Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Резонанс
Два обмана
Лина Торпусман, Иерусалим

Давно пора, едрена мать,
Умом Россию понимать.
И. Губерман

Конец 60-х, чарующий августовский вечер в Евпатории. Но соседки, а главное - моя приятельница, сероглазая красавица Катерина, собираются уйти в гостиницу. Прошу их чуточку повременить, ведь это мой последний вечер здесь, завтра я отбываю в Одессу, Но они, вредины, поднимаются со скамьи – уже прохладно и поздно. Встаю и я, простираю руки к небу и торжественно, полушутя-полусерьезно, обращаясь к Кате, читаю:

Ты посмотри, какая в мире тишь,
Ночь обложила небо звездной данью.

В такие вот часы встаешь и говоришь
Векам, истории и мирозданью.

- Как Вы хорошо стихи читаете; а я стихов-то никаких не знаю, - раздался вдруг мужской голос, и из-за кустов, из-за высокой клумбы вышел парень. Голос неприятный, с гнусавиной, но от слов слегка защемило сердце от жалости, а парень, слышавший наш
разговор, громко предлагает - да пусть девчата идут в гостиницу, а мы погуляем еще полчасика.

Предложение принимается, все довольны, и мы отправляемся на прогулку.

Моего спутника зовут Слава, ему 28 лет, он токарь из Ростова-на-Дону, здесь в командировке. Меня покорили его простота, сдержанность и не просто вежливость, а настоящая деликатность. Не помню, о чем мы болтали, но запомнилось его внимание, полное достоинства. Да, об этом он знает, а это слышит впервые, очень интересно, жаль, что я завтра уезжаю, мы бы поговорили еще. Он не изменился ни на йоту, (а тут уж у меня нюх ищейки), когда в ответ на свой вопрос, армянка я или гречанка, услышал неожиданное - еврейка. Мы проходили под сводами свесившихся ветвей деревьев, и - никаких заигрываний, никаких "нечаянных"прикосновений. Он приподнимал эти ветви, чтобы мне было удобно пройти. Вот это да! Никто, ни один из моих знакомых "с высшим-наивысшим" образованием не был так предупредителен. Какой вечер, какой парень, какой воздух – как прекрасна жизнь!

Мы прошли немного по пустой аллее парка, тускло освещенной фонарями, с садовыми скамейками по обеим сторонам, и Слава неожиданно присел на скамью - устал. Я переминалась рядом, досадуя и упрашивая его все-таки идти - поздно, гостиницу закроют.
Вдруг он обхватил меня, я очутилась в капкане его рук, он медленно, неотвратимо сгибал меня на скамью, и земля ушла из-под ног. Но нет, не лежу - сижу, с силой брошенная на скамью, и из глаз полетели красные, желтые, оранжевые шары. Боли не почувствовала совершенно, но затуманенным разумом поняла - ударил. "Ты что делаешь?", - спросила негромко. Он бешено рванулся вниз, к земле, и у горла моего застыло лезвие ножа, и послышалось сдавленное шипенье: "Молчи, не то хана тебе будет". Перед глазами ослепительно вспыхнули две огненные строчки: «Бандит!!! Не забуду мать родную!!».

И под ножом, со слезой в голосе, со смертной тоской, искренне, играя самую капельку, я сказала, что не меня он убьет, не меня, а мою мать, у нее, кроме меня, никого нет. Он рычал: "А-а, мать... мать твою пожалеть...", -но ведь не режет, и ножа уже нет, - видно, сбросил в рукав. Я поднялась, взяла его за руку: «Не сходи, Славка, с ума, пошли», - и мы красиво пошли вдоль аллеи. (Не меня, не маму он мою пожалел – себя. Сладкой рассчитанной прогулочку не получилось, а неожиданность моей речи сбила его бешеную ярость и вернула ему способность соображать. Его видели мои соседки, а у выхода из парка, когда я до него домчалась, стояли женщина и высокий крепкий мужчина. Может быть, они стояли там и тогда, когда он шипел "молчи"... Не бойся он попасться - давно б меня на свете не было).

Я испытывала к нему почти дружелюбие и благодарность - какой был страх, но ведь ничего плохого ОН мне не сделал. Ах, да, ударил непонятно почему и за что. Вот и спросила с любопытством, улыбаясь: а за что? Он заколотился, захрипел, зашелся от ненависти. 'Тебя что,
с-с-сука, жидовская мор-р-рда, в израильской армии научили людей за горло душить!?". От макушки до пят меня пронзила молния: пистолет!! Убью. Но не было пистолета, да и стрелять я не умела и не умею. Ничего не было. Был рядом беснующийся враг, многажды меня сильней и с ножом. И с неразумной надменностью я лишь поинтересовалась: разве я давала повод так со мной разговаривать? И, спрашивая, повернулась к нему, чтоб получше его рассмотреть.

Медведь породил его. Какие плечищи, какая шея, та самая, оскорбленная... Зверски силен и зверски ловок и, конечно, отлично бегает. И так же, как медведь, этот всеобщий любимец и симпатяга - подл и коварен.

Значит, в те мгновенья, когда он медленно заламывал, заваливал меня на скамью, я, прежде чем потеряла от ужаса сознание, вцепилась в единственную опору - его медвежью глотку. Задохнувшись, он ударил меня об скамью, потом кулаком в челюсть и т.д.

Этим ударом, апперкотом, все и завершилось. Но для просветления ума и укрепления памяти боль от него донимала меня недели две - я жевала только мягонькую пищу, и то лишь на одной стороне, и разговаривала мало - при большой необходимости.

Похожее потрясение - когда вместо человека вдруг является оборотень - охватило меня несколько лет назад после прочтения письма Куприна Батюшкову. Зная такие вещи Куприна, как "Обида", "Суламифь", "Жидовка", а главное - великолепный "Гамбринус ", кто бы усомнился, что Куприн нам друг? Не верьте, девушки, обман всё. Надо читать именно в такой последовательности - сначала "Гамбринус", потом письмо -для просветления ума и укрепления памяти.

Это письмо, полностью сейчас расшифрованное "памятливыми" специалистами, широко пропагандируется нынешней черносотенной печатью России, распространяется в листовках. Стоит, на мой взгляд, и читателям сайта «Мы здесь» ознакомиться с ним. Впервые его опубликовала В. Левитина в интересной книге "Русский театр и евреи " (Иерусалим, Б-ка Алия, 1988, т.2, стр.185-193).

Хочется верить: если бы Константин Георгиевич Паустовский, прекрасный художник, человек чести и совести, был знаком с письмом, он не написал бы своего замечательного предисловия к шеститомнику "недурного беллетриста".

"НЕ ТРОГАЙТЕ НАШЕГО ЯЗЫКА..."

Письмо А.И.Куприна Ф.Д. Батюшкову

В начале текста А.И. Куприн нарисовал чернилами анфас головы Чирикова.
Чириков - (хотя у меня вышел не то Водовозов, не то Измайлов) - прекрасный писатель, славный товарищ, хороший семьянин, но в столкновении с Шолом Ашем он был совсем неправ. Потому что нет ничего хуже полумер. Собрался кусать - кусай! А он не укусил, а только послюнил.
Все мы, лучшие люди России (себя я к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот избранный народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но во сто раз ужасней то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуйте-ка еврея!?
Ого-го! Какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов, и, особенно громко, среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист, Куприн; каждый еврей родится на свет божий с предначертанной миссией быть русским писателем.
Я помню, что Ты в Даниловском возмущался, когда я, дразнясь, звал евреев жидами. Я знаю также, что Ты - самый корректный, нежный, правдивый и щедрый человек во всем мире - Ты всегда далек от мотивов боязни, или рекламы, или сделки. Ты защищал их интересы и негодовал совершенно искренне. И уж если Ты рассердился на эту банду литературной сволочи - стало быть, охалпели от наглости.
И так же, как Ты и я, думают, но не смеют об этом сказать, сотни людей. Я говорил интимно с очень многими из тех, кто распинается за еврейские интересы, ставя их куда выше народных, мужичьих. И они говорили мне, пугливо озираясь по сторонам, шепотом: "Ей-Богу, надоело возиться с их болячками!"
Вот три честнейших человека: Короленко, Водовозов, Иорданский. Скажи им о том, что я сейчас пишу, скажи даже в самой смягченной форме. Конечно, они не согласятся и обо мне уронят несколько презрительных слов, как о бывшем офицере, о человеке без широкого образования, о пьянице, ну! - в лучшем случае как об enfant terrible. Но в душе им еврей более чужд, чем японец, чем негр, чем говорящая, сознательная, прогрессивная, партийная (представь себе такую) собака.
Целое племя из 10 тыс. человек каких-то айнов, или гиляков, или ороченов, где-то на крайнем севере, перерезали себе глотки, потому что у них пали олени. Стоит ли о таком пустяке думать, когда у Хайки Мильман в Луцке выпустили пух из перины? (А ведь чего-нибудь да стоит та последовательность, с которой их били и бьют во все времена, начиная от времени египетских фараонов!). Где-нибудь в плодородной Самарской губернии жрут глину и лебеду - и ведь из года в год! Но мы, русские писатели, т.е. Ты, я, Пошехонов, Водовозов, Гальперин, Шполянский, Городецкий, Шайкевич и Кулаков испускаем вопли о том, что ограничен прием учеников зубоврачебных школ. У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым обратился в один сплошной лупанарий, разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке - и вот, ей-богу, по поводу всего этого океана зла, несправедливости, насилия и скорби было выпущено гораздо меньше воплей, чем при "инциденте Чириков - Шолом Аш", выражаясь тем же жидовским газетным языком. Отчего? Оттого, что и слону, и клопу одинаково больна боль, но раздавленный клоп громче воняет.
Мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше, и отдаем за нее свою жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, или идем волонтерами к Гаррибальди и пойдем, если будет случай, к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренне бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы. И не от того ли нашей русской революции так боится свободная, конституционная Европа с Жоресом и Бебелем, с немецкими и французскими буржуа во главе.
И пусть это будет так. Тверже, чем в мой завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предначертание моей страны и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт - горячо люблю ее безграничную христианскую душу. Но я хочу, чтобы евреи были изъяты из ее материнских забот. И, чтобы доказать Тебе, что мой взгляд правилен, я Тебе приведу тридцать девять пунктов.
Один парикмахер стриг господина и вдруг, обкорнав ему полголовы, сказал "извините", побежал в угол мастерской и стал ссать на обои, и, когда его клиент окоченел от изумления, фигаро спокойно объяснил: "Ничего-с. Все равно завтра переезжаем-с". Таким цирюльником во всех веках и во всех народах был жид с его грядущим Сионом, за которым он всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за клочком сена, повешенным впереди ее оглобель. Пусть свободомыслящие Юшкевич, Шолом Аш, Свирский и даже Васька Раппопорт не говорят мне с кривой усмешкой об этом стихийном стремлении как о детском бреде. Этот бред им, рожденным от еврейки, еврея - присущ так же, как Завирайке охотничье чутье и звероловная страсть. Этот бред сказывается в их скорбных глазах, в их неискоренимом рыдающем акценте, в плачущих завываниях на конце фраз, в тысячах внешних мелочей, но главное - в их поразительной верности религии, а отсюда, стало быть, по свойствам этой религии - и в гордой отчужденности от всех других народов.
Корневые волокна дерева вовсе не похожи на его цветы, а цветы на плоды, но все они - одно и то же, и, если внимательно пожевать корешок и заболонь, и цветок, и плод, и косточку, то найдешь в них общий вкус. И если мы примем мишуреса из Проскурова, балагуду из Шклова, сводника из Одессы, фактора из Меджибожи, цадека из Крыжополя, ходеса из Фастова, баколяра, шмуклера, контрабандиста и т.д. - за корни, а Волынского с Дымовым и с Ашкенази за цветы, а Юшкевича с Дымовым за плоды, а их творения за семена - то во всем этом растении мы найдем один вкус - еврейскую душу, и один сок - еврейскую кровь.
А кровь - это нечто совсем особенное, как сказал Гете. У всех народов мира кровь смешанная и отливает пестротой. У одних евреев кровь чистая, голубая, 5000 лет храненная в беспримерной герметической закупорке. Но зато ведь в течение этих 5000 лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен - одной религией! - от рождения до смерти, в еде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселье. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории. Но именно поэтому-то душа Шолома Аша и Волынского и душа Гайсинского меламеда мне более чужда, чем душа башкира, финна, или даже японца.
Религия же еврея - и в молитвах, и в песнях, и в сладком шепоте матери над колыбелью, и в приветствиях, и в обрядах говорит об одном и том же каждому еврею: и бедному еврейскому извозчику, и саронскому цветку еврейского гения - Волынскому. Пусть в Волынском и в балагуде ее слова отражаются несколько по-разному.
Балагуда: еврейский народ - "избранный" божий народ и ни с кем не должен смешиваться;
Волынский и Аш: еврейский народ - самый талантливый, с самой аристократической кровью;
Балагуда: но бог разгневался на него за его грехи и послал ему испытания в среде иноплеменных;
Волынский и Аш: исторические условия лишили его государственности и почвы и подвергли гонениям;
Балагуда: но он же пошлет Мессию и сделает евреев властителями мира.
Волынский и Аш: никакие гонения не сокрушили еврейства, и все лучшее сделано и будет сделано евреями.
Но в сущности это один и тот же язык. И что бы ни надевал на себя еврей: ермолку, пейсы и лапсердак, или цилиндр и смокинг, крайний ненавистнический фанатизм, или атеизм и ницшеанство, беспросветную, оскорбленную брезгливость к гою (свинья, собака, гой, верблюд, осел, менструирующая женщина - вот "нечистое" нисходящими степенями по Талмуду), или ловкую теорию о "всечеловеке", "всебоге" и "вседуше" - это все от ума и внешности, а не от сердца и души.
И потому каждый еврей ничем не связан со мною: ни землей, которую я люблю, ни языком, ни природой, ни историей, ни потом, ни кровью, ни любовью, ни ненавистью. Потому что в еврейской крови зажигается ненависть только против врагов Израиля.
Если мы все - люди, - хозяева земли, то еврей - всегдашний гость. Он, даже, нет, не гость, а король-авимелех, попавший чудом в грязный и черный участок при полиции. Что ему за дело до того, что рядом кричат и корчатся пьяные избиваемые рабы? Что ему за дело до того, что на окнах кутузки нет цветов, и что люди, ее наполняющие, глупы, грязны и злы? И если придут другие, чуждые ему люди, хлопотать за него, извиняться перед ним, жалеть о нем и освобождать его - то разве король отнесется к ним с благодарностью? Королю лишь возвращают то, что принадлежит ему по священному, божественному праву. Со временем, снова заняв и укрепив свой 5000-летний трон, он швырнет своим бывшим заступникам кошелек, наполненный золотом, но в свою столовую их не посадит. Оттого-то и смешно, что мы так искренне толкуем о еврейском равноправии, и не только толкуем, но часто отдаем и жизнь за него! Ни умиления, ни признательности ждать нам нечего от еврея. Так, Николай I, думая навеки осчастливить Пушкина, произвел его в камер-юнкеры.
Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. Конотопский цуриц идет верой, молитвой, ритуалом, страданием. Волынский - неизбежно душою, бундом (сионизмом). И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. Пусть ум Волынского даже и не верит в сионизм, но каждая клеточка его тела стремится в Сион. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше, светлее, прекраснее там, в Сионе.
И оттого-то вечный странник, - еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым 5000-летней наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку. Оттого-то хороший еврей прекрасен, но только по-еврейски, а плохой отвратителен, но по-всечеловечески.
Оттого-то, в своем странническом равнодушии к судьбам чужих народов, еврей так часто бывает сводником, торговцем живым товаром, вором, обманщиком, провокатором, шпионом, оставаясь честным и чистым евреем.
Вот мы и добрались до языка, а стало быть, сейчас будет и очередь Чирикова и его правоты.
Нельзя винить еврея за его презрительную, надменную господскую обособленность и за чуждый нам вкус и запах его души. Это не он - не Волынский, не Юшкевич, не Малкин, и не цадик, - а его 5000 лет истории, у которой вообще даже ошибки логичны. И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессий и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их - величайшая подлость. И всякое насилие над евреем - насилие надо мной, потому, что всем сердцем я велю, чтобы этого насилия не было, велю во имя любви ко всему живущему, к дереву, собаке, воде, земле, человеку, небу. Ибо моя пантеистическая любовь древнее на сотни тысяч лет и мудрее и истиннее еврейской исключительной любви к еврейскому народу.
Итак, дайте им, ради Бога, все, что они просят, и на что они имеют священное право человека. Если им нужна будет помощь - поможем им. Не будем обижаться их королевским презрением и неблагодарностью - наша мудрость древнее и неуязвимее. Великий, но бездомный народ или рассеется и удобрит мировую кровь своей терпкой, пахучей кровью, или будет естественно (но не насильственно!) умерщвлен.
Но есть одна - только одна область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы. А именно к ней еврей - вообще легко ко всему приспосабливающийся - относится с величайшей небрежностью.
Кто станет спорить об этом?
Ведь никто, как они, внесли и вносят в прелестный русский язык сотни немецких, французских, польских, торгово-условных, телеграфно-сокращенных, нелепых и противных слов. Они создали теперешнюю ужасную по языку нелегальную литературу и социал-демократическую брошюрятину. Они внесли припадочную истеричность и пристрастность в критику и рецензию. Они же, начиная от "свистуна" (словечко Л. Толстого) М. Нордау, и кончая засранным Оскаром Норвежским, полезли в постель, в нужник, в столовую и в ванную к писателям.
Мало ли чего они еще не наделали с русским словом. И наделали, и делают не со зла, не нарочно, а из-за тех же естественных глубоких свойств своей племенной души - презрения, небрежности, торопливости.
Ради Бога, избранный народ! Идите в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты - куда хотите! Но не трогайте нашего языка, который вам чужд, и который даже от нас, вскормленных им, требует теперь самого нежного, самого бережного и любовного отношения. А вы впопыхах его нам вывихнули и даже сами этого не заметили, стремясь в свой Сион. Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы поправить свою ошибку.
И так, именно так, думаем в душе все мы - не истинно, а - просто русские люди. Но никто не решился и не решится сказать громко об этом. И это будет продолжаться до тех пор, пока евреи не получат самых широких льгот. Не одна трусость перед жидовским галдением и перед жидовским мщением (сейчас же попадешь в провокаторы!) останавливает нас, но также боязнь сыграть в руку правительству. О, оно делает громадную ошибку против своих же интересов, гоня и притесняя евреев, ту же самую ошибку, которую оно делает, когда запрещает посредственный роман - и тем создает ему шум, а автору - лавры гения и мученика.
Мысль Чирикова ясна и верна, но как неглубока и несмела! Оттого она и попала в лужу мелких, личных счетов, вместо того, чтобы зажечься большим и страстным огнем. И проницательные жиды мгновенно поняли это и заключили Чирикова в банку авторской зависти, и Чирикову оттуда не выбраться.
Они сделали врага смешным. А произошло это именно оттого, что Чириков не укусил, а послюнил. И мне очень жаль, что так неудачно и жалко вышло. Сам Чириков талантливее всех их евреев вместе: Аша, Волынского, Дымова, А. Федорова, Ашкенази и Шолом Алейхема, - потому что иногда от него пахнет и землей, и травой, а от них всего лишь жидом. А он и себя посадил, и дал случай жидам лишний раз заявить, что каждый из них не только знаток русской литературы и русской критики, но и русский писатель, но что нам об их литературе нельзя и судить.
Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе, как иногда к широкому, умному, щедрому, нежному душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая, истеричная, припадочная блядь, найденная на улице, но по привычке ставшая давней любовницей.
И держится она около него воплями, угрозами скандала, угрозой отравиться, клеветой, шантажом, анонимными письмами, а главное - жалким зрелищем своей болезни, старости и изношенности.
И самое верное средство - это дать ей однажды ногой по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном положении.
Целую,
P.S. сие письмо, конечно, не для печати, ни для кого, кроме Тебя.
P.P.S. Меня просит (Рославлев) подписаться под каким-то протестом ради Чирикова. Я отказался. Спасибо за ружье.
(Копия письма А.И. Куприна Ф.Д. Батюшкову от 18 марта 1909 г., посланного из Житомира. Хранится в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Фонд 20, ед. хран. 15.125.ХСб 1.)

Подробности

После публикации моей статьи «Два обмана» многие знакомые спрашивали, а как же мне удалось уйти от бандюги-антисемита. Об этом есть строки: «... у выхода из парка, когда я до него домчалась, стояли женщина и высокий крепкий мужчина».

Мне казалось: главное – показать лютый антисемитизм, пронизывающий русское общество от талантливых писателей до убийц-уголовников. Что вся эта публика, искусно лавируя, надев маску человеколюбия, лжива и опасна. Справедливости ради надо сказать, что юдофильские вещи написаны Куприным ДО потаенного письма. После – ничего.

В этом году исполняется 70 лет со дня смерти значительного русского писателя Александра Куприна, которого и я когда-то очень почитала. Есть повод напечатать его письмо, извергающее ненависть к еврейскому народу. Тем более, что многие евреи  заблуждаются в отношении Куприна и поныне: "Как - антисемит? А "Гамбринус?". И у меня есть повод дополнить свой рассказ об антисемитизме, о котором великий  художник-еврей Модильяни сказал Илье Эренбургу: «Еще триста лет придется морду бить». Сто уже миновали...

Несколько уточнений к предыдущему. Бандит всё рассчитал заранее – он вел меня в парк, не теряя времени («Это мой последний вечер здесь, завтра я отбываю в Одессу»). Я слабо ориентируюсь в пространстве, в парке ни разу не была и не представляла, куда он меня ведет. И про национальность мою он спросил для подстраховки. За оскорбление армянки грозит нож в живот. Евпаторийские греки тоже сплоченная община. А еврейка из Москвы - просто ночной подарок.

... Я его разглядела, а он продолжал бешено рычать. («Сбить рык. Давить на жалость». В то мгновенье мне еще казалось, что жалость ему не чужда). «Да перестань ты шуметь, у меня и так голова болит. Меня машина сбила (правда), было сотрясение мозга (неправда), меня бить нельзя». Он, перестав рычать,  ухмыльнулся: «А кто тебя бил? Тебя никто не бил». – «А голова болит все-таки», - и я сажусь на скамейку, демонстрируя слабость и доверие. (Вижу выход из парка, до него метров 200). Сел и он, сидим около минуты. Вдруг резкий свист. «Что это?». «А это ребята таких сук, как ты, здесь ловят". Я молча, медленно поднялась и растянулась как бы на шпагат. И еще раз - медленно! И еще... Я чувствовала спиной , что он смотрит на меня, как на безумную. Мне очень хотелось бежать после пяти растянутых до предела шагов. Но я сделала еще две растяжки... и рванула. На короткие дистанции я бегала прлично. Голова работала четко. Я неслась рядом с тротуаром, по земле, чтоб не слышен был стук каблуков. Воздух парка разрывался, гудел от свиста. Соображаю - этот гад свистнул той шпане, подзывая их. Они выясняют, кто есть кто. Если они перекроют мне дорогу, я первая кинусь на них, как буйнопомешанная. Скорчу рожу, буду кричать, кусаться, самому слабому постараюсь дать каблуком в глаз.

Я домчаласъ до выхода и, почти не сбавляя темпа, вперед, к освещенной гостинице. Добежала, часы в вестибюле показывали 12 часов и 10 минут. Стала стучать, показалась дежурная. Через стеклянную дверь всё видно и слышно. «Откройте, пожалуйста», - взмолилась я. Она, улыбаясь, отрицательно покачала головой: «Вы же знаете. Я всегда приходила вовремя. И сегодня опоздала только на десять минут. Так получилось. Откройте, пожалуйста». Она злобно улыбалась, наслаждаясь моей мольбой. Я отошла. Минут через 20 меня охватил страх - а вдруг гад подойдет к гостинице. Ночь, я одна. Я стала колотить в дверь: "Откройте! Откройте!». Вновь показалась дежурная: «Ты чего безобразничаешь?! Шлялась, шлялась, а теперь хулиганишь, людям спать не даешь?! Да я к тебе сейчас милицию вызову!». Паспорта постояльцев гостиницы были изъяты и находились у администрации. И эта антисемитка знала, что я - еврейка из Москвы, работаю в Академии наук. Я отошла, а она еще кричала: "Мы тебе на работу сообщим о твоем аморальном поведении, как ты здесь шляласъ и скандалила".

Я села в тень, на ступени. Что делать? И где-то в час - начале второго появилась она, хромая зеленоглазая девица. Подойдя, она по-свойски спросила: "Сидишь?" - "Сижу". - "А на пожарку ходила?" - "Это где?" -"Ты что, первый раз, что ль?» - с легким презрением, как старослужащий к салаге. - "Первый". - "Ну, пошли". Она ловко лезла по пожарной лестнице, я - за ней. Было темно, я не видела высоту, на которую мы поднялись, моя отвратительная вестибулярка молчала. Дверь с пожарной лестницы была заперта! «Закрыли, б-ди! Идем вниз». Она, матерясь через слово, постояла, подумала. «Пошли через мужиков». –  «Это как?». Оказалось, в целях охраны нравственности постояльцев этажи делились на мужские и женские. Первый – мужской, затем женский, потом опять мужской, и верхний, четвертый, мой дорогой и желанный - женский. И скандал, ужас - если даму после 11 вечера обнаружат на мужском этаже! Как много я узнала в ту последнюю крымскую ночь!

Моя напарница соображала, куда идти. (Вероятно, опасалась заявиться к кому-то во второй или третий  раз). Потом решительно взобралась на выступ, просунула руку в форточку и открыла окно. «А-а-а! Кто здесь?!» - сонно вскрикнул мужчина. «Не бойтесь, пожалуйста, - со всей доступной мне ласковостью почти пропела я. - Мы немного опоздали, дверь закрыта. Разрешите нам пройти».

Мужчина зажег настольную лампу. Опытная напарница прошмыгнула через комнату, опустив голову. А я,  салага, обернулась и вежливо поблагодарила. Сосед благодетеля не проснулся. А благодетель, красивый мужик, лежал, откинувшись на руку, усмехался, цедил: «Пожалста, пожалста» и смотрел на меня с таким презрением! У двери напарница сняла туфли, я тоже. Она осторожно выглянула в коридор и бесшумно ринулась вверх по лестнице, я за ней. Дежурные находились на каждом этаже. На втором этаже напарница исчезла, я осталась одна. На третъем   «мужском» этаже дежурные сидели в освещенном центре, вокруг - полумрак. Рывок на четвертый, надела туфли, но шла тихо. Вот наша комната на 20 человек, кровать, рядом Катя. "Ну и загуляла ты со своим кавалером, уже так поздно". – «Молчи, Катя. Он бандит. Хотел изнасиловать и зарезать». – «Да ты что?! И как?». – «Повезло. Только кулаком двинул в челюсть. И тварь дежурная не пускала, еле прорвалась. Утром расскажу. Говорить больно». – «Ложись, спи».

Утром я в халатике, с туалетными принадлежностями направилась в умывалку. Навстречу - давешняя дежурная с важной дамой-администратором. «Вот она!» - победно возвестила дежурная, протянув ко мне руку. «Скандалила, стучала, безобразничала!». – «Да вы что? – растерянно улыбалась я. – Вы, наверное, с кем-то меня спутали». Ложь – не моя стихия, но тут я врала с упоением. Я прямо смотрела в злобные ненавистные глазенки и улыбалась. "Бесись, гадина, ничего не докажешь", - мысленно говорила я ей. Но тут подлетела Катя Ляшенко, медсестра из Киева. "Безобразие какое! - начала она. - Набили людей, как сельдей в бочку! Крыша  протекает! А теперь вообще не дают в умывалку пройти!!!". На шум, недоумевая, подошли другие девчата из нашей компании. А Катерина, как вождь восстания, не унималась. "Мы на вас жалобу напишем, и все (широкий жест в сторону подошедших) - все подпишемся!". Администраторша молча повернулась и ушла. Сволочь дежурная - за ней. Паспорт мне выдали без осложнений. Народ слушал мой рассказ о "бурной ночи" с любопытством и страхом.

Вечером я ушла на морской вокзал и села на теп­лоход. Меня, конечно, укачало, мне было нехорошо. Я ни минуты не находилась в каюте, только на верхней палубе, где мало людей и много воздуха. И там же через час-другой появились 70-80 молодых моряков. Нежным прохладным утром теплоход подошел к одесскому причалу. Молодежь шумела, веселилась, радовалась встрече с родным городом. Я старалась найти скамью, чтоб сесть и придти в себя от качки. Моряки шли неторопливо и молча. И только один, взглянув на море и причал, обвел их в воздухе рукой, как бы охватил, и с тоской произнес: «Э-эх, дай Бог видеть всё это не в последний раз». Такой молодой и ... такие слова. И только услышав новости по радио, я поняла...

Это было 40 лет назад, в двадцатых числах августа 1968 года. Тех славных молодых моряков посылали на усмирение Праги.

Лина Торпусман, Иерусалим

Количество обращений к статье - 2691
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com