Logo
8-16 мая 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
20 Май 17
20 Май 17
20 Май 17
20 Май 17
20 Май 17
20 Май 17
20 Май 17











RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
«Безумных лет угасшее веселье…»
Михаил Копелиович, Маале-Адумим

Прочитав книгу воспоминаний Бориса Камянова «По собственным следам» * , я тотчас вспомнил пушкинскую «Элегию» (1830), начальной строкой которой озаглавил эти заметки. Конечно, этот стих больше относится к первой части книги («Россия»; правильнее было бы назвать эту часть «Советский Союз», ибо, когда Камянов репатриировался в Израиль, до развала Союза было ещё далеко), посвященной первым тридцати годам жизни автора.**

Вторая часть – «Израиль» – также напоминает «Элегию», её заключительную октаву. В самом деле: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;/ И ведаю, мне будут наслажденья/ Меж горестей, забот и треволненья:/ Порой опять гармонией упьюсь,/ Над вымыслом слезами обольюсь,/ И может быть – на мой закат печальный/ Блеснёт любовь улыбкою прощальной». Право, это как будто про Камянова написано, про Камянова израильского периода его жизни, который длится вот уже более сорока лет и, даст Бог, продолжится ещё долго и содержательно.

* * *

Борис Камянов был первым русским поэтом в Израиле, чьими стихами я заинтересовался ещё в 1992 году, так сказать, на заре своего пребывания на Земле Обетованной (я приехал сюда в 1990-м). И первая моя израильская статья о поэзии была посвящена поэтическому творчеству Камянова. Она опубликована в давно не существующей газете «Обозрение» в сентябре 1992-го. Спустя пять лет я написал и поместил в одном из приложений газеты «Новости недели» («Досуг») рецензию на новые стихи поэта, появившиеся после довольно долгого молчания и порождённые его новой любовью – к женщине, вскоре ставшей его второй женой. Наконец, в статье «Три оды Богу» («Иерусалимский журнал», №29, 2008) я уделил значительное место стихотворению Камянова «К величайшей вершине мира…» (1977; наряду с одой «Бог» Г. Державина и «Коктебельской одой» Б. Чичибабина). За творчеством Камянова я продолжаю следить до сего дня, тем более что с некоторых пор стал членом Содружества писателей «Столица», возглавляемого Борисом Исааковичем.

* * *

Есть воспоминания, которые страдают известной предвзятостью: по отношению к себе, любимому, со знаком плюс, к окружающим – со знаком минус. В своё время была написана (кем, не помню) пародия на стихотворение Евгения Винокурова «Мои друзья – загадка для меня…» (1961), в котором (стихотворении) былые друзья поэта укоряются автором: «Ровесник! А как будто бы папаша!/ <…> / Не с вами я. Я в возрасте другом!» А пародия кончается строчкой: «Мои друзья плохие. Я – хороший». Камянов, как правило, избегает таких преувеличений и преуменьшений. В большинстве случаев он отзывается о былых друзьях (былых, потому что иных уж нет, а те – далече) и коллегах с пиететом, порой переходящим в искреннюю любовь, и – главное – с ненатащенной благодарностью. Если ограничиться кругом не чужих мне имён, то, к примеру, Евгения Евтушенко он называет блистательным и признаёт, что такого, также незаурядного, поэта, к тому же одного из своих учителей), как Эдмунд Иодковский, затмевал талант творчески близкого ему Евтушенко.

В Михаиле Светлове – признаёт классика советской поэзии. Классик посетил поэтический семинар, который вёл Иодковский, и разругал всё, что прочитали в ожидании его реакции «семинаристы», в том числе и стихи Камянова. Тем не менее последний, вместо того, чтобы обидеться, посетовал на то, что за весь вечер Светлов ни разу не пошутил, «в то время как обычно разбрасывал вокруг себя жемчужины юмора горстями, как сеятель – зерно» (кстати, отличное уподобление).

О Зинаиде Палвановой, посещавшей тот же семинар, мемуарист отзывается как о всеобщей любимице и дорогой подруге, «с которой мы сейчас обитаем в Иерусалиме на соседних улицах»; весьма расположен и к её стихам – тогдашним (московским) и теперешним.

Борис Слуцкий становится у Камянова действующим лицом двух эпизодов. В первом воспроизводится телефонный разговор молодого стихотворца с мэтром, и последний предстаёт в нём любопытной фигурой. Он просит «дебютанта» тут же прочитать ему одно своё стихотворение и, прослушав его, выносит следующий «приговор»:
« – Вы человек талантливый, но полностью находитесь под влиянием Ходасевича. Вам необходимо избавиться от него и найти свою дорогу в поэзии».

Ответ Камянова вызвал у меня улыбку, относящуюся к самоуверенности и безапелляционности старшего Бориса: «Но, Борис Абрамович, – воскликнул я. – Да я ни одной строчки его не читал, как-то не попадалось».

Второй эпизод несколько амбивалентен. Привожу его целиком.

«В семьдесят третьем году, написав поэму “Похмелье”, я попросил у Бориса Абрамовича разрешение прочитать её на его семинаре.

– “Похмелье”, говорите? – спросил он, внимательно глядя на меня. – Антисоветчина, конечно?
Я кивнул – а что мне оставалось делать?..
– Не разрешаю! – отрезал он».

Что ж, в 1973 году Слуцкий был ещё вполне советским человеком¸ несмотря на то, что и сам писал «в стол» довольно рискованные стихи. Но он, разумеется (Камянов, я уверен, того же мнения), не пошёл бы «докладывать кому следует» об этой антисоветчине. Он нашёл более простой выход – отказать в чтении «сомнительной» поэмы на своём семинаре, чем, мне кажется, спас не только себя, но и неосторожного тёзку. (Замечательно, кстати, что оба Бориса имеют библейские отчества: Слуцкий – в честь праотца Авраама, Камянов – в честь Исаака, сына Авраама.)

Знакомство с Юрием Домбровским, коему и посвящена упомянутая поэма, начинается с «дискуссии» в пивбаре, но постепенно переходит в тесную дружбу – вплоть до того, что Юрий Осипович присутствовал на проводах Камянова в Израиль. Тут хочется добавить, что камяновская поэма по справедливости (а не вследствие комплиментарности по отношению к объекту посвящения) отмечена мэтром (в личном письме автору поэмы) как «крепкая, злая, нежная и беспощадная вещь, изложенная с великолепной поэтической логикой».

Теперь об истории, связанной с двусмысленным высказыванием Булата Окуджавы во время его выступления на вечере в «Театрон Йерушалаим», на котором присутствовал Камянов. Согласно его свидетельству, на этом вечере Булат Шалвович прочитал записку, адресованную ему одним из слушателей: «Что бы вы хотели пожелать народу Израиля?..»; ответ поэта (немедленный, подчёркивает Камянов) смутил скрытым осуждением Израиля: «Добиваться своего благополучия не за чужой счёт». Услышав это заявление, Камянов, в числе прочих «в разных концах зала», проголосовал ногами «против преподанного нам “урока нравственности”». Не ставя ни в малейшей степени под сомнение свидетельство мемуариста, я просто отказываюсь понимать, как мог такое заявить поэт, имевший репутацию чуть ли не юдофила, да ещё находясь в еврейской стране. Со своей стороны, могу засвидетельствовать, что ничего подобного не происходило на двух вечерах Окуджавы в другом помещении («Бейт-ха-ам»), состоявшихся в первой половине 90-х годов.

* * *

Ну, это всё советские (российские) реалии. Такой несоветский человек, как Камянов, рано или поздно не мог не задуматься над вопросом о репатриации. Несмотря на вполне понятные колебания (ведь русский же поэт!), решение было принято, и в тридцатилетнем с небольшим возрасте Борис отбыл в Израиль. Отъезд был крайне драматичным, ибо ему пришлось оставить и маленькую дочь, и мать, не готовую его сопровождать. И первое время Камянов испытал все «прелести» абсорбции в совершенно новой для него (как и для большинства из нас) социальной обстановке. Но как раз в это время у него случился новый творческий подъём: Борис сочинил немало потрясающих стихотворений, которые и сегодня сохранили свой «статус» поэтических шедевров. Короче говоря, судьба Камянова, такая зигзагообразная, в конечном счёте обратила к нему свой светлый лик.

Где-то (не у Камянова) попалась мне строчка: «Теряешь друзей – и находишь друзей». Потери связаны прежде всего с уходом старых друзей в мир иной. Это понятно: чем дальше в… возраст, тем больше дорогих утрат. Впрочем, бывает, что прежние дружбы (ну, не дружбы – приятельства) распадаются. Так случилось у Камянова со всеми нами уважаемым Натаном Щаранским, с которым ещё до его отсидки Борис приязненно контактировал в Москве. Я помню письмо Камянова Щаранскому в связи с уходом последнего в политику. Те несколько страниц книги, которые посвящены эволюции Щаранского в Израиле, заканчиваются следующим пассажем: «Никогда не забуду рукопожатий, которыми обменялись с одним из самых больших врагов еврейского народа за всю его историю (имеется в виду, конечно, Арафат. – М. К.) израильские лидеры Нетаниягу, Шарон и Щаранский. Произошло это позорище в поместье Уай-Плантейшн под Вашингтоном двадцать третьего октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года». Присоединяюсь к возмущению Камянова.

Что касается Ариэля Шарона, чья эволюция от победоносной полководческой деятельности до бесславного руководства псевдоправым правительством и реализации «плана размежевания» с Газой, во всех отношениях возмутительного и бесперспективного для Израиля (что творец этого плана безусловно понимал ещё на стадии его разработки и тем не менее воплотил в жизнь, наплевав на судьбы еврейских жителей анклава), то его (Шарона) автор книги совершенно справедливо заклеймил титулом палача Гуш-Катифа. Здесь уместно, пожалуй, привести высказывание Э.-М. Ремарка: «Власть – самая заразная болезнь на свете и сильнее всего уродующая людей».

Но, повторяю, и находишь новых друзей, хотя в зрелые годы такие «находки» далеко не так часты, как в юности, когда человек более открыт и контактен. (Камянов не исключение: в советский период у него было много друзей; о некоторых я уже говорил.) Одним из таких новообретённых друзей стал известный автор словарей и учебников иврита Абрам Соломоник. Этот немолодой человек («старше меня на два десятилетия», замечает автор книги) остаётся близким другом Бориса, несмотря на диаметральную противоположность их политическим взглядов. «Позиция Абраши была и остаётся неизменной: технологические успехи человечества скоро сделают райской жизнь на всей планете, и борьба идеологий сама собой прекратится, когда материальные потребности каждого человека будут удовлетворены». (Нечто близкое утверждает и марксизм.) Но, добавляет Камянов, «несмотря на бред, который время от времени несёт Абраша, человек он добрейший, преданный друг и талантливый учёный». Данный пример – свидетельство того, что дружеские отношения между людьми возможны и в столь экзотических случаях и, следовательно, того, что толерантность – великое благо, дарованное людям.

А ещё и любовь блеснула Борису улыбкою прощальной. Посвящённая ей глава книги получила пафосное название – «Эра Оры». Новая любовь вдохнула в поэта мощный творческий огонь, казалось, несколько поугасший в первой половине 90-х годов. Ещё в 1996 году он писал: «Живу с постылой (свободой. – М. К.) вот уже три года. / <…> / И не найти другой на этом свете». Но тогда же последовало и стихотворение «На вершине последней, невероятной любви…» И вдруг: «Высыхает последняя капля на дне – / След пролившейся ливнем любви ли, болезни ли…» Болезнь, как мне показалось, тут ни при чём. А «след пролившейся ливнем любви» – это очень много и по жизни, и по стиху (ле-ли-ли-лю). И кстати, мою упомянутую выше рецензию на новые в ту пору (и по содержанию, и по тональности) стихи Камянова я озаглавил всё той же полустрокой.

Идя «по собственным следам», Камянов пишет о себе иногда самокритично, особенно часто – со здоровым юмором. Так, на одной из первых же страниц книги, в главе «Детство», он замечает: «К взрослым свиньям я испытывал неприязнь, должно быть, генетического происхождения, но в отношении маленьких поросят генетика почему-то не срабатывала…».

Вообще юмор – характерная черта камяновских воспоминаний (как и многих стихов поэта). Вот он запомнил девочку, «которая читала что-то из классики, произнося при этом каждый глагол в два раза громче, чем остальные слова». Когда руководительница театральной студии, которую посещали и эта девочка, и мальчик Боря, спросила её, почему она это делает, та ответила: « – Наша русичка всё время повторяет Пушкина: “Глаголом жги сердца людей!”».

А это уже – из послешкольного возраста мемуариста: он был донором в советский период своей жизни и однажды подсчитал, что за всё это время он сдал тридцать четыре с лишним литра крови. «Когда я прикидываю, сколько в Москве юдофобов, в жилах которых течёт моя еврейская кровь, а они об этом и не подозревают, у меня сразу улучшается настроение».

Большая глава первой части книги – «В тупике» – это вообще сплошной юмор; достаточно прочитать выписки из трудовой книжки автора и комментарии к ним – обхохочешься.

Из той же главы. «В начале лета шестьдесят восьмого года я взял на базе (очередное место службы; Борис менял их чрезвычайно часто. – М. К.) отпуск и решил уехать куда-нибудь из Москвы…» В Тарусе он встретил свою первую жену, по матери еврейку, по отцу – русачку. Поехал в Серпухов – «знакомиться с её родителями и делать предложение…» Соседи родителей невесты говорили потом её матери:
« – Что ж Нинка-то такого выбрала – хоть еврей, а грузчиком работает, в телогрейке ходит и водяру жрёт, как наши мужики?»

Здесь это смешно, но по ассоциации вспомнилось мне горькое стихотворение Камянова, написанное ещё в Москве, – «Руси веселие есть питии и блевати…», в котором наличествуют такие самоукоризненные строки: «Где наша вера? Поиски? Идеи? / Пьют по-российски нынче иудеи»…

Во второй, израильской, части книги описан в общем-то совсем не смешной эпизод, приключившийся с Борисом во время недолгого пребывания в столице Румынии (по дороге в столицу Болгарии) – дело было в 1984 году. Камянов посетил бухарестскую синагогу, где с ним случился конфуз.

Вызванный к чтению Торы, он испытывал ужас, ноги подкашивались, «а в голове навязчиво крутилась одна идиотская фраза: "Ваш выход, маэстро!"». Вот эта самая фраза, ситуативно, может, и идиотская, всё же довольно характерна для Камянова, умеющего посмеяться над самим собой, – недаром он припомнил её спустя три десятилетия.

И последняя шутка из этого «букета» относится к вашему покорному слуге, о котором как о члене писательского содружества «Столица» сказано: «Критик и литературовед <…>, перед которым мы все трепещем…» Я долго смеялся, дойдя до этого места в книге «По собственным следам».

* * *

Теперь о другом. Читая чьи-то мемуары, невольно сравниваешь чужую жизненную обстановку со своей собственной. Тут иной раз обнаруживаются удивительные биографические совпадения. Вот, к примеру.

Отец автора родился в 1897 году и вступил в РКП(б) в 1920-м («дядя Боря ещё раньше»). Мой отец родился в 1895-м, а 97-й – год рождения его брата Михаила. Отец вступил в партию в 1920 году, а дядя Миша – годом раньше. У Камянова в годы Большого террора были расстреляны и дядя Боря, и другой дядя – Муля. То же самое произошло с моим дядей Мишей. Не совпало лишь одно: отца Камянова миновала чаша сия (он даже не арестовывался), а мой – просидел в следственной тюрьме восемь месяцев (1938-1939), после чего был выпущен в бериевском «встречном» потоке в 1939 году как не успевший дать так называемые признательные показания (т. е. оговорить себя).

Далее. «Два года (школьных – М. К.) я был отличником», а в дальнейшем «стал учиться похуже». По русскому же языку и литературе подросток Камянов получал неизменные пятёрки. Узнаю себя, с той лишь разницей, что столь же неизменные пятёрки я стал получать лишь с восьмого класса, когда в учебной программе появился предмет под названием «история литературы».

О преданности своих родителей идеям коммунизма Камянов пишет не раз. А о том, что они между собой не говорили на языке идиш, – в главе «Детство». В результате Борис вырос исключительно русскоязычным. У меня та же история.

И точно так же, как у Бориса, после хрущёвской «оттепели» и особенно после вторжения советских войск – только ещё не в Чехословакию, а в Венгрию (1956) – пошла на убыль моя ортодоксальность. Вот только возненавидел я этот режим раньше, чем Борис, – после свержения Хрущёва (1964) и первых, уже при Брежневе, попыток реабилитации Сталина.

И наконец, старшая дочка Камянова, Анечка, родилась в 1969 году. В том же году появился на свет мой единственный сын Дмитрий (Давид).

Как объяснить все эти совпадения? Чтобы быть случайными, их слишком много. Вспоминается известная шутка: первое приключение – случайность, второе – совпадение, третье – привычка…

Расхождений у нас с Борисом всё же намного больше. Первое из них касается атмосферы в школе. Я, будучи старше Камянова, в качестве школяра успел «захватить» ещё сталинские годы, и, тем не менее, в моей школе не было никаких проявлений юдофобии со стороны как учителей, так и администрации (среди учеников она, увы, имела место).

Я после окончания института (в Харькове) ни разу не менял место работы, полученное в результате институтского распределения. То же было и в Ленинграде, куда я переехал в 1966 году и где проживал до момента отъезда в Израиль в 1990-м. Борис же, как я уже упоминал, был «перелётной птицей», причём «перелёты» свои совершал независимо от сезона.

Литературные вкусы у нас с ним тоже не всегда совпадают. Так, он очень выделяет роман Л. Юриса «Эксодус», правда, оговариваясь: «Этому произведению, конечно, было далеко до вершин мировой прозы, но оно каким-то непостижимым образом пробуждало в душах даже таких закоренелых циников и скептиков, как я, любовь к еврейскому государству и желание служить ему и жить одной жизнью с его народом». Признаюсь, я, читая «Эксодус», подобных чувств не испытывал, хотя и не отношу себя к закоренелым циникам.

У Камянова после знакомства с иудаизмом не возникло желание поближе познакомиться с христианством. Я же впервые прочитал (ещё в Ленинграде) Новый завет, а так называемый Ветхий (т. е. ТАНАХ) – только в Израиле. Последний не отбил у меня охоту время от времени обращаться и к христианским источникам: ведь на них в основном зиждется русская культура, с которой я, видимо, связан более тесно, чем Камянов. (По этому поводу Борис мне сказал, что он тесно связан только с русским языком. Вольному – воля, но опять же язык в известном смысле является фундаментом всякой национальной культуры. Так что…)

Последнее моё несогласие с Камяновым касается сравнения «Иерусалимского журнала» с другими израильскими русскоязычными «толстяками» («Время и мы», позднее перекочевавшее в США, и «22») в пользу первого. Я полагаю, что в чём-то «ИЖ», может, и лучше, но в чём-то другом (в частности, в публицистике) уступает поименованным журналам. Впрочем, это моё мнение – не более того.

Хочу особо отметить излюбленную автором книги и почти всегда удачную игру слов. Вот два примера:
о репатриации Елены Аксельрод: «о Лене я тогда сказал, что она репатриировалась на свою историческую аксельродину»;
о себе: во время переездов по Негеву, где Борис находился вместе с другими «шлавбетниками» на артиллерийских курсах, – поскольку товарищи Бориса отказывались пить водку в жару, он называл своё приглашение им присоединиться к нему «гласом вЫпиющего в пустыне».

Наверное, ещё многое можно сказать об этой насыщенной мыслями и эмоциями книге. Но я ограничусь этими своими «заметками на полях» оной, комментариями к наиболее «зацепившим» меня эпизодам и размышлениям. Полагаю очевидным моё сродство с автором во многих (не всех!) пунктах его миросозерцания и творческого самоопределения.

  «Вести», 30.3.2017

*) Изд-во «Либерти», Н.-Й., 2015.
**) Сходство дополняет содержащееся в «Элегии» словосочетание «смутное похмелье»: само слово «похмелье» настолько важно для мемуариста, что он даже пытался его «ивритизировать».



Книгу воспоминаний Бориса Камянова «По собственным следам»
еще можно приобрести на сайте нью-йоркского издательства «Либерти»
https://libertypublishinghouse.com/shop/new-arrivals-ru/revisiting-my-footsteps-ru/
Количество обращений к статье - 497
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com