Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
19 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Последний из могикан
Марина Медведева-Хазанова, Бостон

Грех кровь пролить из веры в чудо,
А кровь чужую - грех вдвойне.
А я молчал...
Но впредь - не буду:
Пока молчу - та кровь на мне.
(Из поэмы «Наивность», 1963 г.)

14 октября 2015 года поэту Науму Моисеевичу Коржавину исполняется 90 лет. Для русскоязычного читателя это большая и важная дата. Очерк о нем я написала восемь лет назад, и он опубликован в моей книге «Творцы и власть». С тех пор в жизни Наума Моисеевича изменилось многое. Два года назад умерла Люба Коржавина-главный человек в его жизни - его муза, его помощник, его ангел-хранитель. Наум Моисеевич совсем ослеп, его дочь (от первой жены) забрала его из Бостона в свой штат и обеспечила ему полный уход. Но время, увы, остановить нельзя. Он так и не смог свыкнуться с новой ситуацией, с потерей жены, с невозможностью ездить в Россию.

И все-таки, все-таки во многом это прежний, любимый нами Эмка Мандель. Когда я ему по телефону рассказываю о сегодняшних российских кошмарах, в ответ слышу горестное сопение и потом: « Я за Россию. Все равно за Россию. Там очень много хороших людей и там обязательно будет хорошо».
Совсем недавно я прочитала в интернете комментарий к моему очерку: «Читаю его двухтомник - «В соблазнах кровавой эпохи» - и радуюсь за автора. Какой могучий и добрый ум у него». Сказано прекрасно, и нам, его читателям и друзьям, есть что праздновать.

Ещё в Москве я знала это имя. О нём самом ходили легенды, а в самиздате - его стихи. Незадолго до нашей эмиграции прочитала знаменитейшее «Памяти Герцена» («Баллада об историческом недосыпе») и, смеясь, повторяла с друзьями:

Мы спать хотим.
И никуда не деться нам
От жажды сна
И жажды всех судить.
Ах, декабристы!
Не будите Герцена!
Нельзя в России
Никого будить.


Работавший вместе с моим мужем двоюродный брат поэта Абрам Мандель иногда притаскивал нам какие-то стихи Наума Коржавина, рассказывал, что Эма Мандель-Коржавин очень милый, но совсем не приспособленный к жизни человек. Мой ученик Павел Чухрай тоже рассказывал о Коржавине, и всегда с восторгом. Отец Павла - режиссёр Григорий Чухрай - дружил с поэтом. Наум Моисеевич часто бывал у них дома, и Павел то подкидывал мне коржавинские стихи, то рассказывал о них и о поэте всякие смешные истории. Мы с учениками уже давно знали и обсуждали в классе стихи «Освободите женщину от мук», «Подонки»:

…У нас в идеях разнобой,
Они ж всегда верны одной,
Простой и ясной, -
Править нами.


Стихи Коржавина вошли в меня, стали близкими. Они помогали мне увидеть трагедию советской истории, подтверждали какие-то мои размышления о нравственных ценностях, да и просто учили думать. В общем, мне было хорошо с его стихами.

Потом пришла эмиграция и началась жизнь в городе Бостоне. Однажды я ехала в трамвае, и на какой-то остановке вошло явно не американское семейство. Плотный мужчина средних лет в больших очках и с растерянной улыбкой, миловидная женщина с копной волос и худенькая девочка возраста моей дочки.
- Люба! Иди сюда, - прогремел толстяк, - возьми у меня мелочь.

Я немедленно среагировала. Конечно, это Наум Коржавин. Во-первых, я знала, что они прилетели в Бостон, во-вторых, видела его фотографию ещё в Москве и, в-третьих, помнила, что его жену зовут Любой. Подошла и выпалила, что узнала их. Все трое заулыбались, а Наум Моисеевич галантно поцеловал мне руку.

Марина Медведева-Хазанова с Наумом Коржавиным на вечере в честь его 80-летия
в Бостонском университете. Фото из архива автора


С тех пор прошло 34 года, и всё это время мы дружим, хотя уже не встречаемся так часто. А тогда начали тесно общаться почти сразу: вместе ездили на нашей машине то на знаменитый бостонский сенной рынок, где по субботам иммигранты покупали дешёвые фрукты и овощи, то в русскую школу в Вермонте, то на океан. Эма, как очень быстро предложил нам называть себя Наум Моисеевич, страстно хотел общаться с русскоязычными. Мы очень много и долго говорили с ним обо всём, но, главным образом, о литературе и о советской власти. В ту пору разногласий по этим вопросам у нас не было, а если даже и были, то спорить с мэтром я не решалась.

За несколько месяцев бостонской жизни Коржавин погрустнел, его запал не находил выхода. С американскими славистами, особенно в Гарвардском университете, контакта не получалось. Коржавин выступал несколько раз с лекциями, но большинство студентов недостаточно знали русский язык, а профессура не воспринимала его по другим причинам. Одни считали, что Коржавин слишком увлекается политикой, другие - что слишком критикует советскую систему, третьи - что стихи его недостаточно изысканны, чересчур просты. Наблюдать за Эминым состоянием в те годы было невыносимо. Он бегал по нашей или своей квартире, судорожно сцепляя и разжимая пальцы.

Во многом я понимала его. Часто американские слависты слепо следовали модной теории своих наставников, а не чувствовали и любили стихи просто так, за то, что это хорошие стихи. Эма вскоре рассорился со многими... Он не умел подлаживаться, идти на компромисс даже в малом. В этом его прелесть и его горе. Когда на выступлениях студенты задавали вопросы, Эма загорался, пытался ‘‘открыть глаза’‘ американцам. Иногда это превращалось в целые лекции. Но в Америке так не положено. Если предусмотрено чтение стихов - должно быть именно так. А коль лекция - это по другому ведомству. Споры и страсти по-российски, когда все говорят сразу, в Америке непонятны и неуместны. Очень жаль. Эма мог быть бесценен для американских университетов. Его замечания о литературе, о поэзии - мудрые, тонкие, глубокие - могли бы быть интересны не одному поколению славистов.

В общем, Эма затосковал. И сильно. Вот стихи семьдесят восьмого года:

Сзади - всё рубежи,
Но вокруг ещё зелень и свет…
Страшный сон… Длится жизнь…
А её уже, в сущности, нет!


Основной отдушиной для Эмы стала старая добрая Европа. Там издавался староэмигрантский журнал ‘‘Посев’‘ и новоэмигрантский ‘‘Континент’‘. Там у него были «свои»‘ люди: Максимов, Некрасов, Горбаневская и другие. Возвращался Коржавин из Европы посвежевшим, настроенным более оптимистично. Но вскоре этот настрой исчезал. Я почти физически ощущала его боль, потому что и сама не очень понимала, как жить:

Не порыв, а надрыв -
Память сердца про боль бытия.

(1978 г.)

Когда грянула перестройка, мы все радовались как дети. Эма стал ездить каждый год в Москву, жил там по два месяца и выступал. Его первые выступления были триумфальными. В зал было не войти, люди чуть ли не висели на люстрах. На Родину вернулся не только поэт, но и пророк, провидец. Ему не нужно было писать в никуда, московские газеты наперебой печатали его статьи, а издатели выпускали сборники его поэзии.

Однако по поводу увиденного в России у Коржавина, в отличие от меня, не возникло эйфории. Он не одобрял распад СССР, реформы Гайдара, приватизацию по Чубайсу. Убедить его в том, что это дело временное, что главное свершилось, было трудно. Он считал, что с такой политикой Россия идёт ко дну и мало кто понимает это. Поэтому Наум Моисеевич стал выступать по радио и в газетах. Война в Чечне доконала его совсем. Он сердился и не понимал, почему многие из иммигрантов слабо реагируют на происходящее в России. Некоторым стало очень неуютно с ним. Он напоминал им о чём-то, что люди хотели забыть.

Непросто стало и мне. Теперь и я не соглашаюсь с ним частенько. И про Америку, и про Россию, и про искусство. Я всегда с момента получения гражданства голосую за демократов. И не потому, что они мне всегда нравятся. Ничего подобного. Просто мне ещё больше не нравятся республиканцы. Эма - последовательный республиканец, и надо отдать ему должное: он своей позиции не менял в зависимости от погоды на дворе. Множество иммигрантов были ярыми республиканцами до тех пор, пока те не ужесточили систему получения гражданства для вновь приехавших и не захотели урезать пособие для бедных. В одночасье почти все заделались ярыми демократами. Эма - нет. Он никогда не считал и не считает, что Америка ему что-нибудь должна. Помощь принимает с благодарностью, но от своих позиций не отказывается, даже если ему лично они во вред.

Не сдаёт он своих позиций и в искусстве. Ему не нравится современная ''тусовочная'' литература. У большинства её представителей он не видит стержня, не чувствует искренности. От его критики не защищены и корифеи. Не так давно наши клинки скрестились по поводу фильма Германа ''Хрусталёв, машину''. Для меня эта картина- одна из лучших в последнем десятилетии ХХ века. Что и как сказал А. Герман на тему сталинизма, было для меня неоспоримым. Эме картина активно не понравилась именно тем, как она сделана, он считал, что многое в ней неубедительно.

Споря, Эма по-настоящему сердится лишь тогда, когда у человека нет своего мнения и он повторяет последнее услышанное. Сам он спор считает вполне естественной формой общения. Если ты в состоянии услышать его голос в споре, то задумаешься о многом. Для Коржавина в литературе нет авторитетов, которым нельзя возражать. Первое время я терялась. Как же это? Ведь это Блок, Цветаева, Пастернак! Но он научил меня относиться к тексту без оглядки на имя. Недавно Эма огорошил меня фразой: ''Знаешь, я не доверяю вечности''. Позже разъяснил: ''Сколько создано мифов, которые заменили реальность. Мы не можем почувствовать то время. Я не знаю, что испытывал, например, Гораций, что им двигало''. И ещё: ''Бороться с пошлостью- тоже пошлость. Пошлость - это обездоленность. Ну живут себе как-то, так и пускай. Конечно, когда они лезут руководить искусством, тогда дело другое''. Однажды , желая подбодрить меня, высказался: ‘‘Хочешь быть умной, не бойся быть дурой’‘. Я поняла и перестала бояться задавать вопросы.

В 1948 г.будущий писатель Владимир Тендряков встретил Коржавина в Литературном институте, а потом вспоминал в рассказе’‘Охота’‘: ''Мы все любили Эмкины стихи, любили его самого. Мы любовались им, когда он на ночных судилищах вставал во весь рост на своей койке. Во весь рост в одном нижнем белье, подслеповато жмурясь, шмыгая мокрым носом, негодуя и восторгаясь, презирая и славя’‘. На моей Георгиевской стенке висит подаренная самим поэтом фотография, сделанная в шестидесятые годы. На ней молодой, радостный Эма с залихватской улыбкой и верхом на коне. В его позе тот же задор и восторг, о котором писал Тендряков. С тех пор милый Эмка постарел, потолстел, почти ослеп. Но главное осталось - страстность, позиция. И всегда - во весь рост.

Очень часто моё утро начиналось с Эминого звонка: «Ты что, спишь? А тут Россия гибнет». - «Да нет, Эмочка, я бегу на работу». – «М-да. А ты понимаешь, что эти суки делают?»

Я уже не спрашивала, кто они, эти суки. За многие годы научилась понимать. Суками могли быть российское правительство, генералы в Чечне, арабские террористы, а может быть, Газпром. Разговор не продолжаю не потому, что не интересно, а потому, что и впрямь всегда опаздываю.

Последние годы Коржавин много работал над своей автобиографической книгой «В соблазнах кровавой эпохи». В ней он рассказывает с поразительной искренностью, не скрывая, как подвергался «соблазнам». Всю жизнь Эма боролся со злом и жаждал справедливости. Однако трагедия состояла в том, что советской системе не нужна была искренность её граждан, не нужна была искренность Коржавина. Соблазняя высокими словами,она использовала жертвенность и доверие людей, а взамен требовала абсолютного подчинения. С Коржавиным так не получалось: не мог поэт жить, не задавая вопросов.

В мемуарах пришло время ответов. От его ответов иногда очень не комфортно, иногда очень горько, но никогда не получается отмахнуться. Свою задачу автор видит только в одном: «Всё время напоминать себе и другим, что дважды два-четыре». Недаром в 2003 году Наум Моисеевич выпустил сборник статей под общим названием «В защиту банальных истин».

Стремясь к оригинальности, мы часто забываем об истине, стесняемся её банального звучания. Мы, но не поэт. Раздумывая о прошлом, Коржавин предъявляет счёт поколению своих учителей, своему поколению и интеллигенции в целом. В его высказываниях я нашла отклик на мои грустные размышления об Олеше, о Чуковском: «Это забвение ближнего во имя сохранения цельности мироощущения и было самым тяжким грехом жизни нескольких поколений нашей интеллигенции любого социального и национального происхождения». Эта мысль повторяется у Коржавина неоднократно: «Он просто знал, как было дело, а для того , чтоб не знать, надо было себя не уважать. Теперь я понимаю, что именно это, и только это, от всех и требовалось...».

Рассказывая о прошлом, поэт прежде всего не щадит себя. Будучи семи- восьмилетним мальчиком ,Эма Мандель (Коржавин - псевдоним поэта) видел в Киеве на улицах умирающих от голода людей, а теперь пишет в мемуарах: «Приятно было бы иметь право сегодня сказать, что с тех пор я возненавидел этот враждебный человеку строй, понял его звериную природу. Но такого права у меня нет, ибо не возненавидел и не понял». То же самое происходит и в юности. Он и многие его сверстники старались защищаться от новых коммунистов-карьеристов верностью старой гвардии и мировой революции. Теперь автор знает всему этому цену: «Мы были жертвами не своей, а чужой ублюдочности, и мы запутались в её оттенках». Коржавин рассказывает и о своём увлечении большевизмом и сталинизмом. Освобождался от этих наваждений поэт мучительно, тяжело, по крупицам и окончательно освободился только в1957 году. До этого много было чего: война, эвакуация, армия, работа на заводе, приезд в конце войны в Москву, поступление в Литературный институт, арест в 1948-м, тюрьма, этап, ссылка в Сибирь, «полуволя» в Казахстане, возвращение по амнистии в 1954 г. в Москву, окончание Литинститута в 1959 году. «Соблазны кровавой эпохи» для Коржавина кончились в 1958 г., кончилась на этом и его книга.

Сейчас написано множество интересных мемуаров. Вспоминать о своём времени интересно, читать - тоже, но осмыслить происходящее, понять, почему был так велик соблазн сталинской пропаганды, как могли миллионы людей принять страшное зло за добро, - не просто. Коржавин не только попытался, но и объяснил многое из происходившего тогда. Одной из причин наваждения автор называет «взаимодействие лжи, закрытости и террора». Конечно, об этом писали и другие, но такие чёткие формулировки, проходящие через всю книгу, говорят, что тема выстрадана, пропущена через себя, о ней поэт думал много дней и ночей.

Рассказывая о множестве своих знакомых тех лет, автор делит их на несколько категорий: на тех, кто был неискренен, боясь говорить правду, и на тех (гораздо более опасных), кто заставлял себя верить в очевидную чушь, хотя знал, что это чушь, потому что оставаться одному, не соответствовать общепринятому очень страшно. Были и третьи, включая самого поэта, которые хотели искренне понять, что происходит, хотели бороться с драконами за чистоту коммунистических идей. Обо всём этом в его стихах, которые девятнадцатилетний поэт не мог не писать и не читать в разных аудиториях. Он сам объясняет, что его тогда понесло и удержаться он не мог:

Мне каждое слово
Будет уликою
Минимум
На десять лет.

(1944 г.)

Вот ещё одно - того же года:

И я готов был встать за это грудью,
И я поверить не умел никак,
Когда насквозь неискренние люди
Нам говорили речи о врагах...
Романтика, растоптанная ими,
Знамёна запылённые - кругом...

(«Стихи о детстве и романтике»,1944 г.)

Публичное чтение таких стихов долго продолжаться не могло. На поэта накинули аркан. Но, как ни странно, в тот раз Коржавина спасло МГБ. О своём «романе» с этой организацией, о том, как ходил туда беседовать о своих стихах , о том, как гэбисты помогли ему остаться в Москве в конце войны, Коржавин рассказывает честно, без утайки, не лукавя и не снимая с себя ответственности. В этой истории поразительно всё: и то, что Коржавина не пытались вербовать, и то, что ему поверили и даже помогли. В это время поэт был сталинистом, пытался понять «сложную правоту Сталина» и сохранял веру в романтический культ ЧК. Может быть, гэбисты думали о том, что направить стихи Коржавина в нужное русло не составит труда. К тому же время – конец войны. Сталинские когти чуть ослабли. Через два с половиной года игры кончились, и Коржавина арестовали, хотя он по-прежнему верил в Сталина и коммунизм.

Не обходит стороной Наум Моисеевич и страшное постановление ЦК 1948 г. о литературе. Теперь ему стыдно, но тогда он принял его с радостью, потому что оно «реабилитировало идейность». К мордованию Зощенко Коржавин остался вполне равнодушен, не видя в Зощенко особой ценности. Но то, что говорилось об Ахматовой, поэта смущало. Поэтическое чутьё давно подсказало ему, какой поэт Ахматова. Понять, как это всё могло совмещаться, теперь трудно. Ясно только одно: страна жила в обстановке бреда и абсурда, и интеллигенция не была исключением.

Мемуары Коржавина - поразительный урок. Стремление к честности и справедливости, желание бороться со злом - необходимые, но недостаточные качества, чтобы выстоять против дракона. «В истории да и в жизни Зло и Добро не живут сепаратно, и, поднимая руку на Зло, надо следить за тем, чтобы она ненароком не опустилась на Добро». Поэт рассказывает читателю, до чего можно было дойти в попытке оправдать то, что оправдать нельзя. Для меня это крайне важно. Неуютно мне от того, что кинулась в своих заметках на наиталантливейших Олешу и Чуковского, но книга Коржавина убедила ещё раз, что позиция не замечать, не задавать вопросы или уходить от ответов приводит к разрушению личности и помогает тем, кто творит зло.

В 1947 г. поэт отказался от любви к Сталину. Произошло это в ссылке в Сибири: «...от сталинщины, от крайней степени несвободы, в которой я жил и задыхался последние несколько лет, от противоестественного, навязанного самому себе долга перед подлостью я освободился вскоре». Произошло это во время затеянной Сталиным кампании борьбы против космополитизма. Сидя в библиотеке и читая репортажи о многочисленных собраниях в Союзе писателей, в Литературном институте, поэт вдруг понял, что, клеймя «безродных космополитов», власть отдавала литературу «попкам», то есть тем, кто будет писать, что прикажут. «Так что же остаётся? Где ещё мог оставаться самый «дух преобразований», весь тайный, но светлый смысл происходящего? Задал я себе эти вопросы и ответил: на первый – «НИЧЕГО». А на второй – «НИГДЕ»‘. И всё полетело, все мои построения послевоенных лет».

В 1957 году, после кровавого подавления венгерского восстания советскими танками, Коржавин отказывается от любви к коммунизму, говоря о состоянии «двойной оскорблённости»: «Мне вешали лапшу на уши, нагло пытаясь выдать за контрреволюционеров таких революционеров, как Имре Надь, и потому, что губили при этом возрождение большевизма в его «чистом» романтическом виде». А потом была статья трёх других венгерских коммунистов, «которые думали о том, какие были допущены ошибки, позволившие «контрреволюции «поднять голову...», то есть статья, объясняющая задним числом в угоду советской власти, почему Имре Надь - контрреволюционер. Для Н.Коржавина наступает другая эпоха: «...Теперь освободились моя мысль и дух». С тех пор с горечью и болью поэт почти полвека пишет о том, что происходит в его стране, хотя живёт в совсем другой.

Страстность Наума Моисеевича в его борьбе со злом вызывает у меня не просто уважение. Они - моя опора и поддержка. Нужны совесть и честь, чтобы рассказать о себе, «находящемся в соблазнах кровавой эпохи», ничего не утаивая и не обеляя себя. Нужно огромное мужество, чтобы стряхнуть эти соблазны и никогда больше к ним не возвращаться. Я - из другого поколения, и мой путь другой. Истовой пионеркой я была до 11 лет, до ареста отца. Дальше мне всё объясняла мама, которая никогда никаких иллюзий по поводу Сталина и советской власти не испытывала. Но в годы оттепели я поддалась. Отец был дома, в институте мы могли читать и обсуждать хорошие книги, и я поверила, что жизнь будет постепенно становиться всё достойнее и добрее. Увы! Не получалось. Власть закручивала гайки, мириться с этим, глотнув свежего воздуха, было трудно, а «выходить на площадь» - страшно. Так и уехала из России в абсолютно раздёрганном состоянии.

За годы эмиграции передумалось многое. Всё-таки мы все, жившие при том режиме (за исключением небольшой группы активных диссидентов), не имеем права ни забыть прошлое, ни воображать себя только его жертвами. Мы - соучастники, как бы не хотелось признавать это. Под фразой Коржавина: «Только отстыдившись за то, что мы были во власти таких героев..., мы можем освободиться от этого и жить дальше», - я подписываюсь обеими руками и ногами. Есть только два абсолюта в мире: зло и добро.

Многие из моего поколения, а скорее всего и большинство, творить зло не хотели и искренне верили, что не участвовали в нём. Но мы принимали правила игры, установленные советской властью, хотя гораздо меньше, чем коржавинское поколение, верили в её посулы. Тем самым мы потакали злу. Многим из нас ещё предстоит покаяться. За своё поколение это сделал Наум Моисеевич Коржавин, открыв и нам путь к добру.

Поэт – один из вернейших в Георгиевском воинстве, потому что в основе его нравственной позиции лежит вера: «Убеждён, что религия даёт критерий, форму жизни, иерархию ценностей... Есть религиозные постулаты, которым надо следовать», - сказал он в интервью бостонскому журналу «Кругозор» (сентябрь 2006).

Два года назад мы отпраздновали восьмидесятилетие поэта. Прекрасно, что для его поэзии границы между государствами исчезли. Юбилей отмечали в Российском посольстве в Нью-Йорке, в Бостонском университете в Бостоне, в Москве и Питере. В 2006 году Коржавин получил в России премию за «общий вклад в развитие русской литературы».

Хотя физически Эма сдал, но его голова продолжает работать. Он пишет статьи и даёт интервью против мусульманских террористов, против новых сталинистов, против чеченских сепаратистов, совершенно не думая о модной нынче политкорректности. До конца дней Наум Моисеевич Коржавин, я убеждена, не сложит оружия. В этом его сила и наша надежда.

Есть Зло и Добро. И их бой - нескончаем.
Мы место своё на земле занимаем.

(«По ком звонит колокол», 1958 г.)
Количество обращений к статье - 2551
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Антон Михеич | 18.09.2016 20:29
Это живая жизнь.
Мы тоже встречали Н.Коржавина, где-то в далёком ~1970-м в славном городе Долгопрудном...
Гость | 18.09.2015 19:29
Хорошая статья.
Гость | 18.09.2015 09:50
Неужели, уважаемый Гость 17:48, все, что Вы уловили в замечательной статье, это симпатии автора к Демократической партии?
Но, во-первых, это личное дело автора. И вся эта возня между партиями в США для израильтян мало что значит. Перед выборами и те, и другие требуют переноса посольства в Иерусалим. После выборов выкручивают руки, а наши местные патриоты объявляют того или иного президента наихудшим за всю историю Израиля. Но, к счастью каждый президент исправно накладывает вето в СБ ООН на антиизраильские резолюции и поставляет истребители-бомбардировщики и ракеты. Так что пусть американцы сами разбираются с демократами и республиканцами.
Во-вторых, она поведала о крупнейшей фигуре послевоенного литературного и демократического процессов в СССР. Фигуре выдающейся и, увы, противоречивой. Но последнее обстоятельство не может повлиять на уважение к Науму Коржавину. Уважение вызывает и сама Марина Медведева-Хазанова, рассказавшая о жизни Н. Коржавина в США и о контактах с ним.
Гость Д. | 16.09.2015 17:48
Так это вам и таким, как вы, мы обязаны правлением Обамы... Как же можно, прожив жизнь под советской властью, так ничего и не понять и голосовать в Америке за демократическую партию, превращающую когда-то прекрасную страну в социалистическую помойку? Это же трагедия!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com