Logo


Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!


RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Беньямин Кругляк – на страницах
«Еврейской старины» Дубнова

КНИГА В CТАРОЙ ОДЕССЕ

Этот город в конце Х1Х и в начале ХХ веков славился своими литераторами, книгоиздателями и удачливыми экстернами. Среди известных провинци­альных издателей юга России начала XX века был одесский книготорговец и издатель М. С. Козман. В 1899-1904 годы "Книгоиз­дательство М.С. Козмана" в Одессе выпустило около пяти­десяти книг и бро­шюр общим тиражом около двухсот тысяч экземпляров. А в течение десяти лет было издано около 230 наименований по всем разделам учебных про­грамм школ и гимназий. Издательство Козмана приобрело и  другое направление - сугубо просветительское, и стало ориентироваться на экстернов, т.е. на тех, кто не получил по разным причинам среднего образования и поэто­му не имел права поступать в высшую школу.
 «Одесский экстерн» - это особый социально-психологи­ческий тип: еврей­ские юноши, которые из-за процентной нормы не могли поступить в гимназии. Кроме того, многие родители из-за религиозно-бытовых причин ограничивали образование сво­их детей еврейской религиоз­ной школой-хедером или иешивой (религозное училище). Те, кто пытался по­лучить экстерном аттестат зре­лости и диплом, приезжали из разных местечек и городов в Одессу. Жили они в нечеловеческих условиях, многие голодали. Об их тяжелой доле поведал жур­нал "Еврейская старина".  Издательство М. Козмана стало выпускать для "борода­тых экстернов", как их назвал И. Бабель в своем рассказе "Ди Грассо", задачники по матема­тике с решениями, облегчен­ные самоучители по русскому и иностранным языкам, краткие конспекты по истории, литера­туре и т.д. Такие издания по­могли многим экстернам впоследствии стать учителями, врачами,журналистами или присяжными поверенны­ми, что являлось предметом нх мечтаний.
 Литературный ренессанс и тяга к образованию в те незабываемые годы - всё это  может послужить хорошим примером для наших современников.

Беньямин Кругляк       

О ЖИЗНИ ЭКСТЕРНОВ В ОДЕССЕ

Посвящается "дедушке" еврейской литературы
Менделе Мойхер-Сфориму

Это было в 1896 году - достопамятный год в моей жизни, время моего "бегства" из провинции в "просвещенную Одес­су". Бежал я не от кары властей за преступление, а от власти своего собственного семейного очага, в состав которого вхо­дили: родители мои, молодая жена и дитя. Мне, мужу и отцу, миновало тогда 19 лет. До "брачного года" (18 лет) я денно и нощно занимался Талмудом и прослыл в своем городке "илуем"(знатоком – ивр.). Ради моей "учености" меня охотно "купили", запрягли в семейный воз и велели тащить его; другими сло­вами - меня, неопытного, никчемного, заставили вооружить­ся "канчуком"(палочка для битья) и меламедствовать (учить) вопреки моему желанию.

 Но вот хлынули в мою юную голову свободные эпикурей­ские мысли, я начал тайно сноситься с местным вольнодумцем - "зятем" (так звали у нас приехавшего к нам зятя на­шего "гвира"), получая у него новые еврейские книжки и даже "ха-Мелиц". Тогда я почувствовал, что "там" другой мир, светлый, радостный.

 "Превращенный", вылетел я из оболочки и прилетел прямо в Одессу. Из "ха-Мелиц" я узнал, что в Одессе функционирует учреж­дение под именем "внешкольная комиссия при Обществе распространения просвещения между евреями", ставящее себе целью поддерживать "ломоносовцев" - взрослых самоучек. Следует заметить, что тогда целыми группами, из раз­ных местечек юго-западного края, стекались "бородатые ученики" в Одессу для получения образования или создания своей карьеры. "Удастся сделаться доктором - очень хоро­шо; нет, то хоть окончившим учителем, - мечтали "ломоносовцы". Ведь учительство - тоже интеллигентная, сво­бодная профессия: сидишь без шапки и преподаешь в "клас­се"; можешь одеваться по последней моде, никто тебе и слова не скажет; не то что меламед в ермолке, в грязном хедере". Носились слухи, что одесские просвещенцы особенно охотно принимают под свое покровительство иешиботников, знающих Талмуд и еврейскую литературу. Таковым немедленно дают пособие, снабжают их всеми нужными учебниками, нанима­ют студентов-учителей — словом, живи себе припеваючи на всем готовом, и не в Касриловке, а в богатой Одессе: только учись и "просвещайся".


Слева – обложка книги Б. Кругляка об экстернах;
справа – Б. Кругляк с сыном Абрамом

 Но каково было мое разочарование по прибытии в Одес­су, когда моим глазам представилась следующая картина. Около сотни молодых людей с бородами, а некоторые еще с длинными пейсами, столпились во дворе одесской "Деше­вой кухни" вокруг одной низенькой, толстенькой фигуры с трубкой во рту. То был популярный в Одессе радетель про­свещения, старичок Жвиф, или, как учащиеся звали его, "де­душка Жвиф".

Дело было перед обедом. Жвиф держал в ру­ках кучу билетиков на получение бесплатного обеда в кух­не и раздавал их осаждавшим его учащимся, а изголодавшие­ся молодые люди стремительно пускались в кухню, чтобы захватить место и выгодную порцию. Первые забирают луч­шие порции - так говорили опытные клиенты кухни. Я тут же поговорил с успевшими пообедать о цели своего приезда и, к моему прискорбию, услышал от них одни проклятия: про­клинали они самих себя, проклинали одесских распространи­телей просвещения и т. п. Только о старике Жвифе они гово­рили с благоговением, как о своем спасителе от голодной смерти. И действительно, дедушка Жвиф помимо Общества просвещения часто обходил одесских благотворителей, со­бирал пожертвования (сам он был бедняк) и таким путем один кормил массу учащихся даровыми обедами. Значитель­ная часть учащихся жила целые сутки исключительно одним жвифским обедом.

Прошла весна. Наступило лето. "Просвещенцы" разъеха­лись на дачи — наслаждаться такой жизнью, о которой мы, голодные, и представления не имели. А на дверях канцеля­рии Общества красовалось объявление, что в летнее время комиссия будет заседать и принимать просителей из внешколь­ных учащихся только по пятницам. И вот по пятницам канце­лярия осаждалась "ломоносовцами". Члены комиссии, быва­ло, выслушивают их просьбы, а иногда, будучи в хорошем расположении духа, предлагают просителю вопросы по рус­ской грамматике - новой для него науке, поправляют его ошибки и неправильности произношения русских слов; при этом внушают ему правила приличия, что, мол, некрасиво носить такие бороды, а тем более - пейсы: ведь здесь не Касриловка, а Одесса.

Выслушивая все это на голодный же­лудок, учащиеся с возмущением заявляли, что уже нет мочи больше терпеть, что им придется вернуться домой, к своим очагам, и махнуть рукой на просвещение. Но "распространи­тели" наши не обращали на подобные заявления никакого внимания и все откладывали наше дело из недели в неделю: то нет того члена комитета, то другого, то у них на очере­ди теперь более важные вопросы - "школьные дела", о суб­сидируемых ими училищах, о плате за правоучение студен­тов в университете и т. п.

Так мы околачивались почти все лето. Наш кружок стал понемногу редеть: менее стойкие духом учащиеся стали уез­жать на "учительский промысел" - большей частью те, кото­рые обладали еще из дому некоторыми первоначальными знаниями по русскому языку и, главное, красивым почер­ком. Такие учителя охотно приглашались в деревни к еврею типа старого "арендатора", который требовал, чтобы его сына обучали Библии, Талмуду и русскому языку (писать красиво адрес на письмах, вексель и т. п.), а также "по-не­мецки". Учителя подобного типа, посредством специальных маклеров, находили такие должности без всякого труда. Вот на такие-то занятия пошла значительная часть наших "ломоносовцев". Правда, тут еще действовало и то, что эти не­счастные получали письма от своих жен, оставленных без всяких средств и вдоволь наголодавшихся, с требованием "выкинуть дурь из головы", бросить учение и взяться за дело - "зарабатывать на хлеб". Но учащиеся, особенно терпеливые, в том числе и я, решившие во что бы то ни стало достичь на­меченной цели, продолжали свою мученическую жизнь стойко и мужественно.

Каждую пятницу ходили мы в канцелярию просвещенскую. Обыкновенно обращались мы к младшему писарю с вопросом, кто принимает сегодня. Этот направлял нас к "старшему". Последний давал нам неопределенные ответы или же кричал, что мы невежливы, вторгаемся во "внутренние покои", не даем людям работать, и приказывал нам терпеливо ждать. Тогда, бывало, оставляем канцелярию и принимаемся измерять одесские улицы, считать плиты мос­товой: бродим как тени. Затем снова возвращаемся в канцеля­рию – авось, кто-нибудь из членов уже явился на заседание и "о нас сегодня заговорят". Вот мы уже опять, как в прошлую пятницу, заглядываем в щели дверей зала заседания, а сердце щемит больно, и из груди вырываются вздохи.

Одно нас еще предохраняло от полного упадка духа: это наше братское един­ство, теплое отношение друг к другу, установившееся у нас, учащихся. Этой солидарностью мы держались и вопреки "про­свещенцам" остались в Одессе.

Раз в одну из пятниц расхаживаю я в коридоре просвещен­ской канцелярии. Вижу: идет мимо меня человек высокого роста, с приятным лицом, выражавшим благородство и доб­роту. Этого человека я не знал, но какая-то сила потянула меня к нему. Несмотря на свою робость, я решился подойти к нему и, подавая ему руку, поздоровался с ним. С особой любезностью спросил он меня, не учащийся ли я. "Да, - от­ветил я по-древнееврейски, - и мне кое-что снится...". Улыбка на его добром лице ободрила меня, и я излил перед ним свою душу: рассказал о всех наших мытарствах в течение несколь­ких месяцев. Я сообщил ему также, что я отлично знаю Тал­муд и древнееврейскую литературу. Господин внимательно выслушал меня и, пожав мою руку, сказал: "Крепитесь и мужайтесь, молодой человек: недалек час, и вы будете удов­летворены, достигнете своей цели".
Процитировав талмуди­ческий афоризм: "Обращайтесь бережно с бедными детьми, ибо от них исходит Тора", он продолжал: "Подобные люди, как вы, несомненно достигнут своей цели и будут полезны еврейскому народу". Эти ободряющие слова оживили меня, и я долго стоял как вкопанный и смотрел в ту сторону, куда этот "Илья Пророк" направился. А направился он в зал засе­дания...

Когда я узнал тут же, что этот добрый человек - не кто иной, как Менделе Мойхер-Сфорим (на снимке), автор моих люби­мых книг "Клячи", "Дос клейне менчеле”, "Фишка дер крумер", я заплакал от радости и умиления, что я, провинциал, удостоился говорить с таким великим евреем. С души скати­лось все наболевшее, и так легко-легко стало! Почувство­вал я свое человеческое достоинство и с гордостью вошел в просвещенскую канцелярию. Тут рав Менделе, думал я, он мой, он' мне ближе, чем "просвещенцам". Я его читал, я его по­нимаю, а они что? Разве эти Крезы понимают его "Фишку" и другие рассказы? Мне он "дедушка", а для них он член школьной комиссии Абрамович.

 Вошедши в канцелярию, или приемную, я увидел такую картину: среди столпившихся в кружок учащихся стоит Мен­деле, беседует с ними — и велико ликование! Учащиеся весело расположены. Менделе рассказывает эпизоды из жизни, цити­рует талмудические изречения, его слушают и захлебыва­ются от восторга. Просвещенская канцелярия - наше роко­вое место - превратилась будто в какую-то древнюю акаде­мию, где добрый, терпеливый Гилель беседует со своими учениками на досуге, после трудной лекции по Галахе. И среди нас, учащихся, были "бедовые", умные парни, которые своими анекдотами из провинциального быта очаровали Менделе, и он тоже чувствовал себя очень хорошо...

Наконец р. Мен­деле оставил нас и пошел в зал заседания. Мы в приемной хорошо слышали его слова, его певучий голос. Заметно было и среди "просвещенцев" некоторое оживление и подъем духа. Все члены говорили  и смеялись. Р. Менделе внес своим при­сутствием много жизни в обычно сухое заседание. Сердце нам предвещало, что сегодня мы выйдем из нашего критиче­ского положения.

Действительно, так и было. В тот же день мы получили положительные ответы  на   наши ходатайства: всем дали карточки к студентам, изъявившим желание безвозмездно заниматься с самоучками. Дали нам также учеб­ники,   пожертвованные для этой цели одесскими гимназис­тами; эти учебники кучами валялись на полу тут же, в кан­целярии. Учащимся,  которые были  более близки к цели, ас­сигновали месячное пособие, хотя мизерное. Я, в виде исклю­чения, был   приглашен "внутрь",  в зал заседания к  р. Мен­деле, который заговорил со мной на   моем  родном языке, жаргоне. Он предложил мне составить по-древнееврейски автобиографию и с нею явиться к  нему на дом, что и было мной исполнено впоследствии.

"Осень наступила, высохли цветы". И мы, учащиеся, по­рядком высохли. Наш организм все больше ослабевал от недостатка пищи, наши желудки расстраивались от плохого питания, наши нервы расшатывались от усиленной, весьма неприят­ной работы, от сухой зубрежки школьной премудрости. Шутка ли - заниматься взрослому человеку, а то еще и семейному, 15-16 часов в сутки одной зубрежкой? Зубришь фонетику, правила орфографии, склонения и спряжения, зазубриваешь по Янчину острова, полуострова и т. п., по Колосову - церковно­славянскую грамматику и т. д. То и дело зубри да зубри, а "еда - хлеб да вода" (чай), как выражались наши шутники, да еще жвифский однообразный обед. И то еще не все и не по­стоянно могли пользоваться бесплатным обедом.. Ведь нужно уроки готовить, а на бесплатный обед тратить добрых два часа: ждешь очереди при входе в "кухню", ждешь свободных столов в самой "кухне". А ходьба? Учащиеся большей частью жили на окраинах Одессы - на Молдаванке, на конце Нового Базара, где квартиры подешевле и где побольше найдешь по удешев­ленной цене черствого хлеба и других бракованных припа­сов - селедок, кислых огурцов и даже "предметов роскоши": немного смятого винограда, полугнилых яблок и упомяну­тых в Библии гранатовых яблок. Тут, на этих улицах, учащийся мог на выданные ему "просвещенцами" три рубля в месяц най­ти себе и комнатку-конурку. Комнатка с окном, выходящим хотя бы в просторный двор, считалась у нас редким счастьем. Ужасно сердились мы на одесских домостроителей, у которых непременно окна таких комнат выходили или в полусветлый коридор, или заслонялись высокой стеной соседнего дома или флигеля. Вот почему тусклый ламповый свет часто освещал на­ши жилища и днем. Выходишь на улицу из такой "освещенной" конуры, и приходится простоять несколько минут, пока мель­кающие пред утомленными глазами разноцветные точки не ис­чезнут и глаза привыкнут к дневному свету.

Но что значили наши физические страдания в сравнении с душевными мытарствами, которым подвергались особенно мы, учащиеся-талмудисты! Каково было нам после резкого перехода из мира абстрактного - от учения Талмуда к буднич­ной зубрежке сухих предметов или, как мы это называли, "жеванию щебня"! Мы привыкли искусно плавать по "морю Талмуда", нырять в его глубины, жестикулировать всем корпу­сом и распевать воодушевляющий мотив при разгадке замы­словатых вопросов Галахи, после чего, бывало, выплываешь на островок для отдыха: увлекаешься фантастическим миром "агады"(пасхальной легенды - ивр.), чувствуешь себя в мире чудес и вечного блаженства, где "праведные сидят и наслаждаются сиянием Всевышнего". А тут сидишь изнуренный, слабый и вяло шевелишь губами: "горы в Африке - Атласские, Килиманджаро", "горы в Афри­ке - Атламанджаро"... Вдруг, будто кто-то ущипнул тебя, вскрикнешь: "Нет! Атласские, Килиманджаро". Наши учителя, для поощрения, говорили нам: учитесь хорошо, и вы пригото­витесь к экзамену на аттестат зрелости, а по выдержании его поступите на медицинский или на юридический факультет. Все эти поощрения будили в нас сильное желание достичь ат­тестата; но именно мечты, возникавшие каждый раз при та­ких словах, отчасти мешали нам работать. Бывало, сидишь над этимологией, зубришь спряжения неправильных глаго­лов, спотыкаешься поминутно от ошибочно заученного еще дома: "мы хочем", "они хочут", - и досада берет, сердце защемит; вдруг прерываешь работу и задумываешься. Начи­наешь мечтать, как приятно будет, когда студентом в фураж­ке с синим околышем появишься в провинции. То-то будет удовольствие! Провинциалы с благоговением и завистью скажут: ай, бывший меламедишко — молодец, на доктора готовится! А жена, родители, хотя ортодоксальные, пере­станут коситься на тебя и будут тобою только гордиться...

На такие размышления уходили у нас часы, а прока не было в них, в смысле поддержания нашей бодрости, ибо тотчас по­сле таких грез мы еще острее чувствовали свою ничтожность. Знали мы, что от этимологии Кирпичникова до аттестата зре­лости громадное расстояние, как от одного конца мира до дру­гого, и мы впадали после этого в апатию и уныние.

Прошло несколько месяцев. Уже зима на исходе. Некото­рых из нас, экстернов, особенно семейных, так измучила эта отшельническая жизнь, что мы задумали сделать "перерыв", т. е. вернуться домой, в провинцию, и там временно учительствовать. Каждый из нас ведь в течение целого года доста­точно набрался уму-разуму и был уже в состоянии конкури­ровать с наезжающими в провинцию учителями, которые на­бирают там массу мальчиков и девочек и обучают их русскому языку. Мы уже свободно объяснялись на русском языке. Мы даже, как учителя-студенты нас наставляли, свыклись "думать по-русски". Конечно, мы решили пробыть дома всего один семестр, подкрепиться: поправить свое здоровье, ско­лотить кой-какой капиталец и вернуться к "аттестату зре­лости". Но одно нас удерживало: как приехать домой без пейсов, без бороды, полным франтом и без "бумажки" (сви­детельства) ? Особенно было неловко тем из учащихся, у ко­торых родители из "клей-койдеш": духовный раввин, шойхет (резник - ивр.) и т. п. А как покажешься своей набожной жене, покры­вающей свою голову париком?..

И вот мы устроили по этому поводу совещание, в котором участвовало нас человек де­сять. Это были избранные, из бывших "бейт-мидрашников", которые по своим качествам и характерам так сошлись, что остались хорошими друзьями еще со времен летнего чело­битья пред "просвещенцами".

В день совещания мы были совершенно свободны от при­готовления уроков. Таких дней было у нас немало и по про­стой причине: наши студенты, даровые учителя, не занима­лись с нами слишком усердно. Согласно их заявлению в Об­ществе просвещения, они должны были заниматься с нами 3-4 раза в неделю, но именно в назначенные дни и часы про­видение устраивало так, что "учитель ушел по важному делу" или же "черт гостя принес". Не дожидаясь возвращения учи­теля домой или ухода надоедливого гостя, мы в таких слу­чаях уходили домой и брались за самостоятельные занятия: чтение классиков или изучение математики, которая дава­лась нам легче других предметов. Признаться, в последнее время мы мало огорчались недобросовестным отношением даровых учителей наших. В душе мы стали даже довольны пропусками уроков. Значит, это уже лень стала подкрадываться к нам. Мы тогда почувствовали то, что чувствует ма­лолетний хедерник при отсутствии или болезни "ребе". Когда у нас возникла мысль о временном перерыве занятий и по­ездке домой, мы эти свободные дни использовали для бесед и совещаний, а то просто и для гулянья по одесским бульва­рам и парку. Одесская веселая жизнь стала впоследствии соблазнять наши измученные души!

Обладая достаточным временем, мы в свободные дни могли удовлетворять и наши желудки бесплатным обедом в "Дешевой кухне". И вот на сытый желудок совещание велось у нас очень весело и ожив­ленно.

Началось с того, что каждый из нас, как всегда, шутил, острил о будущей жизни в провинции. "Я, - сказал один товарищ Н., имевший уже восьмилетнего сына и очень на­божную жену, - по приезде домой немедленно схвачу "го­ловной тфилин" ("шел-рош"), взберусь на колокольню на­шей церкви, прикреплю его к верхнему кресту и давай бить еврейскую святыню трефной колбасой! Этим-то отомщу своим провинциалам-фанатикам, преследующим меня по­стоянно, распространяя обо мне разные ложные слухи".

Думаю, что небезынтересно остановиться на этом субъекте. Был он родом из маленького местечка Подольской губернии, воспитывался в строго-религиозном духе и готовился полу­чить "смиху" (разрешение - ивр.) на сан духовного раввина. Посещал Мирский иешибот. На восемнадцатом году его женили на дочери шойхета, очень набожной, но их супружеская жизнь как-то не залади­лась, хотя у них уже был сынок. Тесть терпеть его не мог. Он прямо преследовал зятя за обнаружившиеся у него симпто­мы вольнодумства. "Зятек" этот - так иронически звали его в доме, - например, позволял себе читать на глазах у всех "ха-Мелиц", никогда не ездил на праздники к "цадику"(мудрецу - ивр.) -"магиду" этого местечка (каждое местечко имеет своего "магида", начальника над раввином и шойхетом). . Не соблюдал обряда утреннего омовения рук; носились слухи, что он иногда даже пропускает "класть тфилин". Чувствуя себя беззащитным и гонимым в доме тестя, он в одно прекрасное утро бежал в Одессу, чем опозорил все семейное гнездо тестя. Последний опасался строгого выговора от "магида", а может быть - и лишиться своей "хазаки", должности. Все в доме проклинали беглеца, все местечко с презрением отзывалось о нем. Было даже решено снарядить человека в Одессу и по­требовать у него развода для жены. Последняя, по рассказам тамошних жителей, попавших в Одессу, узнав о бегстве мужа, плюнула в воздух три раза и, извиняясь, что не умыла рук, произнесла благодарственную молитву Всевышнему за то, что Он спас ее от преступного мужа, а сына - от грешного воспитателя. Прибыв в Одессу, беглец Н., сохранивший еще наружность ортодоксального еврея и не знавший о существо­вании в городе отделения Общества просвещения, попал в Литовскую синагогу. Там он пробыл около полугода, учил Талмуд нараспев вместе с другими "батланим"(ленивцами - ивр.) или "прушим"(отстран. - ивр.), и прихожане его поддерживали: кто приглашал его к себе на обед, кто на субботу.

Вдруг откуда-то проникла в Литовскую синагогу весть, что в общество просвещения при­была масса молодых людей из провинции с целью "учиться быть докторами" и что Общество дает им материальную помощь для достижения этой цели. Учащий­ся Н., обладая твердой волей и необыкновенной смелостью, сразу преобразился в настоящего франта: надел пиджачный костюм, быстро остриг свою бороду, пейсы и - с девизом "наплевать!" - начал вести такой свободный образ жизни, что прослыл в наших кружках героем. Нам вообще труднее всего было расстаться с бородой. Снятие бороды считалось у нас последней стадией преображения. Оно производилось нами с большим волнением. Один товарищ решил, наконец, побриться, но поплатился за это в цирюльне: от сильного волнения и тревожной торопливости он задел полами своего сюртука стеклянные банки, которые разбились вдребезги; он выбежал на улицу, цирюльник погнался за ним, и произо­шел скандал...

Не удивительно поэтому, что Н. на совещании торжествен­но заявил, что он готов ехать домой, будучи уверен, что там его никто не посмеет обижать. "Увидите, - сказал он, - что в субботу мне еще дадут "мафтир"(исполн. - ивр.). У нас в синагоге постоянно давали "мафтир" какому-нибудь приезжему вояжеру или "подрядчику" и еще как льстили ему, восхищаясь его приятным голосом и правильным произношением "хафторы". Вот это, значит, - твердили провинциалы — "гой" ученый, не простой!

После долгой беседы и веселых дебатов мы почти все реши­ли   поехать домой  на приближавшуюся Пасху. Особенно это решение упрочилось, когда на совещание явился один экстерн не из нашего кружка и сообщил нам со слов одной попечитель­ницы одесской дешевой кухни неприятную новость: что уча­щиеся  не  сумеют "пасховать" в кухне, так как последняя отведена еврейским солдатам на всю Пасху, по распоряжению общественных деятелей. "Возможно, - передал он, - что нам придется праздновать Пасху вместе со стариками-инвалидами в одесской еврейской богадельне. Так проектируется в “Обще­стве просвещения".

Следует заметить, что еврейская богадель­ня  находилась за городом, на  конце Пересыпи, так что туда и обратно будет добрых восемь верст, а от Молдаванки еще больше - значит, ежедневно к утренней и вечерней трапезам придется сделать расстояние в 16 верст. Мы были по­ражены этой вестью. Почувствовали себя от  этого такими униженными, что хотелось моментально плюнуть на все и бежать за тридевять земель.


На заднем плане – здание бывшей богадельни

Итак, мы остановились на следу­ющем: так как до Пасхи осталось еще около месяца, то пусть Н., "наш герой", сделает первый шаг, пусть он теперь же по­едет домой, а мы потом последуем его примеру. Тем време­нем мы услышим, как  обошлись с ним там, в провинции. Но не прошло и двух недель, а Н. уже вернулся назад в Одес­су. Он  с горечью рассказал, что человеку более или менее культурному абсолютно нет никакой возможности уживаться среди фанатиков-мракобесов, от которых ему досталось изрядно. Он рассказал, что за ним гнались по улице  маль­чишки, как за сумасшедшим, сопровождая его камня­ми и бранными словами;  это вызывало веселый хохот и среди прохожих. Дома, у тестя, преследовали его на каждом шагу, просто желая избавиться от такого "гоя" и "трефняка". По­следний эпитет получил он за умывание себя мылом и водой из кошерной кружки. Словом, рассказы Н. о своей жизни дома, о "радушном приеме", которого он удостоился "у сво­их единоверцев", нанесли удар всем нашим планам относи­тельно поездки на родину. И тут же мы решили сжечь за собою корабли, остаться в Одессе и продолжать тянуть лямку до по­лучения "бумажки".

Но как же быть с приближающейся Пасхой? Этот вопрос сильно беспокоил нас. При виде того, как люди "оседлые" готовятся к Пасхе, пробудилась в нас сильная тоска по пас­хальному "сейдеру" в семейном кругу; затем убийственно действовало на нас сознание, что мы, люди зрелые, служим игрушкой в руках одесских патронов и патронесс, усердно обсуждающих вопрос: куда девать "этот хлам", т. е. как и где устроить на Пасху нас, голодных париев, лишних людей. Одесские благотворительные дамы были тогда очень озабо­чены нами и другими. Они распределяли между собой роли, как наблюдать за кормлением такой оравы. Злость взяла нас, когда мы подумали о "священнодействии" этих доб­рых опекунов.

До Пасхи осталось всего два дня. Вот и заявляет нам ста­ричок Жвиф с заметной досадой, что уже последовала резолю­ция “Общества просвещения”: определить нас на восемь дней Пасхи в богадельню. Мы возмутились. Вот, говорили мы, "просвещенцы" думали, думали и додумались! Видно, им хо­чется для воспитательных целей сочетать два мира — мир молодых, начинающих жить, и мир стариков, доживающих свой век. Если “Общество просвещения”, саркастически заме­тили некоторые, ставящее себе целью поощрять моло­дых людей, желающих учиться, поощряет нас теперь ссылкой в стан отживающих, то, кажется, было бы целесообразнее определить нас на Пасху в здание конторы одесского кладби­ща, где мы отлично усвоили бы, что вся жизнь — суета сует.

Итак, мы опять совещаемся: пойти ли в богадельню или забастовать. Наш герой Н. твердил одно: "Наплевать"; я голоден, а там могу достать пищу — значит, я должен туда пой­ти, ибо если я пойду в другое место, мне добровольно не дадут, придется насильно требовать, а за это будут по рукам бить. Один из наших товарищей, бывший часовой мастер, ярый демократ, всеми фибрами души ненавидевший богачей-филантропов, прямо бранился по адресу одесских дея­телей и по поводу нашего "упорного суеверия". Глупо! — кричал он — непременно есть мацу и править сейдер. Я сме­ло купил бы себе черный солдатский хлеб за 2-3 копейки фунт, съел бы его с аппетитом и запил бы водой - вот и бы­ли бы у меня и маца, и четыре бокала. Хорошо тебе, воз­разили ему, что у тебя деньги водятся и ты в состоянии ку­пить черный хлеб (он иногда зарабатывал от починки часов), а нам-то? В действительности, хотелось ему сказать следующее: хорошо тебе как воспитавшемуся у верстака часового масте­ра; но мы, бывшие бейс-медрешники, не можем так смело рассечь гордиев узел и есть "хомец" в Пасху. Один экстерн, по характеру тихий, пользовавшийся у нас авторитетом, вы­ступил как бы в защиту "просвещенцев". Я, говорил он, дово­лен решением Общества. Гораздо приятнее будет нам про­вести Пасху в кругу почтенных стариков, несомненно рели­гиозных, нежели среди одесского кухонного нищенства. В бо­гадельне почувствуем вполне святость Пасхи, почти как до­ма. Здесь-то справим настоящий "сейдер", будем настоящи­ми "царьками" или "принцами". Что же касается траты време­ни на ежедневную ходьбу, то он предложил просить правле­ние богадельни, чтобы при утренней трапезе выдавали нам пасхальную пищу на сутки, до следующего утра.

Итак, мы тут же решили "пасховать" в богадельне. Зав­тра - канун Пасхи, и в 4 часа дня должны мы все вместе ("в шеренгу!" - закричали некоторые) отправиться на первый сейдер в богадельню... Ничего, стали ободрять наши "палес­тинцы", теперь мы пасхуем в одесской богадельне, а в буду­щем году будем праздновать Пасху в Иерусалиме! "В иеруса­лимской богадельне! - подхватили наши шутники. - Там веселье будет, там целая армия стариков и старух, несколь­ко сот человек, да и мы-то сами к тому времени от такой жизни тоже состаримся и присоединимся к ним".

Настал канун Пасхи. Погода стояла прекрасная. Весеннее солнце проникало в наши полутемные комнаты и на ду­ше стало легче. Только минутами щемило сердце при мысли о предстоящем "походе" в богадельню. На квартирах у на­ших хозяев заметно было большое движение: все члены семьи суетились: шла энергичная чистка посуды. Пошел по комна­там треск и стук от передвижения старой, ломающейся мебе­ли. "Все, как у нас дома", - с каким-то странным, непонят­ным для нас удовольствием думали мы. Хозяева наших квар­тир были "свежие" выходцы из провинции. А где найдешь в Одессе комнату за 3 рубля в месяц, если не у таких хозяев, у пришельцев, живущих здесь по-местечковому? От нас тоже потребовали, чтобы мы произвели в наших комнатках "реви­зию" чемоданов и кафтанов, дабы не застряла, не дай Бог, где-либо крошка "хомеца". Насчет последнего один учащийся успокаивал свою хозяйку: ведь у нашего брата нет ни гроша на покупку хлеба. К полудню, когда каждый уголок в доме принял праздничный вид, когда наши хозяйки уже сказали свое последнее слово в уборке комнат, нас охватила настоящая тоска. Какой-то червь точил душу. Пойти на Пасху в бо­гадельню (слово это прямо резало наш слух)! Как посмотрит на нас администрация богадельни при первом нашем визите? Ведь мы покажемся ей нищими, дармоедами. Один экстерн, мечтавший постоянно сделаться писателем (из своего городка он часто корреспондировал в "ха-Мелиц", а во время своего экстерничества в Одессе делал наброски, записывал впечатле­ния в дневник), принялся утешать нас: человек должен на сво­ем веку все испытать, узнать и непременно бедствовать, ведь что за интерес в однообразной, хотя бы роскошной жизни? Вот когда-нибудь, когда выйдем в люди, мы расскажем нашим родным и знакомым, как мы провели Пасху в одесской бога­дельне, а может быть, прибавил он несколько застенчиво, - о нашей теперешней жизни будут составлены мемуары и огла­шены в печати.

Наши учителя как раз в этот день назначили нам занятия. Мы нехотя повторили уроки и пошли заниматься. Учителя заметили наше неспокойное настроение и  поинтересовались, в чем дело. Каждый из нас излил свою наболевшую душу перед своим учителем : мы говорили об отношении Общества просвещения к нам, о задуманном нами плане временного перерыва занятий и т.д. Учителя, приняв к сердцу наше горе, посоветовали нам отказаться от напрасных приготовлений к экзамену по курсу гимназии и экзаменоваться при испытательной комиссии на звание учителя. Этим, говорили они, вы обеспечите себя хлебом и сумеете жить самостоятельно. Когда я выслушал такой совет, я отнесся к нему отрицательно, понимая, что если сделаешся патентованным учителем, то прощай аттестат зрелости, а там и университет, куда меня сильно влекло.
Но когда мы вечером сошлись почти все, учащиеся разных кружков, для совершения похода в богадельню и заговорили об этом новом плане, то он многим понравился. Всякого прельщала возможность сейчас пойти держать экзамен. "Это значило,что нам особенно готовиться не надо, по уверению наших учителей. Мы ведь прошли курс четырех классов гимназии, предостаточный для получения учительского свидетельства. Ярые сторонники этого плана доказывали, что пора уже как-нибудь пристроиться, перестать жить на счет Общества. Вот увидите, говорили оптимисты, в мае получим учительское свидетельство, а в августе уже получим где-нибудь должность учителя. Как сказал один экстерн, здесь, в Одессе, чувствуется большой недостаток в учителях, знающих еврейский язык. В здешних училищах преподают настоящие "амгаарацим"(невежды)."В этот момент у нас был необыкновенный подъем духа. Некоторые воскликнули:"Бейт Яаков, леху внилху!" (Дом Якова, вставайте и идите - ивр.) - и "шествие" тронулось.

"Знаете что, - предложил один из товарищей, - нам предстоит сделать расстояние в 4-5 вёрст, на что нужно тратить около часа времени. Я берусь за это время повторить вслух перед вами всю этимологию, нужную нам для зкзамена". "Давай" - подхватили другие. "Я буду предлагать вопросы", - сказал один экстерн, считавшийся знатоком грамматики, так как он прошел несколько учебников, даже Говорова. "Хорошо" - согласилась компания. "Что такое склонение?" - был первый вопрос. Кто-то моментально, жестикулируя, ответил: "Склонение... это склонение :есть 1-е склонение, 2-е, 3-е". Тогда наш товарищ, приняв роль экзаменатора, сказал: "Отвечайте русским языком, что такое склонение? Что такое вид, залог?" Словом, ни один из компании не мог ответить на заданные вопросы. "А я вам отвечу, - победоносно сказал наш знаток, - склонение есть изменение существительного и т.д.по падежам и числам. Видом называется свойство глагола показывать продолжительность действия, оконченность и т.д. Вот так, -  прибавил экзаменатор, - нужно отвечать на экзамене!".

Тут выпалил наш часовой мастер: "B этом виноваты просвещенцы - они снабдили нас учебником Кирпичникова и тому подобными подержанными учебниками, которым место среди книжного хлама на одесском толчке". И действительно, большая часть пожертвованных книг была допотопного издания. Тем не менее, все хорошо помнили формы этимологии и бойко цитировали правила из синтаксиса. Потом перешли к чтению наизусть и синтаксическому разбору прочитанного. Для этой цели мы выбрали недавно заученное нами стихотворение "Утопленник": "Прибежали в избу дети... наши сети притащили мертвеца...” и т.д. На декламации некоторые учащиеся спотыкались. Интонации, произношение - чисто еврейские. Как ни старались они шлифовать, чеканить прочитанное на русский манер - ничего не выходило. Очень трудно было им справиться при произношении слов. Только наш часовой мастер отличался в декламации. У него произношение было чисто русское, прямо "кацапское" , как выражались товарищи. Когда мы по дороге читали "Утопленника", он всё твердил сердито: всё не так, не тут  ударение. Наконец, воскликнул: "Эх, вам бы с вашим произношением в клойзе сидеть, а не мечтать об зкзаменах! Вы идете в богадельню, чтобы есть мацу и читать "агаду". "Итак, - весело и бодро скомандовал кто-то,- наш маршрут теперь таков: сейчас в богадельню, потом, после Пасхи, - в одесскую гимназию (где заседала испытательная комиссия), а в августе - на культурную работу в одесские частные или общественные училища".

Вот это вам и подобает, суеверы вы такие!" Я не вытерпел, слушая его кощунства: "вам", "суеверы" — и, припо­миная слова вероотступника из "агады": "Что это там у вас?", - хотел прямо осуществить совет, данный нам составителем "агады"; но во избежание скандала, неуместного в нашем дружном товарищеском кругу, я удовольствовался тем, что обозвал его "скверным евреем" и заметил, что ему не место среди нас. Не знаю, чем кончилась бы эта ссора, если бы вдруг не выросло перед нами здание богадельни, через окна которой уже пробивался яркий свет множества электрических лампо­чек.

"Вот и богадельня!" - очнувшись от увлечения спором, крик­нули мы как бы в отчаянии. То было отчаяние решимости - идти на что-то крайне неприятное. Каждому из нас хотелось войти последним в это здание, и поэтому вышло, что мы стол­пились у самого входа и не двигались дальше. Но в эту мину­ту показался у дверей кто-то из служащих и ободрил нас во­просом: "Это вы сюда, молодые люди?" - и мы вошли в гро­мадный зал, облитый ярким электрическим светом. Несколь­ко оправившись от смущения, мы заметили, что в зале все было устроено торжественно-празднично: длинные столы уставлены всеми принадлежностями, относящимися к цере­мониалу "сейдера", - блюдами с мацой, графинами с вином, хреном, "харойсесом" и т. д. Вот и старики, обитатели дома, все в одинаковых серых длинных кафтанах и черных ермол­ках, степенно вошли в зал из соседней, тоже освещенной комнаты. Они только что помолились "маарив" (вечерняя молитва - ивр.) в прилега­ющей к залу вполне оборудованной молельне. Старики усе­лись по-хозяйски у накрытых столов, мы - у наших столов "для учащихся". Сидим и ждем, а голод дает себя чувствовать. Некоторые старики с добрыми, патриархально-красивыми лицами подошли к нам, посмотрели на нас с любопытством и подали нам "шолом-алейхем"(мир вам - ивр.). Другие старики тоже хо­тели последовать примеру своих товарищей, но вдруг по­явился толстый господин, распорядитель, и помешал этому.

Распорядитель что-то сказал одному служителю относительно нас, что заметно было по его взгляду, брошенному в нашу сторону. Моментально служитель явился к нам с пачкой брошюр «агады» и роздал их нам. С некоторой иронией, думая уго­дить нам, вольнодумцам, он спросил: "Вы у нас будете читать "агаду?"... "Отчего нет? - возразили наши серьезным тоном. - Мы такие же евреи, как все, и будем-таки читать "агаду". Только наш часовой мастер сделал такую жалкую мину, ис­кривив свое и без того болезненное лицо, что мы поневоле расхохотались.

Вот вошли в зал и старухи, тоже в установленной форме. Почти все сгорбленные, хилые, куда хуже стариков выгля­дят. Морщины на их лицах такие глубокие, глаза такие боль­шие и даже злые, что, глядя на них, жутко становилось. Ста­рухи показались нам сказочными ведьмами из породы Ли-лис. Вот как проклятая старость изуродовала этих женщин, некогда, вероятно, интересных. Некоторые из наших от не­чего делать стали искать в этих отживших женщинах следы прежней красоты, но напрасно. Наши шутники из женатых стали сравнивать своих жен с этими старухами. "Когда моя жена состарится, она будет похожа вот на эту". "А моя - на эту", - отозвался другой, и раздался хохот. "Вот и насто­ящее развлечение!" - заметил кто-то, и, действительно, в раз­говорах и шутках мы забыли про мучивший нас голод.

Но вот подошел к нам какой-то блюститель порядка и вежливо сказал: "Пожалуйста, господа, потише, мадам X. приехали". Видно, что это ее ждали до сих пор к "сейдеру". Вошла в зал богатая нарядная дама преклонных лет, но довольно красивая, и любезно поклонилась всем. При появле­нии этой дамы в зале все зашевелилось: старики повставали с мест и усердно кланялись ей. Служащие все обступили ее и по-лакейски докладывали ей о чем-то, а дама "изволила смеяться" и, жеманясь, стала расспрашивать стариков и старух. Видно было, что патронесса очень хорошо себя здесь чувство­вала, чем вызвала у нас какую-то злобу и отвращение. Пошли у нас споры о филантропии вообще и об этой благотворитель­нице, в частности, и мы пришли к заключению, что благодетели-крезы должны быть благодарны бедным людям, которые дают им возможность пользоваться почетом и прикрывать филантропией свои подлые житейские поступки. Наш часовой мастер чувствовал себя так плохо во время встречи этой дамы, что нам казалось, что с ним приключится обморок. Наконец он сказал с заметной болью: "Ох, эти мне золотые тельцы! Повесить бы их всех! Смотрите, как она мило бесе­дует со стариками и старухами! А что она делала сегодня дома до приезда сюда? Сколько она причинила неприятностей своим подчиненным, эксплуатируемым ею и ее жестоким мужем? Своих слуг, наверное, за волосы таскала, а теперь оделась в мантию благодетельницы и приехала сюда священнодействовать". Дальнейшим его излияниям помешал начавшийся "сейдер".

Один из нашей компании вызвался вести за нашим столом всю церемонию "сейдера", и он эту миссию выполнил отлич­но. Умело расставил на столе тарелки, хрен, "харойсес" и прочее, все по установленному обычаю. Выпив рюмку вина при "кидуше" и съев "карпас" - картофель в соленой воде, мы стали бодрее и начали читать "агаду" в унисон со стари­ками. Мы сначала шутили: произносили слова с установлен­ным напевом, желая дразнить этим нашего нервного демо­крата, интернационального часовщика. Особенно смешили нас шамканье старух, их глаза, вооруженные большими очка­ми, привязанными веревочкой к ушам, но потом некоторые из нас совсем "размякли"; они со слезами в голосе произноси­ли слова: "Из рода в род восстают на нас, чтобы уничтожить нас, а Всесвятый избавляет нас". Среди стариков слышались стоны и плач. Вероятно, не один из них вспомнил свое прош­лое, старое горе: похороны жены, детей и внуков. Один стари­чок с плачем читал из Псалмов: "Из праха подымает Он убого­го, из грязи возносит неимущего, чтобы посадить его среди бла­городных", - на что, кстати, заметил один из нас с сарказмом: "Ему нечего теперь плакать, ведь его теперь посадили среди "благородных". Вот рядом с ним благородная дама". И на нас подействовали воспоминания о нашей ранней юности, протекшей в стенах "бейт-мидраша", о хороших моментах из нашей семейной жизни; вспомнились увещевания наших родителей насчет религиозности, их мольбы быть "хорошими евреями", молиться ежедневно и соблюдать субботу и т. п. Вспомнилось нам тогда, сколько горя мы причинили нашим родителям, а то и женам, тем, что ушли из "бейт-мидраша" в другой, "грешный" мир. Как хотелось тогда свободно вы­плакаться, подобно этим старикам.

Засуетились служители богадельни, зашевелилась и наша дама. Стали подносить всем порции рыбы, мяса. Дама обхо­дила стариков и старух, дополняла по ошибке недоданное, за что старики льстиво награждали ее каждый раз благосло­вениями: "Чтобы вы здоровы были, чтобы никогда не знали горя". Обходила дама и нас, но тут она ничего лестного не услышала и, кажется, могла заметить на наших лицах даже презрение к ее священнодействию. Еще хорошо, что наш ярый демократ не выругался, когда дама обратилась к нему с каким-то вопросом.

Во вторую половину "сейдера", после ужина, нам особен­но приятно было на сытый желудок развлекаться анекдота­ми, толкованиями подобающих библейских стихов и даже казуистикой, что привлекло внимание стариков-талмудистов. Последние совершенно сблизились с нами. Особенно полю­бил нас один старичок, помнится, по фамилии Штейн. Это был знаток древней литературы и отличный математик. К не­му, как потом выяснилось, часто обращалась одесская учаща­яся молодежь (студенты, гимназисты) с трудными математи­ческими задачами, которые он решал без всяких затруднений. Старики его звали "профессором" и уверяли, что он когда-то получил это звание за границей. Все его глубоко уважали. С особым удовольствием беседовали мы с ним во все дни Пасхи. Мы думали знакомство это утилизовать, т. е. позаим­ствовать у него что-нибудь по части математики, но, к сожа­лению, это нам не удалось. Мы стеснялись обращаться к нему с "нашей математикой" - арифметикой, начальной алгеброй и геометрией в объеме младших классов гимназии. Почувст­вовали мы опять свою ничтожность в области знаний. Стыдно было нам, когда однажды в беседе Штейн сделал нам упрек в том, что мы, талмудисты и "маскилим" (образованные - ивр.), не изучили до сих пор математики на древнееврейском языке, хотя бы по "хохмот ха-шиур"(урок мудрости - ивр.)  Слонимского. "Такое явление, - заметил он, - встречается только среди "польских" евреев, но не среди литваков. У нас молодой человек, иешиботник, заодно с талмудистом проходит почти всю математику и отлично по­нимает все трудные места в Талмуде, основанные на мате­матических выводах". Мы с досадой признались ему, что наше просвещение заключалось только в чтении еврейской беллетристики: Many, Смоленского, Шульмана и т. п., по нау­ке же мы ничего не читали. Что же касается трудных мест в Талмуде, то талмудисты наши их пропускают. Даже меламеды наши, при изучении "Раши", пропускают трудные места, где этимологически объясняется данное библейское слово, говоря, что это "дикдук"(грамматика - ивр.) и не подлежит изучению. Когда однажды мы рассказали "математику" о нашем решении оставить курс гимназии и держать экзамен на звание учителя, он ничего не сказал, а только махнул рукой и боль­ше о математике с нами не разговаривал.

Прошла Пасха. За всё это время мы и думать не могли о занятиях. Время уходило на ходьбу в богадельню, на бесе­ды со стариками и на посещение одесских хоральных синагог. Насчет подготовки к учительскому экзамену мы были вполне спокойны. Учителя ведь уверяли нас, что свидетельство уже почти в наших руках. Наши учителя-студенты уже совсем прекратили занятия с нами. Они пожелали нам успехов в предстоящих экзаменах, а в душе, разумеется, произнесли по нашему адресу известное благословение: "Борух шепторо-ни". Из нашей группы выделилось несколько человек более знающих, в числе которых был и я, - и мы пошли к экзамену. Нас выслали вперед, как бы на "разведку", чтобы мы, "пионеры", проторили дорогу остальным, менее знающим, "прихра­мывающим", как мы их называли. От нас ждали верных результатов, но случилось иначе.
Ничего не вышло из необдуманного шага, на который толкнули нас учителя.  Последние представляли себе учительский экзамен как испытание ученическое в знании курса четырех классов гимназии, а экзаменаторы иначе смотрели на дело. Они подчеркнули нам при первом письменном рус­ском экзамене, что это - учительский экзамен и что нам, как будущим учителям, необходимо согласно новой офи­циальной программе, вошедшей только что в силу, безуко­ризненно написать изложение статьи из известной хрестома­тии, содержание которой мы должны обстоятельно знать, почти наизусть. Так заявил нам известный тогда экзамена­тор по русскому языку строгий Копотилов. Кроме того, мы должны основательно знать методику предмета, по кото­рой будут нас спрашивать по билетам. То же самое заявили нам экзаменаторы по математике, истории и географии. "Бо­же, четыре письменных изложения, методика!" - в изумлении сказали мы друг другу. Почему учителя наши и не заикну­лись даже об этом? Что делать? Деньги мы уже внесли за экза­мен, и вот зовут нас в класс... И мы вошли, чтобы насмешить экзаменаторов, но решили в случае провала заявить, что нас выпустило “Общество просвещения”.

Новая обстановка, учителя в мундирах, масса экзамену­ющихся, веселых и здоровых, - это все так ошеломило нас, чувствовавших себя тогда кругом несчастными, что мы со­вершенно растерялись. Но вот екнуло сердце: открылась дверь комнаты заседания Испытательной комиссии, вышел экзаменатор по русскому языку и густым басом сказал: "Пишите изложение "История одной яблони"; кто знает хо­рошо содержание этой статейки из хрестоматии, причем еще владеет русским языком, тот без всякого затруднения напи­шет эту курсовую тему. Так как мы и понятия не имели об этой статейке, то заранее могли быть уверенными в провале на экзамене; но, руководствуясь известным специфическим для еврея правилом: "Если даже острый нож на твоей шее, не унывай и надейся на спасение", - мы все-таки взялись за перья. Мы так рассуждали: цель экзаменаторов убедить­ся в нашем умении выражать письменно наши мысли, а глав­ное - проверить наши знания в орфографии; значит, им долж­но быть безразлично, что бы мы ни написали о яблоне; поэто­му мы решили хоть что-нибудь написать. Один из нас, имевший действительно сочинительский талант, написал целый трактат. Другой совсем отказался писать. "Я мог бы, - шут­ливо заметил он, - написать много на тему "о яблоне" и до­казать из мидраша, что деревом  познания добра и зла была яблоня, а не смоковница,  как другие уверяют; но вряд ли это понравится   экзаменаторам, этим "гоим". Куда им до мидраша или Талмуда!".

Сидим удрученные и ждем, сами не знаем чего. Листы бумаги лежат перед нами, а писать нечего. Мы даже не хотели проверить написанное. Оно нам опротиве­ло. Один только наш талантливый писака писал, зачеркивал и переписывал. На лице  его  заметно было,  что он доволен своей   работой. Возможно, он надеялся своей  письмен­ной работой заслужить похвалы у экзаменаторов: ведь тре­буется только  "изложение", а он написал "сочинение". Мы могли бы заявить надзирателю  гимназии, что мы кончили дело, отдать ему "листы" и убраться восвояси;  но нам по­казалось тогда, что некуда нам идти, бездомным. И так мы просидели в классе до самого конца экзаменов. Пришел, на­конец, экзаменатор, забрал у нас "испорченные листы", т. е. наши   письменные  ответы, и велел явиться к следующему письменному экзамену.

Мы решили было уж не пойти больше к экзамену, но бла­годаря настоянию нашего "сочинителя" мы вторично явились. С поникшими головами, как провинившиеся в тяжком грехе, вошли мы в класс. Не успели мы оглянуться, как подошел к нам экзаменатор по русскому языку, с "листами" в руках и сердито заявил:  "Вы все срезались и не допущены к следу­ющим экзаменам". Наш "сочинитель" в отчаянии возразил, что несправедливо поступают с ним, но получил ответ, что его работа  решительно не соответствует программе, что он "на­путал какую-то    бессмыслицу". Заявление экзаменаторов прямо поразило его: он ведь предполагал, что экзаменаторы похлопают его по плечу и назовут молодцом. Нам же гораздо легче было выслушать приговор, к которому мы были готовы. В душе, признаться, мы почти были рады тому, что наш то­варищ тоже срезался. Это было очень нечестно с нашей сторо­ны, но таков психологический закон среди людей, даже самых идеальных. Выдержал  бы он один, гораздо тяжелее было бы нам.

В полном отчаянии, сознавая свое безвыходное положе­ние, вышли мы из гимназии на шумную улицу и остановились как вкопанные, парализованные мыслью: куда идти? Что предпринять? С завистью смотрели мы на проходящих: все бодро идут по своим делам, толкают друг друга, им некогда, у них "дела важные", а мы - жалкие, блуждающие овцы.

Подошли к нам ждавшие нас на улице товарищи с вопроса­ми: "Ну, что? Он тоже срезался? Значит, нам еще далеко и до получения учительского свидетельства. Теперь-то уже непре­менно придется оставить Одессу - и марш в провинцию; ничего не поделаешь!" И действительно, что нам теперь Одес­са? — думалось нам. Учителя наши дали нам "чистую отставку", а где достанем мы других учителей? Разве остаться здесь ради жвифского обеда? Один экстерн, недавно прибывший в Одессу и срезавшийся тоже на учительском экзамене, сове­товал нам именно теперь опять взяться за курс гимназии. "Сами найдем себе учителей, - сказал он, - пойдем в уни­верситет, попросим студентов, пойдем в гимназию, попросим самих учителей; чтобы прожить, поищем сами для себя уроков, спросим по синагогам и у знакомых. Скорее полу­чим аттестат зрелости, чем учительское свидетельство".

Совет товарища на нас сильно подействовал. Мы снова почти уже решили продолжать учение и готовиться только "на аттестат". Решение это окончательно упрочилось через некоторое время. Дело было так. Пришел к нам один экстерн, горячий националист, и с радостью сообщил приятную новость: "Появилась звезда на нашем горизонте: немецкий еврей, д-р Герцль, хочет поселить всех русских евреев в Палестине, и для этого призывают и нас, молодых, к сионистской работе. Я только что говорил об этом с одним доктором, ярым на­ционалистом. Тут, господа, — с иронией сказал он, — не "исто­рия одной яблони", а история возрождения еврейского народа в стране наших предков, где будем иметь наши школы, гимна­зии и даже университеты. Перестанем быть холопами на чуж­бине, а будем свободными гражданами у себя дома. Говорят, что на днях будет по поводу этого собрание у здешнего д-ра С. Там будут все наши одесские писатели: Ахад ха-Ам, Бен-Ами и др. Пойдем туда непременно! Говорят еще, что здесь есть один студент Василевский, который уже энергично работает во имя сионизма, затем какой-то д-р А., большой оратор. Он в субботу будет говорить в одной синагоге на Ново-Рыбной улице. Непременно пойдем туда!"

"Пойдем! Пойдем!" — с энтузиазмом подхватили наши экстерны. "Ну, теперь уж не уедем из Одессы", — сказали мы радостно и решили при­мкнуть к работающим сионистам. Появились уже мечты на этой почве; мечталось, что стоишь на амвоне в синагоге и говоришь пламенную речь перед "брать­ями" и "сестрами". И какова была наша радость, когда я и еще один товарищ познакомились со студентом Василевским и он сам вызвался заниматься с нами и обещал достать учите­лей для всех нас! Очень много мог бы я рассказать об этом святом юноше, моем учителе, сошедшем во цвете лет в моги­лу; но тут не место.
В новой среде, среди неосионистов, идеальных обществен­ных .деятелей и наших писателей, совсем иначе чувствовали мы себя. Вскоре появился в нашем кружке бедно одетый сту­дент с черной бородой, и объединил вокруг себя всех националистов-самоучек. То был студент Ш., который выдвинулся своей первой речью в первый день Пасхи в синагоге по Авчинникову переулку. Мы все, учащиеся-сионисты, были ученика­ми этого апостола сионизма; работа с ним нас ободряла и под­няла нашу энергию. Из нашей среды выделились усердные работники-сионисты, хорошие пропагандисты и организаторы.
____________________
* Публикуется по тексту "Еврейская старина", трехмесячник Еврейского историко-этнографического общества, год VIII, выпуск 2-3 (апрель-сентябрь), 1916 год.

К ВОСПОМИНАНИЯМ Б. КРУГЛЯКА

И. Ладор (Лейдерман), 
бывший секретарь правительства Израиля

Автора повести об экстернах Беньямина Кругляка я знал близко. Впервые я его встретил в клубе "Цеирей-Цион" и "ге-Халуц" в Одессе в начале 20-х годов. С первой встречи он произвел на меня большое впечатление благодаря его блестящему литературному языку иврит. Я в то время редак­тировал ежемесячный нелегальный районный журнал "ге-Халуц" и всегда давал Беньямину Кругляку прочитывать статьи до их печатания. Он заведовал еврейской школой. Печатались его статьи в газетах на иврите "ха-Зман", "ха-Цфира" и "ха-Мелиц", в газете на идиш "Штерн", выходящих в Одессе, и в журналах на русском - "Рассвет" и "Еврейская мысль".
Недавно были обнаружены в трехмесячнике Еврейского историко-этнографического общества от 1916 г., вышедшем в Петрограде под редакцией С. Дубнова, записки Беньямина Кругляка о жизни "экстернов" в Одессе. "Экстерны" были молодые люди, приехавшие в Одессу из разных городов и местечек "черты оседлости" для пополнения своего общего и "русского" образования и готовившиеся к сдаче экзаменов по предметам, изучаемым в средней школе для получения аттестата зрелости и университетского диплома. Это открывало доступ к педагогической работе в еврейских начальных и средних школах, в которых требовалось также и светское образование. Экстерны, боль­шей частью иешиботники, не удовлетворялись одним только религиозно-еврейским и талмудическим образованием. Они рвались к общему, более светскому, широкому просвеще­нию, и Одесса служила для них самым притягательным и же­лательным центром, так как в ней они могли найти помощь со стороны более светской еврейской интеллиген­ции.


Семья Б.Кругляка

Среди больших городов России, таких, как Москва, Ленин­град (Петроград), Киев, Харьков и другие, Одесса, располо­женная в юго-западной части Украины, на берегу Черного моря, занимала особое место как крупный индустриально-коммерческий и портовый центр - первый в России порт на берегу Черного моря по экспорту (главным образом) зерна из плодородной Украины. Одесса также была самым большим центром еврейского населения, так как она находилась в черте еврейской "оседлости". В других городах вне черты еврей­ской оседлости евреи были лишены права жительства и про­живали там по особому разрешению, которое могли полу­чить только купцы первой гильдии и некоторые ремесленники.

В 1799 году в Одессе было зарегистрировано 312 евреев, в 1873 году уже было более 50.000, а в 1940 году - около 200.000 евреев - треть всего населения Одессы. С течением времени именно Одесса стала видным культурно-обществен­ным центром русского еврейства. В Одессе работали многие видные писатели, ученые, журналисты и общественные деяте­ли. Достаточно напомнить такие имена, как Абрамович (Мен­деле Мойхер-Сфорим), Ахад ха-Ам, Бялик, Фруг, Черниховский, Лилиенблюм, Клаузнер, Усышкин, Пинскер, Бен-Ами, Жаботинский, Равницкий и многие другие.

В Одессе печатались многие журналы и газеты на всех трех языках, которыми пользовались евреи, — русский, идиш и иврит. С именем Одессы был связан известный клич д-ра Пинскера в его "Автоэмансипации", и там же были созданы орга­низации, связанные с развитием сионистского движения, помощью поселенцам и колонистам в Палестине, так называ­емый "Комитет общества вспомоществования еврейским земледельцам и ремесленникам в Сирии и Палестине".

В Одессе были два еврейских театра, еврейские началь­ные и средние школы, а также ремесленные школы, была еврейская гимназия, где все преподавание велось на иврите, были иешиботы и много других еврейских и просветительных учреждений.

Действовало в Одессе много синагог, среди которых особенно из­вестной была синагога "Явне", где в субботу собиралась вся сионистская "знать" Одессы и где поэт Бялик имел свое по­стоянное место. Туда же приходил Беньямин Кругляк, кото­рого знали там многие по его сионистской деятельности и по его статьям в журналах и газетах на сионистские и просвети­тельские темы.

В синагоге имени выходцев из города Броды (так называ­емая Бродская синагога – на снимке) был большой хор и орган. Синагога считалась реформистской, и поэтому в хоре участвовали также и певицы. Служба в этой синагоге привлекала многих неев­реев. По большим праздникам, особенно в Симхат-Тора, ту­да приходили представители высшей власти города и даже сам градоначальник Одессы.

В начале 20-х годов сионистские организации в России считались нежелательными и существовали полулегально. Гонения начались фактически в 1922 году, а с сентября 1924 года проводились в большом масштабе аресты, тюремное заключение и ссылки. В 1920 году в Одессе еще открыто существовал клуб "Цеирей-Цион" и "ге-Халуц", где читались лекции, проводились многие собрания и проходили дискуссии на разные темы. В 1922 году в Киеве был захвачен и арестован съезд "Цеирей-Цион", а в 1924 году в ночь на 2 сентября были арестованы во всей России тысячи активистов-сионистов, и большинство из них было сослано в разные места ссылки вплоть до Восточной и Северной Сибири.

 Гонения, аресты и ссылки проводились, главным образом, по инициативе и под нажимом со стороны Евсекции (еврей­ской секции коммунистов). Их отношение к сионизму и сио­нистскому движению было наиболее мерзким и жестоким.

Известен случай с театром "Габима", когда именно Евсекция потребовала закрытия театра, который демонстративно ставил пьесы на иврите. Они, вероятно, добились бы этого, если бы не бывший в то время народный комиссар просвещения Луначарский (один из наиболее образованных руководителей власти), который отказал евсекам в этом, мотивируя тем,что его (нееврея) интересует, главным образом, не язык, ко­торым пользуется театр, а степень искусства, которым он отличается. И таким образом "Габима" была спасена.

Во времена этих гонений приехал в Одессу уроженец Палес­тины Риклис и привез нам привет и информацию о стране и о партии "ха-Поэль ха-Цаир" (Молодой рабочий - ивр.). У него был мой адрес, и после нескольких встреч и бесед я передал ему целый ряд сведений о положении в "ге-Халуц" и в партии "Цеирей-Цион", конспект всей информации. Я просил его заучить конспект наизусть и перед уходом из гостиницы уничтожить. Оказалось, что он забыл разорвать записку и при обыске ее нашли. Его арес­товали и отправили в тюрьму. Так как записка была написа­на на иврите искусно измененным почерком, ЧК не могла определить писавшего, и был арестован товарищ по партии Лев Альтман - будущий депутат Кнессета, которого посадили в тюрьму вместе с Риклисом. Через небольшой срок оба были освобождены, а я все это время не находился дома и скрывался на квартире Беньямина Кругляка.

По вечерам он читал мне на иврите рукопись книги, кото­рую написал с тем, чтобы после падения большевистского строя издать на трех языках. В то время в России все ждали (как тогда выражались, "с часами в руках") перемены вла­сти. Книга называлась "Еврейское местечко в пламени боль­шевистской революции". Прочитанные мне главы рукописи произвели на меня колоссальное впечатление.

Первый мой вопрос его сыну Аврааму (его я знал еще в Одессе), который приехал в Израиль в 1974 году, был: "Сохранилась ли рукопись?". Стало тяжело на сердце, когда я узнал, что рукопись пропала.

Это еще одна жертва "погрома", совершенного советской властью в еврейской культуре и литературе.       

ПОСЛЕСЛОВИЕ ВНУКА

Марк Кругляк, Тель-Авив

Хочется поблагодарить историка и публициста Бориса Орлова из Тель-авивского университета, нашедшего "Воспоминания" в Национальной библиотеке, и писателя  Эфраима Бауха, убедившего И. Ладора написать к ним комментарий.

Деда я не знал. По рассказам моего отца Абрама Кругляка (ученого-зколога и прподавателя иврита) из того, что он помнил об Одессе начала ХХ века, знаю, что дедушка повсеместно поддерживал идеи писателя и философа Ахад га-Ама, ратующего за еврейскую культуру и образование, уверяя, что это и есть одна из главных вех в возрождении будущей еврейской государственности.

Как "просвещенец", Б. Кругляк много писал о еврейском образовании, а с Владимиром (Зеэвом) Жаботинским, кроме сотрудничества в литературном журнале, солидаризировался в мечте о "вечном еврейском  военизированном ополчении". Работая  руководителем еврейской гимназии и имея квартиру  в центре Одессы, напротив Центральной библиотеки, Б.Кругляк дал прибежище нескольким еврейским активистам сионистского толка (чаще - нелегально). Именно поэтому ему не удалось выехать в Палестину в 1924 году вместе с деятелями еврейской культуры. (Тогда этому способствовали Горький и Луначарский).

В 1941 году, не сумев выбраться из оккупированной Одессы, Беньямин Кругляк вместе с другими одесскими ополченцами был схвачен, загнан в море и расстрелян нацистами. Его статьи, рассказы и роман разыскиваются, но пока безуспешно. Просьба ко всем одесситам или просто к тем, кто обладает какой-либо информацией о написанном Беньямином Кругляком, сообщить об этом в редакцию «МЗ».

Количество обращений к статье - 5288
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2019, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com