именно это чувство укорененности в простой деревенской жизни дало мне волю и силы пустить корни на новой почве… Мне сразу стало ясно, что найти применение моей профессии я не смогу, прежде всего из-за языка, но не только… Надо было сразу начать зарабатывать. Флорика заболела – все эти переживания, связанные с нашим отъездом, плохо сказались на её здоровье, но, благодаря Богу… С другой стороны, мама, дети…

Эмиль улыбнулся:
– Ты знаешь, в Израиле есть такая золотая профессия, называется «шомер» - сторож. Даже есть такая шутка: одна половина народа стережет другую, а вторая половина не спускает глаз со своих сторожей. Я стал профессиональным охранником, а в свободное время - представь себе! - готовлю частным образом учеников к экзамену по математике…

Эмиля прервали несколько коротких трелей мобильного. Кирилл сердито порылся в кармане пальто.

- Ало? – резко крикнул он в трубку, - да, я его нашел, мы идем домой.

Положив мобильник обратно в карман, Кирилл пояснил:
- Наша банда цуциков уже ждет у меня в каса маре***, - он положил руку Эмилю на плечо, как когда-то, целую жизнь назад, и, прижав его к себе, добавил: - Ты же наш, деревенский жидан!

Звон за спиной, с той стороны Черной балки, постепенно растворялся в быстро спускавшихся весенних сумерках, и набирал силу другой звон, которого во времена Эмиля здесь, в Минченах, не слышали. Недавно отстроенная церковь звала своих прихожан на вечернюю молитву.

Примечания:
*) Гивеч — овощное рагу
**) Буника (рум.) — бабушка
***) Каса маре – одно из основных помещений в доме молдаван, красиво украшенное и выполняющее роль гостиной.


Апрель 2018, Бруклин, Нью-Йорк
Перевод с идиша: Юлия Рец, Санкт-Петербург

Количество обращений к статье - 695
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Михаил Гайсинский | 14.06.2018 23:17
Борис Сандлер пишет очень зримо и все герои его рассказов - живые люди с их радостями и печалями, детскими и юношескими воспоминаниями... Удачи в творчестве, Борис !!!
Гость | 30.05.2018 09:06
Хороший рассказ. Жаль, что такие писатели живут не а Израиле.
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 28.05.2018 01:17
Трогательный, хороший рассказ. Спасибо!
Гость | 20.05.2018 13:23
Проза нашего классика Бориса Сандлера - как всегда, - праздник жизни и достоверности - это пир гуманистических ценностей. Как у Милорада Павича и Меира Шалева. Нелинейная проза - это не сюжет, не поток, как в старой литературе, а сложный калейдоскоп перескакивающих времен и впечатлений. Ведь человеческое мышление - нелинейно-эмоционально. Мы живем одновременно в разных событийных и социоландшафтных пластах и нишах - со всей их непередаваемо гармоничной сенсорикой. Проза Бориса Сандлера это все прекрасно показывает. В добрый ему путь, и ад меа вэ эсрим! - Ю.К.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com