Logo
10-20 июля 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
22 Июл 17
22 Июл 17
22 Июл 17
22 Июл 17
22 Июл 17
22 Июл 17
22 Июл 17








RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Сага о моей семье , ч.4
Анатолий Цукер, Ростов-на-Дону

(Продолжение. Начало в «МЗ», №№ 538-540)

Ицуш

Немцы заняли Люблин 18 сентября, и вскоре начались аресты горожан-евреев. Первым делом забирали молодых людей – нужны были рабочие руки для строительства лагерей. Тысячи евреев были согнаны на сборный пункт, по сути – лагерь, обнесенный колючей проволокой и охраняемый полицейскими. Ицушу только исполнилось 17 лет, и он оказался одним из первых заключенных. Условия для жизни были нечеловеческие: наскоро построенные, продуваемые ветром бараки. Людей в них нагнали видимо-невидимо, количество заключенных намного превышало возможности построек. Всем не хватало места, и многие были вынуждены находиться под открытым небом в любую погоду. Приходилось стоять, днем и ночью, даже спать стоя. О еде говорить не приходится: вонючая баланда из отходов. Порядки были жестокие, лагерные: запрещалось петь национальные песни, обсуждать условия содержания, политические вопросы, а в условиях оккупации любой вопрос становился политическим. По громкоговорителю было сделано строгое предупреждение: попытки бежать бесполезны, беглецы будут пойманы и безжалостно расстреляны.

И, тем не менее, десять молодых людей, и в их числе Ицуш, тайно сговорившись, решились на побег. По условному сигналу они ночью перерезали колючую проволоку (ток по ней нацисты еще не успели пустить) и кинулись врассыпную, в разные стороны. Когда побег был обнаружен, началась погоня, сбежавших искали полицейские с собаками, прочесывали лес. Что произошло с остальными беглецами, Ицуш так и не узнал, но ему удалось скрыться: в отличие от преследователей, он с детства хорошо ориентировался в этих местах, знал каждую лесную тропинку. Он бежал на Юго-Восток, в сторону Львова – ему уже было известно, что там нет немцев, что туда вступили советские войска. Как известно, в результате соглашения между СССР и Германией, Львов только-только стал украинским городом и вошел в состав СССР. Начался невероятный хаос. Одни, спасаясь от немцев, бежали во Львов, другие, испытывая страх перед Советским Союзом, – в обратном направлении, из Львова в еврейский Люблин, не подозревая, что там происходит.

У Ицуша сомнений не было, он на себе познал все «блага» немецкой оккупации. Его путь лежал как можно дальше от порабощенной Германией Польши, как можно глубже в СССР. Во Львове была сформирована группа беженцев для работы на Юго-Востоке Украины – в Донбассе. Туда попал и Ицуш. Кто-то воспринимал это как репрессивный акт (еще бы! – беженцев-евреев отправляют работать в угольные шахты), он же – как спасение от неминуемой гибели. Кроме того, дорога в Донецк проходила через Киев, а там жила уехавшая из Польши десять лет тому назад тетя Хайка. Он знал ее адрес, с ней все эти годы велась переписка, и надеялся с ней увидеться или, по крайней мере, связаться.

Ицуша определили работать проходчиком в забое донецкой шахты. Он впервые взял в руки кирку, отбойный молоток. Труд был тяжелый, изматывающий, но не был унизительно-каторжным: юноша видел рядом с собой таких же ребят, шахтеров, добровольно делающих свое нелегкое дело, – это была просто трудная мужская работа. И он старался выполнять ее честно и добросовестно. Его старания были замечены начальником смены, и Ицуш получил «повышение по службе»: его назначили машинистом состава вагонеток. Эта работа была не столь изнуряющей и юноше даже нравилась.

Из Донецка Ицуш написал подробное письмо Хайке в Киев обо всех происшедших с ним событиях. Когда моя мама получила это письмо, она была потрясена: маленький Ицуш, которого она оставила в Люблине пятилетним мальчиком, работает шахтером под землей! Это невозможно! Мальчика нужно срочно спасать. Начались долгие переговоры с руководством Донецкого угольно-добывающего предприятия, были подключены все знакомые, и в итоге, не знаю, каким образом, но удалось договориться о переводе Ицуша ближе к Киеву. Мама хотела, чтобы племянник жил у нее – у родителей была просторная комната в большой коммунальной квартире на шесть соседей в самом центре Киева, на улице Малой Васильковской (ныне Шота Руставели) в районе знаменитой Бессарабки, – но беженцам, не имеющим советского гражданства, не разрешалось проживать в столичных и областных центрах. Тогда было найдено другое решение. В течение нескольких лет из поселка под Киевом по выходным приезжала молочница, у которой мама покупала домашнюю сметану и молоко. У нее был сын, поступивший в институт в Киеве, и надо было решить вопрос с его проживанием. Женщина обратилась за помощью, и у мамы тут же созрел план, своего рода бартер: пусть сын молочницы живет у нее в киевской квартире (комнату можно перегородить ширмой), а та в обмен возьмет к себе Ицуша.

Таким образом, к концу осени 1939 года мой двоюродный брат оказался под Киевом. Там же в поселке была бумажная фабрика, куда Ицуш устроился рабочим-сортировщиком. Каждые выходные он приезжал в Киев к моим родителям, которые были ему всегда рады, к его приезду мама готовила обед, – словом, после всех испытаний жизнь наладилась. Но ненадолго – 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. В первый же день на рассвете десятки немецких бомбардировщиков сбросили на Киев бомбы. Меньше чем через месяц немцы подошли к городу вплотную, надвигалась оккупация. Киностудия, где работали родители, срочно эвакуировалась в Новосибирск. К величайшему маминому расстройству, взять с собой Ицуша не было никакой возможности. Проводив тетю Хайку с семьей, юноша остался один, без поддержки – нужно было срочно выбираться из Киева и, как можно дальше от него. Второй раз попасться в фашистские лапы было недопустимо и страшно.

Помог случай. На одной из улиц Киева Ицуш случайно увидел, как грузится эвакуируемая семья. На это нельзя было не обратить внимание: в то время как отъезжающие вынуждены были брать с собой самое необходимое, здесь в большую грузовую машину заносилось все – ковры, мебель, даже пианино. Явно уезжал какой-то крупный партийный или НКВДешный начальник. Мой предприимчивый двоюродный брат поинтересовался, не нужна ли его помощь в качестве грузчика, и получил утвердительный ответ – предстояло еще перегрузить весь этот «скарб» в товарный вагон, отправляющийся куда-то вглубь страны. И Ицушу было сделано встречное предложение: не согласится ли он ехать с эвакуируемыми, чтобы помочь им разгрузить вещи и доставить их к новому месту жительства. Это было несказанное везение в прямом и переносном смыслах: его везли в Ташкент. Там после завершения всех разгрузочных работ с ним быстро и без лишних вопросов (например, где он будет ночевать?) распрощались, и он остался один в чужом незнакомом городе без жилья и документов.

Выход был найден радикальный: он пошел в военкомат, представился Изиком Готлибом (фамилия его отца), сказал, что он эвакуирован из Киева, что ему 18 лет, что в дороге он потерял документы, просит записать его добровольцем для службы в Красной армии и отправить на фронт. Ему поверили, вскоре он был зачислен в пехотные войска и отбыл к месту боевых действий Западного, а позже Первого Украинского фронта. В составе этих войск Изик прошел всю войну, прошагал пол-Европы, участвовал во многих сражениях, имел ранения и лежал в госпитале, был награжден орденом Отечественной войны и медалями. День Победы он встретил в Праге.

На фронте он познакомился с санитаркой Любой – украинской девушкой из Харькова, полюбил ее. Демобилизовавшись, он приехал к ней в Харьков, вскоре они поженились, и у них родился сын Валера. Дальнейшая их жизнь складывалась счастливо. Изик получил экономическое образование, начал работать на крупном харьковском заводе, уверенно поднимался по карьерной лестнице, дослужившись до должности главного бухгалтера огромного предприятия, что гарантировало ему вполне обеспеченную жизнь, тем более по советским меркам. За годы, прошедшие с момента вынужденного отъезда из Польши, он стал абсолютно советским человеком. Он воевал за эту страну, у него здесь была семья, было много друзей, в том числе боевых, и об отъезде из Советского Союза он даже не помышлял.

С Ицушем. Виннипег. 1989

Много лет спустя, уже в конце 80-х годов, когда я был у Изика дома в Виннипеге (там он опять стал Ицушем), я видел реликты его военной молодости, к которой он по-прежнему относился с ностальгической нежностью, видел большое количество грамот и поздравлений, что он ежегодно 9 мая получал от Советского посольства в Канаде. Он так же живо интересовался всем, что происходит в Советском Союзе, регулярно читал русскоязычную прессу, радовался перестройке, следил за бурными заседаниями Верховного Совета, знал поименно всех государственных деятелей, одобрял «архитектора перестройки» Александра Яковлева, критиковал Егора Лигачева – словом, жил жизнью гражданина СССР.


Люба и Маля


Судьба его ближайших родственников складывалась по-другому. Мать – Люба – с отчимом и двумя младшими братьями: Биллом и Беном (одному было девять лет, другому – шесть) – тоже бежали от немцев. Сначала они попали в Варшаву, которая еще не была занята фашистами. Город оборонялся, но немецкие самолеты его непрестанно бомбили. Место, где поселилась Люба с семьей, было особенно опасно: поблизости находились крупные промышленные предприятия – постоянные объекты для бомбежек. Тогда Люба, опасаясь за жизнь детей, временно отвела их к своей приятельнице, которая жила в отдаленном и относительно безопасном районе Варшавы. Но на следующий день начался массированный налет на город: летели десятки самолетов, взрывались бомбы, со всех сторон стреляли зенитки и пулеметы. Ужас охватил Любу, когда по радио сообщили, что самолёты люфтваффе бомбили район, где находились ее дети. Сломя голову, она побежала туда (транспорт не ходил) и то, что она увидела, врезалось ей в память на всю жизнь. Дом, где жила ее приятельница, был разрушен, под обломками лежали искореженные тела. Люба искала своих детей, искала долго, среди живых и мертвых, но тщетно…Убитая горем, она поплелась домой.

А тем временем Билл и Бен, которые играли на улице и чудом успели спрятаться от бомбежки в каком-то укрытии, счастливо спаслись и, когда воздушная атака окончилась, взявшись за руки, пешком пошли на другой конец города домой к родителям. Когда мать вернулась домой, они уже были там. Увидев своих детей живыми, она потеряла сознание. До этого жгучая брюнетка Люба за один день стала полностью седой. Ей было 39 лет.

В 20-х числах сентября 1939 года Варшава была занята немецкими войсками. К этому времени семья Любы уже была на советской территории Польши. Оттуда их и еще тысячи беженцев направили в Казахстан, в район Караганды, так называемого Карлага.

Казахстан в 30-е годы превратился в огромный тюремно-лагерный застенок. В республике были созданы десятки структур ГУЛАГа. Карагандинский лагерь (Карлаг) был крупнейшим из них. В нем содержались как уголовники, так и политзаключенные. Узников использовали в качестве дармовой рабочей силы: основной их деятельностью была добыча камня для строительства автодорог, причем все работы производились вручную. В поселки вокруг Карлага в предвоенные и военные годы стали так же насильственно переселять депортированных немцев, чеченцев. Сюда же были сосланы евреи-беженцы из Польши. Они не были заключенными, но условия их жизни мало чем отличались, а в чем-то были даже более бедственными: ни крова, ни денег, ни работы. Люди обосновались в бараках, на чердаках, в чахлых лачугах. В таких условиях оказалась и Люба с семьей. Нужно было выживать. Выполняла любые работы. Питались, чем придется. Детей подкармливали заключенные – у них, в отсутствии семьи, при виде маленьких пацанов просыпались отцовские чувства. Понятно, что отношение Любы к принявшей ее Стране Советов диаметрально отличалось от того, как относился к ней ее старший сын Ицуш, для которого она стала второй родиной. Для Любы СССР и в дальнейшем ассоциировался с репрессиями, лагерями и заключенными. Другого Советского Союза она не знала.

В СССР бежала и младшая из сестер Цукер – Маля, и ей пришлось пройти через советскую ссылку и лагеря. Она оказалась в Коми АССР, под Сыктывкаром, на лесоповале. Коми по праву считается одним из самых больших «островов архипелага ГУЛАГ» и в истории создания гигантской системы исправительно-трудовых лагерей занимает особо «почетное» место. Не случайно именно здесь в 1956 году (когда система ГУЛАГа еще действовала), был установлен первый во всем СССР памятник жертвам лагерных репрессий. Маля, как и все сосланные беженцы, была не заключенной, а вольнонаемной, но это сложносоставное слово правильнее в данном случае было бы взять в кавычки, особенно его первую половину. В лагере она вольно провела четыре года – с 1939 по 1943. Освоила профессию младшего медработника, работала в лагерной больнице.

Весной 1943 года глава польского правительства в изгнании, находившегося в Лондоне, Владислав Сикорский обратился к Сталину с просьбой об освобождении из лагерей польских беженцев и предоставлении желающим возможности покинуть СССР. Сталин дал добро, бюрократическая машина закрутилась, и осенью того же года Маля оказалась на свободе. Уезжать можно было только на Восток – на Западе шла война – и Маля определила для себя маршрут. Уже более 15 лет она не видела Хайку – с момента ее отъезда из Польши. Она знала, что сестра с семьей находится в эвакуации в Сибири, приняла решение увидеться с ней и направилась в Новосибирск.

Дорога была нелегкой. Нужно было преодолеть расстояние почти в три тысячи километров. Поезда ходили плохо. Денег не было, советского паспорта тоже. Ехать приходилось на перекладных, чуть ли ни на каждой станции менять поезда, просить проводников о помощи, пользоваться товарниками. Она надеялась только на добрых людей, которые ей, действительно, оказывали помощь. В годы, когда везде было много горя, люди, как правило, помогали друг другу, доброта, совесть, взаимопомощь были в ходу. Дорога из Сыктывкара до Новосибирска заняла около месяца. Там уже была зима. Ночью пешком по заваленному сугробами незнакомому городу Маля добралась до района Закаменки, где с трудом нашла деревянную развалюху, среди множества таких же, в которой проживала семья ее сестры.

Так в начале декабря 1943 года после долгой разлуки встретились две сестры. Для мамы появление Мали в Новосибирске было потрясением. Она с трудом ее узнала, ведь тогда, в 1927 году ей было всего семь лет. Жаркие объятия тут же были Малей остановлены: она попросила немедленно дать ей возможность вымыться – ее голова и тело после долгого и трудного «путешествия» были поражены вшами.

Когда сестры встретились, мама была на втором месяце беременности и, как я и предполагал, собиралась от нее избавиться: условия для пополнения семьи были явно неподходящие. Хайка рассказала об этом Мале, которая стала умолять сестру оставить ребенка: ведь его рождение, когда вокруг столько несчастий, – это подарок Божий, добрый знак. Мама согласилась, и в итоге родился я. Поэтому я считаю Малю своей второй мамой. Когда я, будучи в гостях в Виннипеге, жил у нее, она и вправду проявляла обо мне нежную материнскую заботу, следила, что и как я ем, достаточно ли чистые у меня майка и шорты. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, это было до слез трогательно.

С Малей. Виннипег. 2002

Жить в Новосибирске Маля не могла – у нее не было советского гражданства, но она устроилась в поселке под Новосибирском медсестрой (пригодился лагерный опыт), часто наведывалась в город закупать медикаменты, в выходные приезжала просто в гости. В Новосибирске в годы войны была интенсивная культурная жизнь, и Маля со своей, к тому времени пятнадцатилетней, племянницей Надей, с которой они очень подружились, ходили на концерты и спектакли. В 1946 году Маля покинула Советский Союз, так и оставшийся для нее чужим. Русский язык она забыла напрочь, помнила лишь отдельные слова, поэтому общались мы с ней на моем плохом английском.

Меер

Меер свое «хождение по мукам» начал с Луцка. Будучи до начала войны столицей Волынского воеводства, Луцк в 1939 году, в ходе раздела Польши, оказался занятым советскими войсками и вошел в состав УССР. Бежать от немцев, чтобы попасть в зону «советской оккупации», на территорию Советского Союза в планы Меера не входило (хотя он и понимал, что другого пути пока нет): негативное отношение к России – СССР сложилось у него задолго до начала войны. Он еще помнил, как в годы его далекого детства евреи спасались в Избице от российских погромов, помнил и то, как в Первую мировую войну семья убегала от русской армии, вошедшей в Польшу и бравшей евреев в заложники за сотрудничество с немцами. Знал он и о репрессиях в СССР, об аресте в Москве Марии Фрумкиной (литературный псевдоним Эстер) – еврейской публицистки и общественного деятеля, связанной с Бундом и движением «Цукунфт», в котором участвовал и Меер (умерла она в 1943 году в том самом Карлаге, где находилась в годы войны и Люба).

В Луцке собралось большое число беженцев, среди которых Меер встретил немало своих знакомых и друзей. Впервые он увидел там и нацистов – немецких офицеров со свастикой на рукаве. Это была делегация, которая приехала в Луцк обсудить с советскими властями вопрос, как организовать возвращение беженцев. В городе началась регистрация евреев, желающих вернуться домой. Им было сообщено, что между советским и немецким руководством заключено соглашение об обеспечении их полной безопасности, и для тех, кто хотел бы вернуться к своим территориям, будет предоставлен специальный поезд. Многие этой агитации поверили: очень хотелось снова оказаться дома. Меер рассказывал Шеве, как он встретил на вокзале близко знакомую ему семью, направлявшуюся домой в Люблин, и уговаривал их не делать этого. Но в ответ он услышал: «Нет, мы должны вернуться». Впоследствии все они, как и другие возвратившиеся, погибли.

Дальнейший путь Меера лежал во Львов, где он встретил Малю и готовящегося к отправке в Донецк Ицуша, встретил и своих товарищей по Бунду. Но оставаться в городе надолго было опасно: здесь его многие знали как бундовца, а отношение коммунистического режима, установившегося во Львове, к членам этой организации Мееру было хорошо известно. Только что был арестован его друг, один из лидеров Бунда Эммануэль Шерер. Поэтому, убегая от немцев, нужно было еще бежать и от русских.

Меер решает ехать в Вильно (впоследствии Вильнюс), который был в это время столицей самостоятельной Литовской Республики, вышедшей из состава Польши, но еще не присоединенной к СССР. Правда, для того, чтобы туда попасть, нужно было пересечь советско-литовскую границу. Меер слышал, что сделать это не сложно, что с литовской стороны граница охраняется слабо, и в ночное время перейти ее не составит труда. И все же не обошлось без эксцессов. Его и еще несколько десятков человек задержали советские пограничники. Всех разместили в большом пустом доме и наутро по одному стали вызывать в штаб-квартиру на допрос. Никто не знал, что их ждет: то ли они будут отправлены обратно, то ли арестованы. Однако на этот раз все сложилось вполне удачно: пограничники-красноармейцы оказались на редкость дружелюбны. Проверив у всех документы, они сами вызвались сопроводить беженцев до границы и даже дали ряд полезных советов: идти дальше небольшими группами, дождаться двух часов дня, когда литовские пограничники уходят на обед и в это время граница, практически, пуста, а добравшись до леса бежать по одному врассыпную.

Выполнив все указания, Меер благополучно оказался на территории Литвы, а с приграничного поселка автобусом доехал до Вильно. Там уже была целая группа бундовцев из Польши, функционировал Еврейский комитет труда, который был готов к приему беженцев, действовал еврейский литературный клуб, собиравший писателей и поэтов на идиш, работали Еврейский научный институт, Еврейская филармония, Еврейский музей. Вильнюс был своего рода интеллектуальным центром европейского еврейства. Меер оказался в родной для него среде. В общежитии образовался дружный коллектив, в веселой компании встретили новый 1940 год, устроили костюмированный праздник.

В часе езды от Вильно находился, наверное, самый еврейский город Литвы – Вилкомир (Укмерге). Там жили богатые евреи, имевшие виллы, и несколько таких вилл они предоставили беженцам. Меер с группой из шестнадцати человек, товарищей по Бунду, поселились там. Они находились под опекой Еврейского комитета труда, который выделял им деньги, продовольствие. Заботу о беженцах проявляли и литовские евреи, снабжая их продуктами, вещами, на Пейсах приносили мацу, вино, угощения. Была весна, конец апреля, жизнь налаживалась, входила в нормальную, спокойную колею. Но так продолжалось недолго – до лета 1940 года.

В начале лета город пришел в смятение: на улицах появились танки, и солдаты в красноармейской форме. По договору с Германией советские войска заняли Литву. 3 августа 1940 года она вошла в состав СССР. Меер понял: настало время снова собираться в путь. Литовские коммунисты знали, что он и его друзья – бундовцы, его могли в любой момент выдать новой власти. По городу поползли слухи, что русские готовят вагоны для депортации всех беженцев в Сибирь. Меер сталкивался с подобным уже во Львове, поэтому слухи выглядели вполне правдоподобно и только усиливали желание как можно скорее покинуть ставшее небезопасным литовское прибежище. Откуда-то он узнал, что консульство Японии, находящееся в Ковно (Каунасе), начало выдавать транзитные визы евреям. Действительно, в японском городе Кобе был создан Комитет для приема беженцев. Еврейского населения в то время в городе было немного, всего порядка тридцати семей, но они обладали большим влиянием, в том числе на миграционные службы Японии. Ими были подготовлены квартиры для временного поселения бежавших из Европы евреев. Такой ход событий Меера вполне устраивал. Он отправился в Ковно на прием к консулу, и в результате сложных «дипломатических переговоров» получил желанную визу. Для того, чтобы оказаться в Кобе, он должен был преодолеть расстояние свыше 10 000 километров: проехать по железной дороге весь Советский Союз от западных границ до Владивостока и переплыть Японское море. Но все это Меера не пугало – ведь это был путь к свободе. Больше пугала необходимость посещения Литовского управления НКВД для получения разрешения на проезд до Владивостока.

Попасть на прием к начальнику Управления (Меер запомнил его фамилию – Скоблин) оказалось сложнее, чем к японскому консулу. К нему скопилась огромная очередь желающих выехать из Литвы. Люди стояли по нескольку суток, днем и ночью. Потом ждали документов. В ноябре Меер получил необходимое разрешение с предписанием выехать за пределы СССР до конца 1940 года. Путь до Владивостока занял три недели. Длительная остановка была в Москве: нужно было ждать восточный экспресс, который ходил редко. Меера и его попутчиков поселили в гостинице «Интурист» в самом центре, недалеко от Красной площади – они же были иностранцы. Гуляли по декабрьской заснеженной Москве, рассматривали станции метро, поражавшие своей величественностью, побывали на спектакле Михоэлса, посетили Третьяковскую галерею. Но напряжение долгого ожидания не отпускало, не покидало чувство страха, что из страны могут не выпустить. Даже когда оказались в поезде, и он тронулся, все понимали, что возможностей «задержаться» где-нибудь в Сибири предостаточно. Об этом напомнил Мееру ехавший с ним в том же вагоне Владимир Коссовский (настоящее имя Нахум Левинсон, 1867 – 1941) – один из основателей и идеологов Бунда, знавший российские тюрьмы и ссылки не понаслышке. Лишь когда поезд прибыл во Владивосток, беженцев погрузили на небольшое японское суденышко (на нем разместилось около 300 человек), и корабль отплыл, все вздохнули с облегчением, а хасиды стали петь и танцевать.

В Кобе беженцев ждали, в порту их встречали сотни людей. Для них было приготовлено жилье, питание. После пережитых испытаний в окружении полных доброжелательности жителей города, в атмосфере красочной японской природы Меер чувствовал себя, как во сне. Жизнь была похожа на сказочную мечту. Но нужно было возвращаться к реальности: в Японии по транзитным визам возможно было только кратковременное проживание. В качестве постоянного Меер определил для себя Шанхай.

Во время Второй мировой войны Шанхай стал убежищем для жертв Холокоста, спасающихся от фашистов. На въезд в него не требовалось виз. Евреи Германии, Австрии, Польши и других стран Европы хлынули сюда, образовав общину в несколько десятков тысяч человек. Для многомиллионного Шанхая это было не так уж много, но в городе закипела еврейская жизнь: образовывались школы, библиотеки, всевозможные клубы и кружки, издавались газеты и журналы, было создано представительство Еврейского национального фонда. Правда, и сюда со временем добралась нацистская рука. Правящие городом японские оккупационные войска, выполняя требования германских властей, создали в Шанхае в 1943 году гетто и переселили в него всех беженцев. Но при этом условия нахождения в нем евреев были вполне приемлемыми: они жили в обычных домах, границы их проживания были обозначены только на карте, заграждений, изолировавших гетто от остального города, не существовало. Обитателей гетто снабжали продуктами, лекарствами. Японцы не создавали для евреев особых ограничений, не препятствовали работе больниц, пекарен, мастерских, что позволяло им вести нормальный образ жизни.

Окончание следует
Количество обращений к статье - 1296
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Гость | 08.02.2017 10:02
Прекрасный исторический очерк! Спасибо автору.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com