Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Сага о снежных евреях
Валентин Гринер, Окленд

80-летию Михаила Пархомовского -
доктора, писателя, неудержимого
энтузиаста еврейской истории
Автор

Уважаемые дамы и господа! Я начинаю рассказ о морозоустойчивых евреях Воркуты, коих в бытность свою на Крайнем Севере сказочной Коми Республики знал хорошо  и не очень  хорошо, близко и не очень близко, но всегда с удовольствием. Встретить на улице своего человека в сорокаградусный мороз, когда в шубный воротник почему-то не вмещается традиционный еврейский нозлик с маленькой сосулькой на самом кончике - разве это не удовольствие?! Разве это не вызывало чувства национальной гордости? Разве не рождало желания крикнуть пробегающим мимо украинцу, мордвину, татарину, человеку любой другой национальности: знай  наших? Не все мы ищем тёплых мест, не все прячемся в ташкентах, как утверждали отдельно взятые антисемиты во время Отечественной войны.

Я в то время жил в Бухаре  с мамой и двумя сёстрами. Наш отец с первого до последнего дня  неслыханной кровавой бойни находился в действующей армии. А директор бухарского «Военторга» - молодой и краснорожий товарищ Зуперман - утихомиривал разбушевавшуюся публику в голодном 42-м. При этом он восклицал: «Граждане, не волнуйтесь и будьте спокойны!.. Говорю вам честно  и откровенно: жиров в этом месяце не ждите… жиры не завезли… может быть, не завезут и в следующем месяце… Жиры, во-первых, и прежде всего, нужны Красной армии и Военно-Морскому флоту, чтобы остановить гитлеровских  захватчиков… А потом - мы  еще как возьмёмся, и мы им ещё как дадим!..»

«Мы пахали: я и трактор! - громко возмутилась рядом со мной женщина неопределёного возраста,  с измождённым лицом и глубоко ввалившимися   глазами. - Заковался в еврейскую броню за пять тысяч километров от фронта и собирается давать… Жрать дай детям фронтовиков… вояка сраный…».

А пятнадцатилетний сын Зупермана - рыжий губошлёпый Фимка - строился "блатным",  одевался с иголочки, водил за собой  ватагу  "шестёрок", которых щедро подкармливал копчёной колбасой и американской тушенкой; приближённым подружкам (из семей городского начальства) дарил коробки  конфет и  шоколадные   плитки, каких многие из нас не попробуют ещё долгие  годы  после войны.

Всю жизнь, когда я видел какую-нибудь несправедливость, связанную с действиями евреев, передо мной  возникала сытая рожа начальника бухарского «Военторга» товарища Зупермана, а рядом - лицо несчастной, изголодавшейся женщины, еще, вероятно, достаточно молодой, но "неопределённого возраста". Она  готова была  разорвать на части этого «забронированного» тылового торговца. И мне всегда становилось  стыдно, хотя  и сам  многократно страдал  от явного и скрытого  антисемитизма…   

И вот я, еврей с примесью славянской крови, привёз на Крайний Север стопроцентную еврейскую жену рафинированно-городского типа. Новый адрес выбирали своеобразно. Чтобы избежать в будущем взаимных упрёков, разбросили на полу огромную карту Советского Союза и с высоты "от пояса" сыпанули горсть гороха. Горошина, которая закатилась дальше других,  становилась  местом нашего нового жительства…

…Поздним вечером 16 октября 1960 года мы ступили на перрон воркутинского вокзала и сразу окунулись в непроглядную снежную муть. Мы не представляли, что октябрь в этих краях - уже зима. И довольно серьёзная. Старенькая «Победа», громыхая всеми своими разболтанными суставами, кое-как дотащила нас до  гостиницы «Север». Сердобольная дежурная предложила  двухкомнатный «Люкс» за 40 рублей в сутки; более дешёвых комнат просто не было.


Валентин Гринер в Воркуте

Мы переглянулись с женой и, естественно, согласились. А когда поднялись в номер,  первым делом пересчитали свою наличность: оказалось 150 рублей (всё это в  ценах до хрущёвской денежной реформы 1960 года). При такой стоимости жилья оставаться в гостинице более двух дней было рискованно, если учесть, что в этом белом городе у нас не было ни единой знакомой  души. Да и сам город воспринимался условно. Вряд ли можно считать городом полсотни деревянных двухэтажек, полтора десятка кирпичных трёхэтажек (для высокого начальства) и множество бараков, стоящих в открытой тундре и открытых всем полярным ветрам. Но уже прошёл ХХ съезд.  Воркута распахнула ворота одного из самых страшных островов ГУЛАГа, сбросила, спрессовала в жгуты и  отправила на переплавку многотонье лагерной "колючки". И начала вольную жизнь.

Господа читатели, вы верите в феральные числа? Я верю! Моё феральное число - 17! Как у последнего российского императора.  Я верю в это число хотя бы потому, что 17 октября явился на свет.  Многие  важные события  моей  жизни  происходили (или   начинались) именно 17-го. Так случилось и в тот раз. Мы долго не могли уснуть в своём «люксе» и гадали, какой человек  начальствующего состава, от которого что-нибудь зависит в нашей дальнейшей судьбе, встретится завтра.

- Интересно, в этой  берлоге живёт хотя бы один еврей? - спросила вдруг Эмма. Убеждённая интернационалистка, она никогда не придавала значения национальному вопросу. И вдруг!..

- Если  живут, так только белые. Здесь же рядом Ледовитый океан.
- А «рыжие» - это мы с тобой, потому что забрались в эту глухомань?..
- Спи. И помни: завтра - семнадцатое. Значит, будет удача…

Утро долго не наступало, хотя часы показывали половину десятого. Мы вспомнили из уроков школьной географии, что за Полярным кругом бывает полярный день и полярная ночь. Теперь близилось время полярной ночи. Наше солнце осталось  далеко на  юге. Далеко и надолго…

Я решил, что, в первую очередь, необходимо посетить горсовет, потому что  в составе любого горсовета обязательно имеется управление главного архитектора. Именно в таком управлении мне случилось работать в Йошкар-Оле - столице Марийской республики. И я спросил у гостиничной дежурной: как пройти  в горсовет?

- Нет ничего проще, - ответила приветливая женщина. - Как выйдешь, так налево метров сто. Там - опять же по левую руку - стоит товарищ Сталин со списком…Потом повернешь направо за кинотеатром «Родина» - то будет улица Ленинградская. По  ней пройдёшь метров двести и по левую, опять же, руку - в два этажа дом. Он и есть нужный тебе горсовет…

Очень  скоро я увидел  на небольшой площади перед зданием управления комбината «Воркутауголь» бронзового отца народов: в одной  руке он держал свиток, другой указывал долу. По местной легенде, в свитке значились очередные «враги народа», которым место здесь, на этой суровой земле. В утреннем полумраке огромная фигура  Вождя смотрелась жутковато.

Еще через десять минут я  открыл тяжёлую горсоветовскую дверь на очень тугой пружине. Все отделы располагались на втором этаже. В кабинете главного архитектора сидел мощной комплекции молодой человек, очень похожий на артиста Богатырёва. Звали его Борис Алексеевич Ершов. Он приветливо встретил меня и сказал, что через минуту у него начинается  утренняя планёрка, а через полчасика  сможет со мной побеседовать…

И я пошёл по коридору изучать таблички на дверях  руководящих товарищей. Одна из табличек не просто привлекла моё внимание, но прямо-таки ошарашила: «ПЕРВЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ ПРЕДСЕТАТЕЛЯ ИСПОЛКОМА ГРАНОВИЧ БОРИС АБРАМОВИЧ»

Ни фига себе! А Эмма сомневалась, что в этих краях обнаружится хотя бы один снежный маланец. Может, этот и есть единственный? Может, и взлетел так высоко, как умный еврей при губернаторе?!

Пока я стоял и перечитывал табличку - слева направо и справа налево, и удивлялся, и мучился вопросом: что бы это значило? - по коридору шел плотный немолодой человек в демисезонном пальто нараспашку и в ондатровой шапке на большой голове. Еще на расстоянии я понял, что это и есть Гранович Борис Абрамович, о чём явно свидетельствовало его лицо. Встретить  двух евреев в одно утро на Крайнем Севере было бы, по моим представлениям, большим перебором.

Едва я успел сделать «уступительный» шаг в сторону от двери,  Борис Абрамович уже взялся за массивную ручку и, улыбаясь одними уголками губ, спросил:
- Вы ко мне?
- Если позволите… - выпалил я вдруг, хотя и мысли не было о свидании с руководителем такого ранга.
Он глянул на часы:
- Могу уделить  десять-пятнадцать минут. Заходите…

Этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы выложить  доступному и внимательному зампреду все свои проблемы. Он  сказал:
- Думаю, вы без большого труда найдёте себе работу. У меня два сына, оба геологи в нашей комплексной экспедиции. Я узнаю, есть ли у них вакансии геодезистов. Но Крайний Север - район специфический: следовало предварительно написать нам, получить приглашение-вызов и тогда бы вы с первого дня получили северные льготы. От формальной бумажки очень сильно зависит  размер зарплаты. Полагаю, для вас, как начинающих северян, это важно…
- Моя жена писала. И получила вызов гороно.
- О-о-о! Так это сильно меняет дело! Что же вы сразу не сказали?!  Прекрасно! Всё-таки город у нас режимный и вам придётся соблюсти формальности - встать на временный учёт в милиции. Это в соседнем подъезде. Я сейчас позвоню начальнику… - Он   поднял  трубку внутреннего телефона и сказал:
- Товарищ Пресман, сейчас к тебе зайдёт молодой человек, так ты прими его…с полным вниманием и теплотой.

Когда Гранович назвал фамилию начальника милиции, я чуть не упал со стула. Вероятно, он уловил движение моей души (и тела) и, понятливо улыбаясь во всё свое смуглое лицо, заметил:
- Воркута - интернациональный город; на сегодняшний день мы имеем у себя сто с лишним… (я замер в ожидании, что он сейчас произнесёт слово «евреев», но он сказал - национальностей. Да, сто с лишним  национальностей населяют наш город…  

Глава воркутинской милиции полковник Пресман был типичный еврей, но, как большинство служителей охранного  ведомства, оказался малоразговорчивым и не особо склонным к сантиментам. Через несколько минут общения он сказал:
-Насколько я понимаю, вам надо решать вопрос какого-нибудь жилья. Проблема для Воркуты крайне сложная. Мы только контролируем  законность проживания граждан и паспортный режим на вверенной нам территории, а многие наши сотрудники живут в старых лагерных бараках…В соседнем доме квартирует общественный Совет домовых комитетов. Он тоже не располагает никаким жильём, а только организует соцсоревнование за его сохранность. Но там такой председатель!.. Такой председатель, который знает и может всё…Если захочет…Зайдите…Очень даже вероятно, что он вам поможет… Его зовут Александр Наумович Цукерман…

Слава Богу, что милицейское кресло для  посетителей было  глубоким и к тому же основательно продавленным. И я не свалился с него. Но прежде чем обратиться к рекомендованному Цукерману, решил снова заглянуть к главному архитектору города - первому и пока единственному русскому человеку, встреченному в этом доме. Планёрка у него закончилась, и теперь он попивал чай, вальяжно откинувшись в кресле, которое казалось слишком тесным для его мощной фигуры. Ершов снова встретил меня очень приветливо, как старого приятеля, предложил чаю.

- Я бы вас с удовольствием  взял к себе, но на сегодняшний  день нет вакансии. Да вам и не выгодно ко мне. У меня зарплата геодезиста в два раза ниже, чем в самой хилой строительной организации. Но даю гарантию: без работы не останетесь. Я сейчас позвоню в карьерное хозяйство. Там начальник Семён Шумяцкий и главный инженер Давид Поволоцкий, битые ребята, бывшие фронтовики, недавние политзаключённые. - Ершов уже понял по моему носу и фамилии, что можно говорить откровенно и, понизив голос, добавил: - Ох, это деловые евреи! Работать с ними - одно удовольствие. Притом, кажется, Додик Поволоцкий - ваш земляк, киевлянин… Или жена у него, Лия Соломоновна, киевлянка? Она работает начальником ПТО в «Дорстрое»… - Архитектор несколько раз набирал разные номера, но ни один из них не ответил: - Вчера ж было воскресенье…видимо, ребята ещё поправляют здоровье. Сейчас позвоню директору домостроительного комбината. Мы недавно запустили домостроительный комбнат на 50 тысяч квадратных метров, а думаем расширять до 100 тысяч. И на следующий год выделены деньги. А директором назначен мировой парень. 25 лет от роду. И уже директор!.. Светочка, это Ершов беспокоит. Наум Оскарович у себя? - Архитекторский  стул пошёл подо мной ходуном. - Что? На совещании у Футера? Ладно, я позже перезвоню… - Кладёт трубку, и мне: - На совещании у заместителя начальника «Воркутугля» по быту…Понятно, Григорий Маркович - пожилой  и  непьющий человек, ему только и проводить совещания в понедельник утром…Ах, какой парень Наум Белоцерковский! Уже поставил пробные трёхэтажки, следующие будут в четыре и пять этажей. У нас же специфика -  вечная мерзлота. Ищем участки скального грунта; если найдём, город будет расти на дрожжах…Ладно, брякну ещё одному умному человеку - начальнику шестого стройуправления. О! Кажется, попал. Израиль Лазаревич, доброе утро, Ершов беспокоит. Спасибо, ничего. Пока живём и строим  вашими молитвами. А  вам нужен молодой симпатичный геодезист? Да, представьте себе, работал в управлении по делам строительства и архитектуры Марийской республики…Часа через два? Хорошо. Всего доброго. - Борис Алексеевич громко бросил на рычаги трубку и пояснил, как пройти в СУ-6 и  представиться его начальнику Израилю Лазаревичу Гольдвассеру…

Я попрощался, вышел на улицу и заглянул  в свою записную книжку, где появились первые фамилии воркутинских начальников. Кроме добродушно-славянского Ершова, там  значились Гранович, Пресман, Цукерман, Шумяцкий, Поволоцкий (с супругой Лией Соломоновной), Белоцерковский, Футер, Гольдвассер…- вот такой  заполярный кагальчик! И это в первый час знакомства с чужим городом. А что будет дальше?! Складывалось впечатление, что узниками «Воркутлага» были одни евреи. Теперь они сбросили колючие путы невольных строителей египетских пирамид, перешли посуху Ледовитый океан и приступили к обустройству собственной жизни на Земле обетованной. Причем – за повышенную зарплату, с коэффициентом 1:2, с полярными надбавками и прочими льготами…

А дальше пошло вообще невероятное. В моём распоряжении было два свободных часа, и я решил заглянуть в общественный Совет домовых комитетов - к товарищу Цукерману Александру Наумовичу, который, по словам Пресмана, может всё. А уж начальник милиции знает наверняка, кто и что может...

Я без труда нашёл крошечную комнатку общественного Совета, совсем недавно созданного веяньем хрущевского времени. Как выяснится в недалёком будущем, Александр Наумович представлял Совет в единственном числе, остальные его добровольные члены значились только на бумаге. Энтузиастов, подобных Цукерману, во все времена было не густо, особенно на Крайнем Севере, где пенсионеры - боевой отряд добровольчества - задерживались недолго, а если и задерживались, то не горели особым желанием бегать по морозу бесплатно. Александр Наумович тоже не был бессребреником. Но это я узнаю позже…А пока что толстенький, шепелявый и губошлёпый человек с черными бегающими глазками под густыми ощетинившимися бровями и почти лысой головой встретил меня настороженно, можно сказать, недружелюбно и шумно:
- Что этот Пресман посылает ко мне людей? - возмутился Александр Наумович, явно придавая значимость своей персоне  (характерный финт немалого числа евреев, особенно местечковых, дорвавшихся хоть до какой-нибудь должности). - Чего это они все ко мне посылают?! Я не ЖКУ. Я общественная организация. Я после смены поспал три часа…и прибежал делать дело, а не заниматься  посторонними  вещами…    

Я стал извиняться, попятился к двери. Тогда Александр Наумович взял тоном ниже и уже совершенно спокойно сказал:
- Подождите, если уж пришли…Куда вы все торопитесь? Скажите мне толком…в двух словах: да, вы вчера приехали, у вас в гостинице семья. Так что? Вы хотите немедленно получить квартиру в доме высокого начальства на улице Московской или на площади Мира?! Может, вы её и получите, но имейте терпение, поживите сначала в бараке, как мы здесь начинали (он  действительно  начинал  в  бараке - отбывал  лагерный срок  за  подделку каких-то  документов во время войны; но узнал я об этом много  позже).


Александр Цукерман

А теперь Цукерман стал рассказывать про свою жизнь, про то, что он рабочий человек, рядовой шахтёр, машинист подъёма на шахте №1 «Капитальная», и вот занимается неблагодарной общественной работой, потому как без этого не мыслит своего существования. Говорил он запальчиво, с очень сильным еврейским акцентом, часто коверкая слова. Моя еврейская бабушка называла такую речь «капейрим мит ди фис» - что в переводе с идиш  означает «вверх ногами».

Когда журналистская работа позволит мне основательно войти в жизнь города, узнать его подспудные течения, я увижу, что при всей своей болтовне, самомнении и саморекламе, Александр Наумович делал много полезного. Я даже написал книжку о домовых комитетах под его руководством и под его же фамилией. С этим скромным изданием он носился, как с писаной торбой, раздавал автографы, рассылал знакомым по всему Союзу, в том числе, и прежде всего, работникам министерства коммунального хозяйства России. Там он числился одним из самых деятельных общественников, был вхож к высокому начальству. Конечный результат - квартира в подмосковном Звенигороде, куда человек «крылатые ноги», - так он сам себя называл, - уедет на заслуженный отдых. Но это случится через 20 лет после  нашего знакомства…

А пока  Александр Наумович сказал:
- Вы представляете, что в Воркуте практически нет частного жилого сектора, поэтому можно надеяться только на получение какого-нибудь государственного жилья…У вас есть свободное время? Я как раз иду по делу в жилищно-коммунальное управление и могу познакомить вас с его начальником. Это очень деловой  человек. Его зовут Эммануил Яковлевич Бородянский…            

Не знаю, то ли интуиция, то ли какой-то телепатический сдвиг в подсознании, но Цукерман ещё не успел произнести имя начальника ЖКУ, а я уже хохотал, предвкушая, что это будет еврейское имя.

- Чего вы смеётесь? - спросил Александр Наумович, и тоже рассеянно заулыбался.
- Никогда бы не поверил, что Воркута - филиал Еврейской автономной области или государства Израиль…

Бегающие чёрные глазки Цукермана вдруг испуганно застыли на моём лице. Он напрягся, стал очень серьёзным, но не способным понять, шутка это или что-то опасное, антисоветское? Тогда (в который раз!) я подумал, что многие евреи напрочь лишены чувства  юмора и при этом даже не подозревают, что сами они -  источники  прекрасного осмеяния и анекдотических ситуаций. Александр Наумович относился к категории этих  несчастных людей…

Я зашёл с Цукерманом в кабинет начальника ЖКУ и почувствовал себя неким бесплатным приложением к этому общественному деятелю, поскольку не знал, куда приткнуться и как себя вести. И пока они  решили  какие-то свои вопросы, я тихонько сидел в углу небольшого, бедно и небрежно оборудованного кабинета, а хозяин  время от времени бросал в мою сторону какие-то иронично-снисходительные  взгляды…

(Прошло много лет. Я давным-давно оставил геодезию и перешёл на профессиональную литературно-журналистскую работу. Очень долго руководил городским литературным объединением, откуда вышло немало профессиональных писателей и поэтов. Однажды мне позвонил  из Петрозаводска Олег Тихонов - тогдашний заместитель главного редактора журнала «Север» - и спросил, знаю ли я в Воркуте начинающего автора Александра Бородянского, который прислал в редакцию повесть «Про Борщова, слесаря-сантехника ЖЭК-2»? Конечно, мне было известно, что сын Эммануила Яковлевича Бородянского - уроженец Воркуты, после учёбы в строительном  техникуме работал конструктором в институте "Печорпроект", заочно окончил сценарный факультет ВГИКа. И хотя учился он в мастерской И.Вайсфельда и В.Туляковой, первые шаги в большом кино Саша сделал под патронажем Алексея Каплера - близкого друга  своего отца. Да, Эммануил Яковлевич, будучи  служителем НКВД  (невысокого  ранга) помогал несостоявшемуся зятю Сталина выжить в трудные  воркутинские  времена.
- Так что, стоящий  парень? Можно печатать? - спросил Тихонов.
- И быстрее, - посоветовал я. – Потому что опоздаете. Есть достоверная информация: Георгий Данелия снимает по этой повести фильм…

Повесть «Про Борщова…» была напечатана в 4-й книжке журнала за 1974 год. Почти одновременно появился на советском экране и экранах многих стран мира фильм «Афоня». Этой прекрасной картиной, вошедшей в золотой фонд советской киноклассики, скромный воркутинский паренёк начал своё триуфмальное шествие в кино. Он женился на  помощнице режиссёра местного телевидения,  красивой девочке Тане, дочери знатных воркутинцев: папа - Дмитрий Николаевич Лихачёв - был многолетним директором шахы №40, мама - Василиса Егоровна - городским  цензором. Молодожёны переехали в Москву. В столице  Саша очень быстро (и заслуженно!) выдвинулся  в ряды наиболее ярких представителей советского  киноискусства. После триумфа "Афони" один за другим появляются фильмы по его сценариям: "Зимний  вечер  в Гагре", "Мы из  джаза", "Город  Зеро" и  многие другие. Молодой кинодраматург становится главным редактором комедийного объединения "Мосфильма". При  активной  поддержке  Юрия Никулина, Евгения Леонова, Эльдара Рязанова и других знаменитостей жанра, выступивших перед Моссоветом авторитетными ходатаями, Саша получил возможность купить кооперативную  квартиру и прописаться в столице.

В то время  мне приходилось общаться с ним  на студии, видеть  в работе. А в 1976  году  по заказу "Ленфильма" мы в соавторстве писали сценарий картины "Чёрная суббота" по моей одноимённой повести.


Давид Зильберман, бывший директор Воркутинского механического завода и начальник первого в угольной отрасли ВЦ «Воркутугля» (живет в Гамбурге),
и кинодраматург Александр Бородянский (справа) на истринской даче Саши, июнь 2008

Сегодня Александр Бородянский - один из наиболее плодовитых кинодеятелей России. Лауреат многочисленных советских, российских и международных  премий. США, Англия, Франция, Польша, Югославия, Испания, Чили, Канада, Китай - неполный перечень стран, чьи киноакадемии удостоили призами и дипломами фильмы Бородянского. А картина «Город Зеро» была представлена в 1991 году на соискание «Оскара». Саша - заслуженный деятель искусств Российской Федерации, обладатель «Ники», член многих творческих Союзов и объединений. Он написал более 80 сценариев, и все они сняты режиссёрами различного уровня. Да и сам драматург иногда выступает  постановщиком своих задумок. Я давно и ревностно коллекционирую его фильмы, не только как произведения достойного  искусства, но и как память о воркутинской молодости)…

А знакомства того памятного утра продолжались. Из ЖКУ Цукерман повел меня через какой-то зыбкий, занесённый снегом пустырь. Узенькая тропка  огибала вроде бы водоём. На самом деле - припорошенное снегом болото в центре города. Александр Наумович стал рассказывать, что ещё совсем недавно в этой низине стреляли белых куропаток прямо из окон ближайших домов. (Пройдёт  несколько лет, и комсомольцы города преобразуют болото в озеро: разобьют аллеи, обсадят их кустами полярной ивы и карликовой берёзки, поставят скамейки и превратят зыбкий пустырь в Парк  культуры и отдыха. Слава воркутинским комсомольцам  под руководством Пети Ерахова и Севы Юрчука!).

- Сейчас я покажу, где находится СУ-6, куда послал вас архитектор. Это совсем близко от гостиницы, - сказал Александр Наумович, махнув рукой вправо от нашего маршрута. Он шагал в таком темпе, что я едва поспевал за ним, черпая снег своими модельными туфельками. - А мне надо заскочить в «Заполярку»…
- Это что?

Он приостановился, обернулся, глянул на меня, как на человека с другой планеты, и сказал с некоторой обидой в голосе:
- Это очень хорошая городская газета. Я состою там постоянным корреспондентом…Вот начнёте работать на стройке, тоже пробуйте писать о героическом рабочем классе Крайнего Севера. Как сказал Владимир Ильич Ленин, "газета не только коллективный пропагандист и агитатор, но и коллективный  организатор"…

Я с трудом  сдерживал смех от пассажей моего неожиданного опекуна.
- Как это «постоянный»? Я слышал, что бывают собственные, специальные, рабочие, сельские, военные, юные корреспонденты, а вы - постоянный? Что, числитесь в штате редакции?

- Зачем мне этот штат, когда на шахте я получаю в пять раз больше, чем главный редактор? Просто я часто печатаюсь в этой газете. У меня собралось две папки вырезок - килограмм шесть моих заметок. Когда-нибудь зайдёте в гости - покажу…

Мы вышли на параллельную улицу, где с небольшим отступом от проезжей части находился единственный на целый  квартал длинный барак. У входной двери этого лежачего небоскрёба была укреплена крупногабаритная вывеска: «ДОРОЖНО-СТРОИТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ №19 КОМБИНАТА «ПЕЧОРШАХТОСТРОЙ». На подъездной площадке у дома двое мужчин в полушубках явно дожидались кого-то. Рядом у стенки стояли геодезические инструменты: теодолитный ящик, штатив и мерная  рейка.
- Мои коллеги, - сообщил я Александру Наумовичу.
- Откуда ты знаешь? - На правах старшего по возрасту,  общественному положению и как бы опекуну, нежданно-негаданно свалившемуся на его голову, Цукерман вдруг перешёл на «ты».
- Вижу по инструментам…
- Подожди…Это ж Миша Пеймер - начальник дорстроевского участка. Ну-ка, давай подойдём к нему. (Пеймер - очередной воркутинский еврей, - мелькнуло у меня в голове. Это уже сверх всякой разумной  нормы).

Человек, которого Александр Наумович шумно приветствовал, называя Мишей, близоруко щурился, и нужно было очень хорошо присмотреться, чтобы обнаружить в его лице семитские черты. И всё же Миша Пеймер был стопроцентный еврей - с трудной  военной и лагерной судьбой, на которую он никогда не жаловался. Всё  это я узнаю  позже, когда он станет начальником этого самого  ДСУ-19 и   мы надолго, хотя и не очень близко, подружимся.

- Миша, тебе нужен человек, который меряет  землю? - спросил Александр Наумович, указав на меня пальцем, как на вещь.
- Мне лично потребуется отмерить два квадратных метра, - невесело ответил  Пеймер. И, близоруко глянул на меня: - Геодезист?.. Три дня назад, Саша, я бы за такого человека поставил ящик водки, хотя ты  и  не употребляешь. Я вот на прошлой неделе оформил товарища. А на  четвёртом участке, у Валентина Корчуганова, тоже мучаются без геодезиста…
- Что это вы так обеднели? - удивился  Цукерман.
- А ты разве  не знаешь, что трест «Воркутдорстрой» перебросили в Печору, и генерал Мотрич увёз  всех приличных  спецов? - Пеймер глянул на часы. - Где ж этот вездеход задрыганный? Свяжись с пердуном Айзенштейном - и  день пропал…

- Ты собрался в тундру? - спросил Цукерман.
- Да. Надо проложить трассу на новый вентиляционный шурф сороковой шахты. У меня люди и машины простаивают… - Он снова глянул на часы и обратился ко мне. - Если  хотите, давайте зайдём в ПТО. -  Не дожидаясь согласия, Пеймер толкнул входную дверь и пропустил меня вперёд.

В длинном коридоре было светло от множества горящих лампочек. Стены, как и положено,  увешаны всевозможными Досками  передовиков производства, приказами, объявлениями и, конечно же, портретами членов Политбюро. Пеймер открыл дверь с табличкой ПТО и мы оказались в комнате, плотно уставленной письменными столами.

- Лия, поговори с человеком…Геодезист…Его привёл Сашка Цукерман, - объявил мой провожатый белокурой  женщине средних лет, занимавшей стол в углу. Над её головой висело густое облако табачного дыма. (Это оказалась та самая Лия Соломоновна Поволоцкая, упомянутая архитектором Ершовым). Услышав имя моего провожатого, по выразительному лицу женщины пробежала ироничная улыбка, но она вежливо указала на стул, поговорила со мной не более десяти минут, просмотрела документы, а когда прочитала в паспорте, что я уроженец Киева, сказала:
- Пойдёмте, земляк, к начальнику. - и уже на ходу добавила: -  Начальника, слава богу, сейчас нет. Его замещает главный инженер - Чебыкин. - Голос у Лии Соломоновны был очень низкий, мужской,  прокуренный, улыбка не покидала лица, а глаза - глубокие, ироничные и печальные, как проза Шолом Алейхема. Оттого, что на левой руке её не было двух пальцев, - большого и указательного, - я подумал о её лагерной судьбе. (Так оно и оказалось). 

Через пять минут в кабинет Чебыкина был вызван кадровик, который  получил указание срочно оформить меня на участок №4.
- Завтра утром, в семь ноль-ноль, попрошу быть на площади Мира у остановки служебных автобусов. Я вас подберу и доставлю на место работы, - сказал Чебыкин, когда я покидал его кабинет, шагая за кадровиком для окончательного оформления документов.

Цукерман дожидался меня в коридоре.
- Все в порядке? - победно спросил он. - Вот так в Воркуте решаются серьезные дела. И даже не понадобилось идти в СУ-6 к Гольдвассеру; лично я не особенно его уважаю. Он формалист и перестраховщик…Теперь осталось решить квартирный вопрос…А вы не спросили у этого главного  инженера: может, у них есть какое-нибудь жилье?
- Нет, не спросил. Это было бы слишком нагло: и работа, и жилье и все двадцать четыре удовольствия…
- Между прочим, в таком пальтишке на рыбьем меху и модельных туфельках вы долго здесь не продержитесь, - заметил Александр Наумович, покровительственно оглядев меня с ног до головы. - Но я думаю, на линейном участке выдадут спецодежду. Теперь можете обрадовать жену, что вы уже на работе. Всё остальное тоже устроится…Провожу вас до гостиницы и пойду по своим делам. 

Фантастически молниеносное устройство на работу вызвало горделиво-возвышенное настроение у моего патрона; он заметно подобрел, чувствуя свою непосредственную причастность к судьбе человека на самых первых порах воркутинской жизни, когда любая помощь незнакомых, совершенно чужих людей была драгоценным  подарком…

Каким-то непонятным образом мы снова оказались внутри квартала, и вышли на улицу Московскую как раз напротив гостиницы. Оба  торца  здания, стоящего на косогоре, имели по фасаду разновысокие входы. Весь первый этаж занимал ресторан, где питались, в основном, жильцы гостиницы и работники ближайших учреждений. Левый подъезд служил входом в ресторан и гостиницу, правый - только в ресторан.

И вот теперь, когда мы с Цукерманом оказались с противоположной стороны улицы Московской напротив правого входа, обе половинки ресторанной двери с шумом распахнулись, и четверо мужчин начали сносить с высокого крыльца, - за руки-за ноги, - пятого, необычайно грузного, как минимум, семипудового человека. "Сносимый" не подавал никаких признаков жизни. У тротуара стояло такси с распахнутой задней дверцей. Мужчины  положили  свою ношу на тротуар, ещё  не очищенный  от ночного  снега, и стали советоваться: каким образом затащить пьяного в «Победу». Самым молодым и здоровым из носильщиков был знаменитый воркутинский таксист  Лёша Терпиловский, двухметровый парень, топорно вытесанный из  сухостойного дубового кряжа. Лёша сел в машину, трое других подволокли и подали ему загривок пьяного, и таксист каким-то невероятным усилием втащил безжизненную массу вовнутрь - только ботинки мелькнули…
- Ты представляешь, еще нет двенадцати, а Макс уже набрался вусмерть,  -  сказал Цукерман, укоризненно качая головой. - Первый раз вижу, чтобы еврей так пил…Ах, как он сандалит - уму непостижимо! Иногда по месяцу без антрактов. Какое надо иметь железное здоровье, чтоб столько гадости в себя  накачивать?! А ведь он больной.
- А кто это?
- Мой сосед по лестничной площадке - Макс Рошал - добрейший человек, знаменитый журналист. Всю войну был фронтовым корреспондентом. Имеет пять или шесть орденов. Работал в «Правде», в «Известиях». Отовсюду уволили. В Воркуту приехал собственным корреспондентом республиканских газет. Тоже долго не продержался. А что же?! Кто будет терпеть пьяницу в органах советской печати?! Теперь его взяли в Дом техники…каким-то инженером-пропагандистом. - И Александр Наумович указал на соседнее с гостиницей  здание, где красовалась чёрная вывеска «Дом научно-технической пропаганды комбината «Воркутауголь».

С Максом Семёновичем Рошалом меня познакомит  всё тот же знаменитый таксист Лёша Терпиловский - добрейший парень, человек огромной физической и «юморной» силы, сын знаменитого киевского художника и скульптора. Он однажды  подберёт меня после рабочего дня на автобусной остановке «Ворга-Шор» во время пурги, и мы с ним  всю ночь будем безуспешно  пробиваться  в город, пока  в баке не иссякнет бензин. К утру наша машина, потерявшая под колёсами твердь бетонки, превратится в обычный сугроб, который найдут добрые люди и откопают нас, полуживых…Через несколько лет Лёша Терпиловский уедет в Киев и станет работать подручным у своего отца. А я буду дружить с Максом Рошалом до его предсмертных часов.

Он умер от рака лёгких на 55-м году жизни. Это был великий  репортёр - мастер событийной информации, который умел из примитивных фактов делать «конфеты» и дарить их читателям. Вряд ли даже очень важный областной город мог похвастаться, что в течение месяца восемь-десять раз побывал на страницах «Правды». Воркута могла - благодаря человеку, отдавшему ей двадцать лет жизни. Журналистская судьба не баловала Макса постоянством мест проживания. Известинец и правдист, он "собкорил" по многим областям страны: Украина и Урал, дорога фронтового корреспондента, протянувшаяся от Москвы до Берлина, послеблокадный Ленинград, Северный Кавказ и Восточная Сибирь, наконец, Воркута.

Этот грузный человек с тяжёлой астматической одышкой по-мальчишески ликовал, если переданная вечером информация утром появлялась в центральной газете, и мир узнавал о том, что в городе заполярных угольщиков сдана в эксплуатацию первая школа с плавательным бассейном; или в теплицах собран первый урожай огурцов; или пробурена первая скважина на новом месторождении; или местные хирурги разработали новый метод обезболивания травмированных шахтёров глубоко под землёй…

Тяжело больной, Макс приспособился работать с телефоном. Он обладал поразительной способностью «выжимать» интересную информацию из самых неожиданных источников. Когда болезнь сильно донимала, он «выходил на орбиту» (так после полёта Гагарина Рошал стал именовать свои алкогольные расслабления). Все воркутинские журналисты знали о его обречённости, и когда Макс окончательно слёг в больницу, друзья  стремились  возможно  чаще приходить к нему, отвлекать, снабжать городскими  новостями, которые, несмотря на строгие запреты врачей, он умудрялся оперативно передавать в Москву каким-то невероятным путём.

Мне суждено было оказаться последним из посетителей, говоривших с ним в больнице. Предварительно я зашёл в ординаторскую, где друзья-онкологи сообщили, что Рошал «на отходе». Стойкий  жизнелюб, в тот раз он говорил мне, что чувствует себя значительно лучше, что скоро уйдёт домой, что боли теперь беспокоят только по  ночам, но один  укольчик всё снимает. Он не знал, что это были большие дозы морфия; без них он уже не мог жить и безболезненно умирать. Я знал. И когда Макс стал бодро рассказывать о своих творческих планах, о желании  сразу после выхода из больницы приступить к писанию мемуаров фронтового корреспондента, я смотрел в его помутневшие глаза и представлял себе, что разговариваю с покойником. Спустя несколько часов после моего ухода Макс Семёнович Рошал скончался. Это было в октябре 1969 года…

На прощанье Цукерман торжественно вручил мне свою визитную карточку и разрешил звонить домой. В те времена «визитка» у рядового советского человека считалась большой редкостью,  придающей немалый вес её владельцу. Изготовить карточку типографским способом можно было с особого разрешения партийных властей и органов КГБ. Типографские шрифты,  линотипные отливки, ротапринты, копировальные машины типа «Эра», чуть позже - «ксероксы» и прочие множительные аппараты находились на строгом учёте в «соответствующих органах». Даже «почерки» абсолютно всех пишущих машинок - учрежденческих и частных - постоянно  контролировались «где надо»…

Я поднялся в свой гостиничный номер и стал  докладывать Эмме результаты «разведки  боем». И когда рассказал, какое количество евреев встретил  в течение нескольких часов, начиная с заместителя председателя горсовета до пьяного журналиста, она не поверила и решила, что я дурачусь. Пришлось показать визитную карточку  председателя Совета домовых комитетов Александра Наумовича Цукермана.

Воодушевлённая рассказом, жена торопливо собралась и отправилась в горсовет по моему маршруту.

Продолжение следует

Количество обращений к статье - 7576
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com