Logo
20-30 нояб..2017


 
Free counters!


Сегодня в мире
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17
14 Ноя 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Призрак села Пятранешты
Борис Сандлер, Нью-Йорк

И на злом гойе не узри отмщение
Еврейская поговорка

1

Старый даян [1], реб Ирмэ, с трудом переводил дыхание, но продолжал путь. Уже почти рассвело, и огонь пожара, бушевавшего на западе, поглотил первые лучи солнца. Длинные красные языки пламени жадно врывались в рассвет, и, казалось, вот-вот достанут до неба. Земли, с ее лесами и полями, горами и долинами, со всеми ее живыми тварями, огню было мало – он тянулся к небу, к Б-гу…

Горело бессарабское еврейское местечко Пятранешты. «Пятра» по-румынски означает «камень». Что может быть долговечнее? Именно на камень возложена священная миссия напоминать живым об ушедших поколениях. Камень выдержит схватку с огнем. Камень выдержит, но не еврейское местечко.

Окруженный известняковыми холмами, городок одной стороной прижимался к реке Днестр. С этой стороны, вдоль реки, протянулось еврейское кладбище. Три поколения пятранештских евреев нашли здесь покой и молились Всевышнему за своих детей и внуков в ожидании часа восстания из мертвых.


Реб Ирмэ торопился спасти живых.
За свою долгую жизнь он уже пережил три больших пожара и два погрома. Каждый раз, отдав жертвы кладбищу, городок восстанавливал свое существование. И теперь реб Ирмэ, не только в родных Пятранештах, но и в окрестных местечках почитавшийся праведником, даже подумать не мог, что этот пожар будет последним и для жителей, и для самого местечка.

Прошло yже несколько месяцев с тех пор, как реб Ирмэ вынужден был бежать из родных мест. Новая власть не пощадила бы его белую бороду и пейсы. За несколько дней до того, как солдаты с красными звездами на узких потрепанных пилотках переправились через Днестр и строем вошли в Пятранешты, несколько десятков румынских жандармов, хватая в спешке все, что можно было утащить с собой, обратились в бегство. Опьяненная надеждой, которую доносил с другой стороны реки свежий ветер перемен, местная еврейская молодежь высыпала на улицы, проклятиями и улюлюкаьем сопровождая бегущих румын.

Самые дерзкие нагоняли бежавших, чтобы надавать им напоследок тумаков или сорвать с их мундиров эполеты.

Тогда из дома, где находился еврейский религиозный суд, бейс-дин, и жил старый даян, послышался его голос:
- Постыдитесь, наглецы! – кричал он, - где ваше милосердие?! Разве вы не знаете, что нельзя радоваться падшему врагу? Новый божок вам рая не принесет!

Юнцы ржали над ним, как молодые жеребцы.

- Старик, хватит кормить нас замшелыми истинами. Забыв про жандармов, они изливали жгучую горечь своих обид на даяна, а заодно, и на причину своих бед - на старый уклад еврейской жизни с ее хедерами, синагогами, молельными домами, и прочими религиозными цацками, которые следовало выгрести и сжечь, как квасное перед Пейсах.

«Не отвечай одураченному народу глупостью!» - подумал реб Ирмэ. Его сердце грызла не боль, которую ему причинили заблудшие молодые «лошаки», его умудренное опытом сердце уже предчувствовало большое несчастье, которое надвигалось с той стороны Днестра.

* * *

Новая «истина» пришла двумя днями позже, и встретили ее с радостью. Примария начала называться сельсоветoм, и место трехцветного занял красный флаг. Теперь всем командовали «наглые лошаки», как реб Ирмэ называл горячих, вспыльчивых еврейских парней с красными тряпичными веночками, пришпиленными с левой стороны груди, возле сердца. Они сдержали слово: первым делом были закрыты три из четырех синагог. Бейс-дин находился во дворе Кузнецкой синагоги, которую новая власть позволила оставить, поэтому домик даяна при ней тоже уцелел.

Поначалу казалось, что поменялись только таблички на домах: сионистский «Центр» стал называться клубом «Красная звезда», гимназия «Тарбут» превратилась в смешанную семилетнюю «Молдавскую среднюю школу», с вывесок крупных магазинов исчезли имена их хозяев, а сами хозяева временно сделались заведующими. Главная улица, носившая имя румынского короля Кароля второго [2], стала называться «Улицей 28-го июня», в честь дня, когда Пятранешты стали советскими.

Реб Ирмэ остался без работы. Как ему объяснил один из «лошаков», который теперь занимал важную должность в сельсовете, даяну отныне было запрещено проводить «его религиозные суды».

- Теперь, - втолковывал ему свежеиспеченный начальник, - у нас в Пятранештах есть свой, народный суд.

И все же к даяну то и дело тайком заходили простые евреи: спросить совета, разобрать религиозный вопрос, приходили и чтобы получить гет [3]… Прибегал служка-шамес, маленький живой человечек, и быстро, без паузы и без передышки, словно его подгонял страх, излагал даяну все новости и слухи городка. К концу oн вставал на цыпочки и так вытягивал сухую шею, что становился похожим на петушка, который вот-вот прокукарекает приход мессии, однако издавал лишь полупридушенный хрип: «...ну, что же будет, реб Ирмэ? Небо падет на землю!...»

Осенние праздники прошли мирно. Кузнецкая синагога была битком набита, приходили евреи из синагог и молельных домов, закрытых новой властью. И, как это бывало из года в год, били себя в сердце в молитве раскаяния, исповедуясь перед Всевышним и прося у него прощения за свои грехи.

Гонения начались сразу после Пурима, как будто кто-то, в высоких окнах новой жизни, захотел показать евреям, что больше чудес не предвидится.

Большой начальник, присланный из Сорок, митингов не устраивал. Он делал свою работу тихо и быстро. На тяжелой грузовой машине с ним приехала дюжина солдат с винтовками, и за одну ночь собрав в свежепереименованном клубе Красная звезда всех бывших «эксплуататоров», евреев и неевреев, а также «религиозных пиявок» обеих религий, всех их на рассвете на этой самой грузовой машине и увезли.

Реба Ирмэ среди тех, кого «взяли», не было. Конечно же, его имя попало в длинный список, аккуратно составленный в сельсовете. Но за одну ночь до того, как все это случилось, племянник реба Ирмэ, Ихил, тоже новая большая «шишка», пришел к дяде и доступно объяснил ему, что лучше проявить благоразумие и покинуть местечко.

- Да ты с ума сошел, лошак, – старик не разделял лошаков на «своих» и «чужих», – я в жизни дальше Пятранештской горы не ездил… Что суждено, того не избежать…
- Оставьте свои премудрости, дядя!.. Беда пришла на ваши старые кости, - принялся уговаривать его племянник, - у меня есть для вас укромное местечко… Переждете там несколько дней, пока все уляжется…
- Я свой дом не оставлю!
- Сейчас не время спорить, дядя… Возьмите с собой теплые вещи… Ночью холодно…

Далеко от Пятранештской горы ребу Ирмэ убегать не пришлось. Путь к «укромному местечку» оказался недлинным, но трудным, особенно когда пришлось карабкаться вверх к пещере, которую старые жители городка называли «пещерой ребе».

Таких пещер в Пятранештской горе было немало. Рассказывали, что там еще в царские времена скрывались христиане из запрещенной секты, a позже, когда большевики захватили власть в России, с другого берега Днестра сюда перебрались монахи, изгнанные из своих монастырей. Местные евреи тоже отметились в длинной истории Пятранештской горы. Там, в «пещере ребе», они спасались от погрома, когда красные конники Котовского [4] хозяйничали в местечке. Реб Ирмэ хорошо помнил те кровавые времена. Там, в каменном укрытии, и умер старый ребе Эльханан Окницер.

- Что бы ни случилось внизу, вы должны оставаться здесь, - как ребенку, наказывал дяде племянник, - Он снял с плеча торбу, перевязанную веревкой, и добавил: - На несколько дней вам этого хватит.

Ихил оглянулся вокруг и, уже собираясь покинуть пещеру, вдруг добавил:
- Когда-то мы целыми днями играли здесь с деревенскими пацанами…

Время ожидания, пока внизу «все успокоится», растянулось на дни, на недели, потом на месяцы. Первое время Ихил поднимался к дяде каждые три-четыре дня, приносил воду, кусок брынзы, овощи, вареные яйца, картошку, несколько ломтиков холодной мамалыги… Перед Песахом Ихил, как фокусник, извлек из своей торбы что-то завернутое в платок. Маца! Реб Ирмэ сидел, потрясенный. Как выяснилось, несколько евреев из местечка договорились с одним гойем и втайне, ночами пекли у него мацу.

Когда старый даян услышал этот рассказ, слезы выступили у него в глазах. «Ой, да услышат уши!..» - шептали его губы, едва угадывавшиеся сквозь густую бороду. Ихил быстро сменил тему и принялся рассказывать, как весело стало жить в городке, как в конце почти каждой недели проводят «коммунистический шабесник». Весь день работают, а поздно вечером показывают в клубе кино.

- Из Сороки специально приезжает человек, киномеханик, со своим аппаратом и «крутит фильму». Там все на русском, и мало кто что понимает, поэтому перед показом киномеханик на идише рассказывает, о чем это…

Ихил был не из молчаливых. И хотя реб Ирмэ в его вынужденном затворничестве должен был бы радоваться словоохотливости племянника, он все же перебил его:
- Как насчет того, чтобы спуститься вниз?
- Вы имеете в виду вернуться в штетл?

Реб Ирмэ кивнул головой и добавил:
- Сорокский посланец с его красной армией, я думаю, уже освободил Пятранешты от «злосчастных буржуазных элементов» - так вы, кажется, нас называете…

Ихил ответил не сразу. Он начал возиться с узлом на опустошенной торбе, давая понять гостеприимному хозяину, что пришло время прощаться.

- Нет, дядя, – решительно прозвучал голос племянника, отозвавшись в темной глубине пещеры, - вам все еще нельзя показываться в штетле.
- Неужели я такой страшный злодей, что твоя советская власть меня боится?
- Власти нечего вас бояться, - Ихил отчеканивал каждое слово, как в детстве перед меламедом, - это вы, дядя Ирмэ, и такие как вы должны бояться нашей власти!

Он несколько раз обмотал веревку вокруг торбы, убедился, что узел хорошо затянут и произнес:
- Вы просто должны знать, дядя: Сигуранца [5] – ничто по сравнению с ними…

Потрепанная книга Теhилим была eдинственным молитвенникoм, который реб Ирмэ успел в спешке захватить с собой. Днем он сидел на камне в толстыx зимниx брюкax, заправленныx в потертые чоботы, поверх белой суконной рубашки на eгo сгорбленных костлявых плечах, как на вешалке, виселa меховая безрукавка, a на голове, надвинутая на лоб, возвышалась черная баранья шапка-кучма. Бессарабский еврей из местечка как две капли воды был похож на своего соседа - крестьянина из деревни. Разве что, на голое тело, под рубашкy еврей надевал еще и талес-котн [6], как будто мог этим оградить свою еврейскую душу от невзгод и гонений.

Вглядываясь в молитвенник и шепча псалмы, реб Ирмэ с надеждой и верой уповал на то, что каждый еврей, который терпит нужду в это тяжелое время, вверяет свою судьбы руке господней, и что Всевышний поможет.

Еще до того, как пришли Советы, из примарии потянулo удушливым запашком приверженцев «Куза-Гоги» [7] . Они терлись среди крестьян, натравливая их на еврейских соседей. И казалось, вот-вот грянет погром… И вдруг все застыло в напряженном ожидании, и было трудно понять, кого Господь пошлет на сей раз: ангела смерти или ангела-избавителя. Однако у Бога были свои счеты и свои посланцы… Приехали «красные кавалеристы» с их порядками и законами.

Рабби Эльханан Окницер, благословенна его память, говорил своим хасидам: «То, что вы видите глазами – ложь. Прислушивайтесь к тому, что говорит ваш разум, и что чувствует ваше сердце. Истина – в душе». Казалось бы, не было такого вопроса, на который старый даян не находил бы нужный ответ. Но теперь он и сам был в смятении. Oн чувствовал раскол в своих мыслях, не в силах понять, где истина – между явившейся новой действительностью и предчувствиeм того, что в недалеком будущем может, упаси боже, произойти нечто еще худшее. Ведь и Иерусалим был опустошен потому, что жители не смогли прийти к согласию...

Реб Ирмэ совсем потерялся. Он вглядывался в молитвенник и вслушивался, в то, что шептали его губы, как будто это не он, а кто-то другой, сидевший внутри него, бормотал как дибук [8]:
- Благословен муж, не идущий на совет нечестивых. И на пути грешников не стоит, и в заседании насмешников не сидит…

Иногда он просыпался ночью, вглядываясь в темноту. Ему казалось, что кто-то сидит в углу, смотрит на него и качает головой… «Рабби?» - тихо звал он, и сам себе отвечал: «Нет, не может быть… Это сон…»

Ихил все реже показывался в пещере. «Нелегко дается новая жизнь…», - вздыхал племянник. B последний свой приход он принес карманный фонарик с плоской батарейкой.

- Я получил премию… - похвастался он.
- Что? – не понял дядя.
- Премия… Вознаграждение… Наша бригада перевыполнила план…

Увидев, как дядя вытаращил глаза, Ихил замолк.

- Я не понимаю, что ты говоришь… - рассердился реб Ирмэ.

Ихил выложил из торбы принесенные с собой припасы и попытался рассказать про «новую жизнь»:
- Меня назначили бригадиром… Это начальник над группой крестьян и крестьянок, которые работают в садах. Сам знаешь, сейчас горячая пора… В этом году вишни затоплены ягодами. Я тут в свертке принес тебе немного вишен…

Ихил рано остался сиротой и вырос у дяди. У самого реба Ирмэ семьи не было, и племянник был ему как сын. Было время, когда реб Ирмэ очень переживал из-за него, когда тот сошелся с «левыми», с «прогрессивными». Теперь Ихил уже сам отец двоих детей… Бригадир… Видимо, «лошаки» были правы…

Обзаведясь карманным фонариком, реб Ирмэ мог немного углубиться в пещеру. Густая тьма не только пугала, она одновременно манила, притягивала к себе. Узкий электрический луч высветил путь, который вел дальше в узкий туннель.

Старый даян думал, что чем дольше он здесь скрывается, тем больше он отрывается от родного местечка, где его отец и дед добывали себе средства к существованию, и что oн, старый даян, уже не годился для «новой жизни», которую ему так щедро расписывал племянник… И, возможно, так уж ему суждено - остаться здесь, в пещере до прихода Машиаха… Свод пещеры уже однажды спас жизнь великому мудрецу, таннаю, Шимону бар Йохаю и его сыну Элиэзру, которые 13 лет скрывались в пещере от римлян. Пещера на время стала приютом и для пророка Иеремии. Он наставлял свой народ. И делал это во имя господа, и с добрыми намерениями… «Вот посылаю я Новуходоносора на землю, на ее жителей и окрестные народы, и будут они опустошены и обрекутся на вечные руины… Я прекращу в них голос радости и веселья, наслаждения и красоту света…»

Реб Ирмэ проговорил это вслух так громко, что звуки, отразившись от каменных стен и свода, посыпались на старика как град. Его рука с карманным фонариком задрожала, и луч света погас.

Ближе к рассвету реб Ирмэ проснулся. То ли ему приснилось, то ли действительно ударил гром. Он побрел к входу из пещеры и высунул голову. Там, где находилось его родное местечко, пылал пожар.

«Неужто я вижу это на самом деле?!» - не верил он своим глазам. Разум не хотел соглашаться. Даян из Пятранешт засобирался домой. Хотя и не так он представлял свое возвращение. И ему, как эхо из проклятых времен, доносилось: «Четыре ангела спустятся, держа в руках четыре пылающих огня... И ангелы подожгут Иерусалимский храм с четырех сторон»… Местечко Пятранешты было его Иерусалимским храмом, объятым со всех четырех сторон пламенем и огнем.

2

В детстве перед сном вместо сказок мама рассказывала мне о своем местечке Пятранешты. Под пятранештские истории я засыпал и видел их во сне. Мне казалось, что я там всех знаю, хотя меня там не знал никто. Но мама мне говорила, что достаточно сказать, что я внук Мойши-медника, и все тут же поймут, кто я.

Много лет спустя, когда я уже кое-что начал смыслить в жизни, я начал понимать, что если моя мечта побывать в городке моей мамы когда-нибудь и сбудется, то некому уже будет рассказать мне о моих предках. Пятранешты после войны стало чисто молдавским селом. Ни одного еврея там не осталось.

Однако я ошибался - одна еврейская женщина все еще в Пятранештах жила. Мама называла ее Ципка Рыжая. Эта Ципка когда-то была подругой моей мамы. «Поедешь к Ципке, и уж она все уладит…»

В Пятранешты я поехал не только, чтобы увидеть места, где моя мама и ее семья жили до войны. Жизнь сама меня туда привела. Сотни тысяч евреев снова засобирались в путь. Ангел странствий уже стоял на пороге огромной страны, которая рушилась.

Но бюрократическая машина все еще работала в полную силу. Чтобы иметь возможность покинуть страну, моей маме нужен был документ, подтверждающий, что она в этой стране родилась. Так что, благодаря увядающей советской бюрократии, я вынужден был поехать в Пятранешты потому, что только там, где моя мама издала свой первый писк, могли подтвердить, что писк издавала именно моя мама.

Мама сама со мной ехать отказалась: «От штетла осталось одно название, - вздохнула она, - прошлое я ношу в своем сердце».

За две станции до Пятранешт в автобусе осталось пять человек. За окном жарило июльское солнце, а в автобусе, прозванном в народе «пазиком», совсем не было воздуха, одна лишь густая муть, перемешанная с пылью.

Держать окна закрытыми тоже было невозможно - пыль с грунтовки свободно врывалась в автобус, и можно было задохнуться. К тому же, пассажиров кидало из стороны в сторону, и всякий раз из них вырывалoсь тяжелое кряхтенье: «Ох, черт! О, боже!» Моим единственным утешением была мысль, что мама с ее больной поясницей осталась дома…

В конце концов «пазик» въехал в деревню Пятранешты. Крестьяне начали сгребать свои узлы и свертки, плотно набитые городскими гостинцами. Я тоже поторопился и лишь приоткрыл тощую сумку, чтобы посмотреть в блокноте адрес подруги моей мамы. Уже на свежем воздухе я остановил одного из попутчиков и спросил на своем неуклюжем молдавском, где находится улица Котовского.

Только теперь он окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы:
- Ты ищешь Ципу Портную? Главную бухгалтершу? – он был явно удивлен, но ответил: - Она сейчас должна быть в примарии…

И yказал мне пальцем, куда идти. Оказалось, что, согласно новой «национальной политике», названия улиц уже заменены новыми. Теперь главная улица вновь называлась в честь Кароля второго, a не в честь 28-го июня. Сельсовет - теперь уже примария, переменила и вывеску, и флаг – с красного на триколор. Где-то посередине главной улицы находилось двухэтажное здание, выстроенное в 60-e годы из белого котельца. Такие здания, построенные по типовому проекту, можно увидеть во многих деревнях и районных центрах Молдавии.

“Главную бухгалтершу” я нашел быстро. В комнате находились три женщины, и нетрудно было догадаться, кто из них Ципа Портная. Правда, мама описывала подругу куда более молодой - какой запомнила ее в момент последней их встречи. Сегодня мама уже не прозвала бы Ципу "Рыжей" - былая девичья рыжинка лишь кое-где пробивалась сквозь седину аккуратно уложенных волос.

Я сразу назвал ее “тетя Ципа”, как будто знал ее всю жизнь. Что неудивительно, ведь истории про «Ципу Рыжую» мама столько раз вплетала в свои пятранештские сказки.

Первое, что я услышал от тети Ципы, были слова о еде.

- Я живу недалеко, зайдем ко мне. Тебе надо что-нибудь перехватить…

Я еле убедил, уговорил ее что я сыт, и что мне важно как можно скорее получить нужную справку и возвращаться домой.

- Позавчера, после разговора с твоей мамой, я сразу поговорила с нашим начальником, так что, после обеда ты ее получишь.
- Раз уж я здесь, - предложил я, - надо прогуляться по маминому штетлу. Другой возможности не будет, да и такого проводника как вы, тетя Ципа, мне не найти.
- Спасибо тебе…, - зарделась от смущения тетя Ципа, - по правде сказать, тут нечего показывать. Штетл, который помнит твоя мама, сгорел в первые дни войны.


Мы вышли из примарии и двинулись по главной улице. По обеим сторонам склона на косогорах располагались дворики, огороженные низенькими широкими оградами, сложенными из известковых камней, приземистые домики были опрятно побелены, лишь по фундаменту тянулась темно-синяя полоса. Обычные крестьянские хаты с завалинкой и деревянным крылечком, крытые у кого жестью, у кого дранкой, и только у считанных хозяев - шифером, который был своего рода роскошью. Фруктовые деревья уже обещали богатый урожай. На улице и во дворах почти не было видно людей - жизнь крестьян сейчас с утра и до позднего вечера проходила в поле.

Повязав голову тонким светлым платочком, украшенным редкими красными цветочками, тетя Ципа пыталась показать мне Пятранешты моей мамы, то и дело указывая рукой то в одну, то в другую сторону. Чертя пальцем в пустом пространстве. Глаза ее видели сегодняшнюю реальность, а душa и разум - правду, которая прикипела к сердцу и отзывалась болью.

В этой нереальной реальности тихого полуденного села душой и глазами тети Ципы и я начинал видеть то, чего давно нет.

- Дом твоего дедушки стоял в узком переулке, - тихий голос моей доброй проводницы доходил до меня словно из того, уже несуществующего штеттла, из детства моей мамы, - он так и назывался «Узкий переулок».

Она подняла руку, указывая в сторону, где рвался ввысь свеже-позолоченный купол церкви, и пояснила:
- Церковь тут стояла и прежде, хоть и не такая нарядная, как теперь, а в пятнадцати-двадцати шагах от нее была Портняжная синагога… Так они и стояли рядом, церковь и синагога, пока Советы в 1940-м году не пришли сюда…

Мы свернули направо, и сразу потянуло влажным ветерком – верный знак, что мы приближаемся к реке Днестр. И тут я это увидел. Четырехугольная площадка, заваленная надгробными плитами. Мацевы жались одна к другой – то ли загораживая друг друга от опасности, то ли прячась одна под плечом другой. Множество плит лежали на земле как подрубленные, другие были сложены одна на другую – штабелями. И между ними буйно росла высокая трава. Казалось, будто страшный ураган выкорчевал их с участка на кладбище, перетасовал и сбросил на этот пригорок…

Я посмотрел на мою спутницу.

- Это пятранештское кладбище? – спросил я с сомнением, - как рассказывала мне мама, оно было вытянуто вдоль реки?

Не отрывая взгляд от надгробных плит, как будто она считала их и боялась сбиться со счета, тетя Ципа тихо сказала:
- Это не кладбище… Я называю это место «площадка покаяния».

Она повернулась лицом на запад и снова указала рукой:
- Кладбище… Точнее, то, что от него осталось, находится в другом конце Пятранешт, - и неожиданно, вглядываясь мне в глаза, спросила: - значит вы и правдa едете… в Израиль?

Она присела на скамеечку - два высоких пенька и доска, положенная поперек. Скамейку я прежде не заметил, вероятно, из-за высокой травы, а может потому, что мой взгляд был прикован к горе надгробий.

- Мама тебе, наверное, рассказывала историю о старом даяне, ребе Ирмэ…
- Да, конечно. Ему пришлось бежать из города и прятаться в «пещере ребе»…
- Правильно. Но я о другой истории, которая произошла вскоре после войны, - заметив мой растерянный взгляд, она продолжала, - я понимаю, каждый имеет право выбирать: верить ей или нет…

Мгновение она молчала, отыскивая в памяти затаившееся, не отпустившее воспоминание, которое хотела бы забыть, да так и не смогла. Очевидно, она нашла, наконец, нужную историю, и потихоньку начала вытягивать ее из клубка воспоминаний, как еще девчонкой, сидя на завалинке с моей мамой, она разматывала, распускала из изношенной жилетки шерстяную нить и наматывала ее на мамины подставленные руки…

Сразу после войны, еще до того, как Советы начали загонять бессарабских крестьян в колхозы, отбирая у них последнюю скотину и птицу, выгребая из амбаров зерновой хлеб; еще до того как большой голод поглотил все деревни в свое ненасытное брюхо, прошел слух, что по ночам, в полнолуние, по Пятранештам бродит призрак. Рассказывали, что oн обходит сожженное местечко, поднимается на холм, к почерневшим кирпичам и обугленным бревнам, оставшимся от Кузнецкой синагоги, раскачивается несколько минут, очевидно, молится, и спускается обратно в село. A в хате, возле которой призрак останавливается, вскоре обязательно случается несчастье: или хозяин внезапно заболеет и умрет, или у беременной хозяйки случится выкидыш, или корова сдохнет, или сама хата сгорит. Словом, напасть!

Всю деревню трясло как в лихорадке. Побежали к священнику, к старой цыганке-гадалке, которую даже румыны боялись трогать – ничего не помогало! Поскольку призрак перед тем, как идти в деревню, на несколько мгновений останавливался возле бывшего дома даяна, старожилы шептались, что это дух старого еврея-судьи в полнолуние бродит по селу. Он судит и приговаривает тех, кто лютовал в местечке, убивал, грабил, насиловал девушек и женщин, поджигал еврейские дома еще до того, как румыны вернулись в Пятранешты… Карает он и тех, кто не стыдился выкапывать надгробия на еврейском кладбище и использовать их в своем хозяйстве - сделать ограду вокруг двора, построить стены хлева, или выложить из них каменную дорожку от калитки до дверей дома.

И в одно воскресенье вся перепуганная деревня начала стаскивать к «заклятому месту» вещи, украденные из еврейских домов, привозили на телегах надгробные плиты, которые еще можно было вынуть из стен и оград. Вещи тe потом сожгли на костре, а вот выкорчеванные мацевы так и остались лежать.

Призрак больше не показывался в деревне, и о нем в скорости забыли. Другое несчастье свалилось на крестьян, не только на жителей Пятранешт, но и на все деревни в округе – страшная засуха, и усилившийся мертвящий голод…

- Я приехала в Пятранешты позже, в пятидесятые, - вспоминала тетя Ципа, - рассчитывала найти здесь кого-нибудь, кто хотя бы что-нибудь расскажет о гибели моих родителей. Я нашла здесь лишь две еврейские семьи. Они потом переехали в Бельцы. А я осталась здесь… Пошла на бухгалтерские курсы. Начальство отнеслось ко мне благосклонно… Куда мне теперь одной ехать?

Последние слова, как мне показалось, прозвучали больше как вопрос к себе, чем как ответ на моe немоe недоумение, почему после всего, что случилось с местечком и с местными евреями, она прожила жизнь в этом селе.

Домой я возвращался все на том же «пазике». Начальник тети Ципы сдержал слово, и бумага co сведениями государственной важности о рождении моей мамы лежала в моей сумке, вместе с пакетиком бутербродов «для перехвата», заботливо приготовленныx для меня душевной подругой моей мамы. Солнце уже садилось за поле аккуратно высаженной сахарной свеклы. Мальчиком, я никак не мог понять, как из свеклы получается сахар, пока мы с классом не посетили сахарный завод.

Вдалеке гас последний луч солнца над Пятранештской горой. Его прощальный оранжевый свет разливался, делая разинутые пасти пещер еще более черными и пугающими. Одна из них называлась когда-то «пещерой ребе». Кто сегодня помнит это название? Началось с горящих бессарабских местечек, и вот евреи покидают эту землю навсегда…

… Те, кому удалось спастись, бежав из пылающего местечка, почерневшие, израненные, едва прикрытые лохмотьями, некоторые босоногие, тащились по узкой крутой тропе. Они остались без угла, без куска хлеба - брошенными на произвол судьбы. Они даже еще не успели понять, что с ними и с их близкими только что случилось, и почему так случилось. Оглушенные собственными и чужими криками, стенаниями и стонами, содрогаясь от ужаса, жадно глотая утренний воздух, наполненный дымом и пылью, они не могли знать, что находились только в самом начале длинного и опасного пути, потому что сам Всевышний еще не ведал, куда судьба загонит каждого из них.

Старый даян реб Ирмэ шел им навстречу. Опираясь на высохшую ветку, найденную на дороге, он остановился возле своих разбитых и потерянных земляков. Он напоминал деревенского пастуха, который пасет своих коз и овец. Узнали ли они его? Они oжидали, что этот старик, будто с небес спустившийся к ним, выведет их из этого гиблого места, еще вчера бывшего их домом. И старик это понимал:
- Идите за мной, еврейские дети, - крикнул он и двинулся в сторону «пещеры ребе».

С тех пор никто не слышал ни о старом даяне, ни о горстке беженцев.
Гора Пятранешты умеет хранить тайны.

Перевела с идиша Юлия Рец

 
Примечания:
[1] даян – судья в еврейском религиозном суде
[2] Кароль II (1893-1953) – король Румынии в 1930-1940гг
[3]Григорий Котовский (1881-1925) – красный командир, известный налетчик-революционер
[4] Сигуранца – тайная полиция в королевстве Румыния.
[5] талес котн (идиш) – талит катан (ивр.) – малый талес, четырехугольный платок, который верующие носят под одеждой.
[6] Александр К. Куза и Октавиан Гога – румынские фашисты.

Количество обращений к статье - 432
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость. Розалия Крохмаль | 14.11.2017 14:42
Талантливый рассказ и отличный перевод! Большое спасибо! Здоровья! Мира! Удачи!
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 14.11.2017 08:19
Потрясающий рассказ о судьбе еврейского местечка, о еврейской судьбе. Рассказ полный тайн и недомолвок из которых и состоит жизнь. Волшебное переплетается с обыденным и на многие вопросы читатель знает горький ответ, но есть узкий просвет в будущее, поскольку повествование ведется в преддверии отъезда...
Гость Иосиф Письменный, Нешер | 12.11.2017 11:58
Отличный рассказ - талантливый сплав реальных событий и сочиненных автором легенд о прошлых, не столь далеких временах.
Спасибо автору и переводчице с идиш.
Зайт гезынд и живите до 120!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com