Logo
12-20 авг.2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18





ЕВРЕЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
БОРИС САНДЛЕР
в студии Черновицкого ТВ





RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Рискуя попасть в ГУЛАГ
Марк Вейцман, Модиин

Жизнь Софьи Игнатьевны Богатырёвой сопряжена со столь большим разнообразием интересных, невероятных, а порой и драматических событий и с таким количеством известных, талантливых, а иногда и гениальных людей, что для начала повествования о ней у меня имеется большой выбор вариантов.


Пожалуй, начнем с деда по отцу – Игнатия (Ицко-Исаака) Абрамовича Бернштейна, инженера-путейца, работавшего на строительстве КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги) и погибшего в 1900 году во время кровавого Боксёрского восстания китайцев (пароход «Одесса», на котором эвакуировали строителей дороги и их семьи из зоны боёв, был обстрелян повстанцами).

К слову заметим, что примерно через сто лет его правнук (сын Софьи Игнатьевны, гражданин США) женился как раз на китаянке.

Старший сын Игнатия Абрамовича - Сергей Игнатьевич Бернштейн, впоследствии крупнейший русский и советский учёный-лингвист, библиограф, историк театра, родоначальник российской аудиаархивистики. В период с 1920 по 1930 год именно он записал на восковые валики около ста поэтов-современников, включая А.Блока, В.Маяковского, О. Мандельштами, А.Ахматову, Н.Гумилёва.

В конце нынешнего апреля побывавший в Израиле заведующий отделом поэзии «Нового мира» Павел Михайлович Крючков на своём выступлении в Иерусалиме продемонстрировал несколько этих самых валиков «в деле».

А в августе 1946 года Надежда Яковлевна Мандельштам, опасаясь за судьбу архива мужа, Осипа Мандельштама, передала основной корпус его творческого наследия Сергею Игнатьевичу, а тот – младшему брату Игнатию Игнатьевичу Бернштейну, писателю, издателю, литературному критику, эссеисту и архивисту, известному под псевдонимом Александр Ивич. Для обоих братьев хранение крамольного архива было сопряжено с нешуточным риском. Тем не менее, он не был обнаружен лубянскими «искусствоведами».

Александр Ивич родился сразу же после гибели своего отца Игнатия Абрамовича в 1900 году. В своих знаменитых «Воспоминаниях» Надежда Мандельштам пишет: «Раз мы сидели у Шкловских, пришёл Саня Бернштейн (Ивич) и позвал нас ночевать к себе. Там прыгала крошечная девочка «Заяц»; уютная Нюра, жена Сани, угощала нас чаем и болтала. Худой, хрупкий и балованный Саня с виду никак не казался храбрым человеком, но он шёл по улице, посвистывая. как ни в чём ни бывало и нёс всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался спрятать у себя на квартире страшных государственных преступников – меня и О.М...так же спокойно он взял рукописи О.М. и сохранил их».

Заяц – детское семейное прозвище Софьи Игнатьевны - Сони Ивич. Псевдоним отца стал её фамилией. «Уютная Нюра», её мать – известная переводчица Анна Марковна Бамдас, открывшая для русского читателя Стефана Цвейга.

Когда я впервые читал «Воспоминания» Н.Я.Мандельштам, девочка-Заяц как-то незаметно скользнула по периферии моего сознания и уж точно никак не связалась с Софьей Игнатьевной Богатырёвой, в течение 15 лет редактировавшей мои стихотворные подборки в журнале «Пионер», где она состояла в должности заведующей отделом поэзии. Хотя я знал, что она дочь Ивича и понимал, что Богатырёва - по мужу.

Однако не думал, что муж её – Константин Богатырёв – это тот самый переводчик с немецкого, приятель Пастернака, которого «неизвестные киллеры» (их, конечно, не нашли) убили в 1976 году на пороге писательского дома «не с целью ограбления», и на похоронах которого Владимир Войнович горестно сказал: «Смертный приговор, вынесенный ему при Сталине, привели-таки в исполнение».

Впоследствии мне стало известно, что Константин Богатырёв, бывший фронтовик, студент МГУ, по доносу сексота в конце сороковых был приговорён к высшей мере, потом приговор был «смягчён» до 25 лет лишения свободы. В 1956 году Константин был реабилитирован...


Софья Богатырёва, завотделом литературы
журнала «Пионер». 1971
Софья Богатырёва, редактор журнала «Пионер». 1971 Во время моих нечастых наездов в Москву Софья Игнатьевна, красивая, статная, всегда со вкусом одетая, в своём редакционном кабинете встречала меня с неизменной приветливостью, но в её взгляде мною постоянно прочитывалась затаённая горечь и тревога. При том, что стихи мои довольно часто появлялись на страницах журнала.

Теперь-то всё разъяснилось. «...Я не рассказывала Вам, - сообщает она в своём сравнительно недавнем письме,–- о скандалах, происходивших после каждой Вашей публикации за закрытыми дверьми кабинета нашего шефа (редактора «Пионера» Станислава Фурина – М.В.) Он не был антисемитом, но просил меня «понимать ситуацию», ему самому чистили морду в ЦК. Что ему оставалось, как ни проделывать то же со мной?» Оказывается, всему виной была моя откровенно «не русская» фамилия.

И я, как выяснилось, не был исключением. В числе нежелательных оказывались и более именитые авторы журнала - Борис Слуцкий, Александр Кушнер, Борис Заходер и даже – поверите ли? – Борис Пастернак! «Даже школьники с «сомнительными» фамилиями! Но будем справедливы: всё-таки появлялись. Фурин вёл себя по тем временам пристойно...Конечно, пил, как вся подобная публика. Спьяну повторял шёпотом: «Я твоё досье видел – и, на мгнвение трезвея. – Так совпало». Когда в начале горбачёвской эры он выбросился на асфальт из окна своего кабинета на 11-м этаже, я его искренне жалела. Профессиональным журналистским чутьём он понял, что время его и подобных ему подходит к концу, а в другом времени места ему не найдётся».

Незадолго до трагической гибели Станислава, крайне неожиданно для меня – ведь никогда прежде не звонил - раздался его непривычно расслабленный голос в телефонной трубке: «Марк, прошу вас, никогда не говорите обо мне плохо».

Сигнал междугороднего звонка
И голос, заторможенный слегка,
Лепечущий, как будто в полусне:
«Не говорите плохо обо мне».

Он выбросился ночью из окна.
Из версий не годится ни одна.

Горюю, сострадаю и корю.
Но плохо говорить – не говорю.


Авторитет Софьи Богатырёвой-редактора в литературно-издательских кругах был довольно высок. Автор, опубликовавший стихотворный разворот у неё в «Пионере», мог смело рассчитывать на издание своей книги в издательстве «Детская литература».

Успехи и неудачи «своих» авторов она неизменно принимала близко к сердцу. Помню, получил я от неё письмо с требованием немедленно послать свои книги на какой-то литературный конкурс. Дескать, с одним из его устроителей она уже обо мне говорила. Вопрос: для чего это было ей нужно?

Или – впервые прочла в рукописи стихи юной Марины Бородицкой после того, как Марина уже покинула её кабинет. И что же? Стремглав помчалась вниз с 11-го этажа, чтобы догнать нового, никому не известного автора и выразить ему своё восхищение. А как радовалась, «пробив» очередную подборку, считавшуюся непроходимой!

В недавнем видео-интервью «Эху Москвы» Григорий Кружков сказал: «Мне путь в детскую литературу открыла Соня Ивич»...

После краха советской империи моё общение с Софьей Игнатьевной надолго оборвалось. И вдруг обнаруживаю в американском журнале «Время и место» отрывок из её мемуаров «Как хорошо уметь читать!» и узнаю из него много интересного.

В июле 41-го года девочку-Зайца эвакуировали в Татарию, в Берсут, и определили в интернат. «Домашнее» дитя впервые лишилось родительской опеки. Тонула в Каме, из воды её вытащил Тимур Гайдар. По прибытии мамы и бабушки стала жить с ними в Чистополе...

Борис Пастернак. Чистополь, 1942; Соня Ивич – «Заяц»

Однажды в их дом является странный, ни на кого не похожий человек. «Мама показывает привезённую ею из Москвы пишущую машинку, отчего гость приходит в неописуемый, какой-то детский восторг». Он определённо нравится девочке. «Он не говорит, а гудит, слегка даже захлёбываясь: про пьесу, про машинку...Он выкладывает на кухонный стол газетный свёрток, извлекает оттуда стопку листков, покрытых крупной летящей вязью, просит их отпечатать...» Внезапно замечает девочку и спрашивает, как её зовут. «Никто никогда не зовёт меня Соней – только Зайцем или Зайкой. Мне кажется, что «Заяц» звучит солиднее, вроде имени-отчества, так и представляюсь гостю. Он не переспрашивает, не выказывает удивления, а, как взрослой, пожимает мне руку и говорит: «Рад с тобой познакомиться, Заяц».

«До листков, оставленных им, дотрагиваться не велено, но о тех, которые выскакивают из-под быстрых маминых пальцев, речи не было. Улучив момент, когда в комнате никого нет, беру верхний... и в тот же миг в моём сознании возникают две реплики:

Ей нет ещё четырнадцати лет.
В Вероне есть и матери моложе.

Лишь мгновение спустя догадываюсь, что я ПРОЧИТАЛА их!.. «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака стала первой книгой – точнее машинописью, которую я прочитала самостоятельно». Надеялась на счастливый конец. «Нет, всё кончилось плохо. Проплакала невесть сколько времени.

Когда Пастернак появился у нас снова, взамен «здрасьте» я сообщила ему укоризненно:

Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте,


на что он улыбнулся, выставив свои смешные зубы, но вздохнул, как мне показалось виновато.»

История эта имела продолжение. Дело в том, что муж Софьи Игнатьевны Константин Богатырёв не только тесно общался с Борисом Леонидовичем, но своё восхищение им «возгонял до космических ваысот». 21 марта 1960 года, за 70 дней до смерти поэта, супруги Богатырёвы были приглашены на завтрак к Ольге Всеволодовне Ивинской. Пастернак был оживлён и «по сравнению с чистопольскими временами необыкновенно красив». Намеренье англичан перевести и издать его ранние вещи комментировал с иронией: «Это ведь читать нельзя, это – не для людей. Это для рыб. Для аквариума». С ним происходило, видимо, то, что Л.С.Гинзбург назвала «отречением от дара неимоверных сочетаний, от чуда «Сестры моей – жизни», где всё замещает и объясняет всё».

Не успели Богатырёвы возвратиться домой, зазвонил телефон, и трубка заговорила голосом Пастернака: «Костя, лицо вашей жены кажется мне знакомым. Я ведь видел её? Ребёнком? В Чистополе? Её называли тогда...» - «Зайка?» - «Заяц» - поправил Пастернак...

В 1944 г. В Ташкенте Н.Я.Мандельштам почувствовала, что за ней следят. Нужно было спасать стихи поэта. По её поручению А.А.Ахматова привезла рукописи в Москву. В течение двух лет папка со стихами хранилась у Эммы Герштейн, а затем, как было сказано выше, в течение 11 лет хранилась у Ивичей. Навещая их, вдова поэта пополняла рукопись, восстанавив в памяти тексты или получив их от разных людей. Она была уверена, что не доживёт до того времени, когда имя их автора будет свободно произноситься в СССР. И Сергей Бернштейн, в библиотеке которого под обложками «Вопросов ленинизма» и учебников диамата хранятся «Воронежские тетради», письма Пастернака и продукция самиздата, не доживёт тоже. И Александр Ивич. «А вот она доживёт» - говорила, указывая на Соню. И, помедлив, добавляла: «Может дожить».


Сонечка Богатырёва
Это было в один из первых дней после смерти Сталина. В тот же день молодая девушка-студентка филфака университета Соня Ивич получила следующее письмо:

Уважаемая Софья Игнатьевна!
В Ваших руках находится единственный проверенный и расположенный в правильном порядке экземпляр стихов моего мужа. Я надеюсь, что после моей смерти Вам когда-нибудь придётся ими распоряжаться. Я хотела бы, чтобы Вы считали себя полной собственницей их, как если бы были моей дочерью или родственницей. Я хочу, чтобы за Вами было закреплено это право. Надежда Мандельштам.


Ещё работая в «Пионере», Софья Богатырёва начала публиковать материалы из отцовского «спецхрана», а также свои комментарии, воспоминания и эссе, связанные с ними. Стали приходить приглашения из европейских и американских университетов.

«Я оглянуться не успела, - писала она мне, - как стала профессором русской литературы в Америке. Поначалу летала взад-вперёд через океан, а потом муж (профессор Юрий Васильевич Езепчук, молекулярный биолог. – М.В.) стал работать в США».

И вот уже почти два десятка лет, сохранив российское гражданство, С.И.Богатырёва живёт в Денвере, столице штата Колорадо.

О ней пишут: эта женщина, рискуя попасть в ГУЛАГ, сохранила стихи опального поэта. Называют любимицей Ахматовой, музой Бродского. Утверждение насчёт Ахматовой считает преувеличением, хотя об общении с ней написала. Того, что Бродский посвящал ей стихи, не отрицает, о каких бы то ни было отношениях с ним умалчивает. Что касается ещё неопубликованных материалов из архива отца (связанных, например, с Ходасевичем, ОПОЯЗом, Шкловским, обороной Севастополя, в которой майор Ивич принмал участие, и пр.), то это, по её словам, не только драгоценное воспоминание детства и юности, но ответственность и работа на всю оставшуюся жизнь».

А вот строки из её письма, полученного мною вместе с поздравлением по случаю дня Победы: «Не успеваю справляться с литературными обязательствами, сижу как каторжник за компьютером. За 4 месяца нынешнего года подготовила 2 публикации К.Богатырёва, по просьбе российского издательства занимаюсь переводами бабушки (Полины Самойловны Бернштейн – М.В.), написала воспоминания о Елене Боннэр, подбираю иллюстрации для книги, куда входят работы дяди Сергея Бернштейна, и не нахожу времени для продолжения заброшенных воспоминаний о Викторе Шкловском и для ответов на письма. К тому же Славянская кафедра Денверского университета закатила грандиозное празднование моего 85-летия, что выбило из рабочего ритма...»

И правильно сделала, что закатила!
Количество обращений к статье - 1187
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Абрам, Иерусалим | 30.09.2017 13:45
Замечательное эссе, Марк! И героиня его суперинтересная, и время трудное, и стиль живой!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com