С глубоким прискорбием сообщаем, что 5 июля 2008 года в Нью-Йорке, на восьмидесятом году жизни, после продолжительной болезни скончалась Татьяна Марковна Рыбакова, вдова известного писателя Анатолия Рыбакова, автор книги «Счастливая ты, Таня». Дочь, зять и внуки.

Вот и все, что решили сообщить прессе члены семьи. Трудно ждать от них большего сейчас, когда идут первые часы без мамы, без бабушки, без Тани…

И все же – тем, кто не знает – хочу, чтоб знали, что пусто без нее будет гораздо более широкому кругу людей. Таня – невероятно тонкая мембрана, абсолютное УХО, настроенное на волну другого человека, была и останется в памяти друзей легким сияющим светом. Великое счастье, что она успела закончить и издать свою книгу, в которой слышен ее собственный голос – без посредников, переводчиков, третьих лиц.

Я выбрала эпизод, из которого можно много узнать и о ней, и о них двоих – Тане и Толе, об их отношениях, которым трудно подобрать эпитет… Удивительные? – Конечно. Но удивление вызывало то, что их отношения были НОРМОЙ. Просто встретить подобную норму почти невозможно. Муж-и-жена, автор-редактор, «за тобой-как-за-каменной-стеной»… Что еще? Так бывает на одном велосипеде – два седла, и вместе крутят педали… Тандем? Самое точное, что я знаю про них: так играют в четыре руки на одном рояле. Без нот. Вдохновенно и доверительно – точно зная, что партнер не коснется клавиши невпопад.

…Хоть бы и правда там что-то было – за гранью – и вы встретились снова, дорогие!

Писать о Тане не хочу – хочу, чтоб звучал ее голос.

«Отец мой (М.Н. Беленький - "МЗ") был первым заместителем Микояна, тогда - наркома пищевой промышленности. Последний разговор отца с Микояном, как вспоминала его секретарь, состоялся утром 9 ноября 1937 года. Отец вышел из кабинета наркома, хлопнул дверью, и - прямо около лифта его арестовали. Расстреляли в феврале 1938 года.  А мы - с братьями и мамой - вернулись 12 января 1938 года от ее сестры. В квартире нас ждали 5 человек, включая нашего вахтера Московкина. Маму (Н.В. Минц - "МЗ") арестовали. Утром на следующий день приехала тетка - забрать меня, иначе я  угодила бы в детский дом. Маму посадили, как жену врага народа, а два моих брата погибли на фронтах Великой Отечественной. В 1955 году отца и маму реабилитировали.

…Я окончила редакторский факультет Полиграфического института. Одно время работала дома, а потом, несмотря на то, что я беспартийная и еврейка, меня взяли на радио, на иновещание. Там много талантливых ребят работало, в том числе и Юра Визбор, с которым я дружила. Потом он ушел в звуковой журнал «Кругозор» и перетащил туда меня. Там я проработала долгие годы, пока Толя не попросил меня бросить работу и редактировать роман «Дети Арбата», который он тогда писал».

Клеймо «дочь врага народа» на долгие годы лишило ее права спокойно учиться, трудиться и жить. Судьба подарила ей дружбу с прекрасными людьми - В. Кавериным, А. Твардовским,  Ю. Трифоновым, была женой поэта Евгения Винокурова. В 1978 году она встретилась с Анатолием Рыбаковым и уже больше не расставалась. Всю совместную жизнь она была редактором и непосредственным участником творческого процесса Рыбакова, а долгие 10 лет после его кончины сотрудничала с кинематографистами, которые работали над экранизацией его знаменитых романов «Дети Арбата» и «Тяжелый песок».

Фрагмент из книги Татьяны Винокуровой-Рыбаковой
«Счастливая ты, Таня»…

Европа

3 сентября улетаем из Москвы на два месяца на презентацию “Детей Арбата” в Европе. Лондон, Милан, Париж, Франкфурт, где проходит книжная ярмарка 1988 года, Амстердам. За два месяца Рыбаков дал 140 интервью, не считая телевизионных. “Каторжная жизнь”, — вздыхает.

Остановлюсь на Париже. Рыбаков дает автографы в магазине русской книги “Глоб”. Стоит огромная очередь. Многие покупают по несколько экземпляров, чтобы отослать своим родственникам и друзьям в Советский Союз. У нас “Детей Арбата” купить трудно. Председатель Госкомиздата Ненашев говорил: “Чтобы насытить рынок этим романом, надо издать тридцать миллионов”, а было издано десять с половиной. Мало для такой громадной страны.

Я жду Толю вместе с Каролем — известным в Париже журналистом, другом Евтушенко. Познакомилась с ним много лет назад, а потом, когда тот приезжал в Москву, познакомила его с Толей.

Кароль нервничает, поглядывает на часы. В ресторан на набережной Сены, куда он собирается нас повести, возможно, уже пришел его друг, с которым мы тоже знакомы. Неудобно. Но кто мог подумать, что продажа книги растянется на два с половиной часа.

Кароль — поляк. Был сослан в Сибирь с родителями, бежал оттуда в Ростов. Смутно припоминаю по рассказам Евтушенко, что Кароль сидел в нашей тюрьме, потом уехал в Польшу, а оттуда в Париж. Уже в ресторане Кароль спрашивает:

— Анатолий, почему ты в романе сделал хорошим энкавэдэшника, Алферова? — в голосе недоумение.

— Я сделал его хорошим потому, — отвечает Толя, — что один такой энкавэдэшник помог Тане добраться до матери в лагерь. Я напишу об этом рассказ, у меня уже есть название: “Начальник поезда”. И есть концовка: “Господи, прости этому человеку все его прегрешения за то, что он помог той девочке”.

Та девочка, как вы, наверное, поняли, — это я. Мне четырнадцать лет.

 Поездка за мамой

— Таня, ну что ты улыбаешься, я ведь жду! — Сидим с Толей в Переделкине напротив друг друга за деревянным столом, перед ним лист бумаги, хочет записать кое-что для рассказа “Начальник поезда”.

— Смешно вспоминать себя четырнадцатилетней, потому и улыбаюсь…

Лицо бледное, ноги толстые, да еще ярко-розовые чулки — выдали в школе по ордеру две пары, других нет. Бумазейная коричневая юбка, тоже по ордеру, на размер меньше, чем надо, еле втискиваюсь в нее, прямой пробор всегда уродовал, косы… Причесалась бы по-другому, но нельзя: школа женская, строгая, никаких распущенных волос! Директриса стоит в дверях, поднимаемся по лестнице, протягиваем руки ладонями вниз, смотрит — нет ли лака на ногтях… Зубы металлические, глаза рыбьи, бесцветные, боимся ее, как огня.

Двойка в четверти по дисциплине: читала на уроке Золя. Моя подруга, Оля Шостак, слишком поздно толкнула локтем, учительница по истории подошла, схватила у меня с колен книгу, перевернула страницу: “Нана”. — “Вот, оказывается, чем интересуются наши девочки! Жизнью проституток!”

Урок по военному делу. Фамилия военрука: Капустин. “На первый-второй рассчитайсь!” Маршируем по улице, у каждой через плечо холщовая сумка с противогазом. “Противогазы надеть!” Начинаем хохотать, натягивая их. “Смешки пре-кратить!”

— Толя, — говорю, — а я видела, как по Садовой гнали пленных немцев. Жалкие, понурые. Толпа на тротуаре. Не было к ним ненависти, вот что удивляло. У кого что есть в руках, то им и кидали. Пачки папирос, лепешки, куски хлеба. У меня ничего не было, а то тоже бы кинула. Но мне тогда уже шестнадцать лет исполнилось.

— Танюша, ты очень разбрасываешься, давай по порядку. У кого ты живешь, что за дом, квартира, в каком классе учишься?

— В восьмом. Живу у тети Дины. Дом старинный, с кариатидами, наискосок метро “Красные ворота”. Квартира коммунальная, но дружная, никаких скандалов. У нас комната метров тридцать-тридцать пять, с балконом. Весной и осенью протекает потолок, ставим тазы, корыто, кастрюли… Тетя Дина, я тебе уже рассказывала, взяла меня на следующее утро, как арестовали маму. Так что я соседей помнила еще с довоенных времен.

Направо от нас жил врач Макаревич. Длинный, рыжий, в очках. До войны распевал по утрам арии из опер, чаще всего из “Князя Игоря”: “О дайте, дайте мне свободу…” Обожал жену Эмму и четырехлетнюю дочку Валечку. Каждое утро она выходила в коридор посмотреть, как мы идем в школу. “Здравствуй, Валечка”, — гладила я ее на бегу по голове. Рыженькая, в отца, один глаз косит, круглые очечки на носу. — “Здравствуйте”. Понимала разницу, называла на “Вы”. В мае 41-го года Макаревич проводил жену и дочь к родственникам в Киев. Обе погибли в Бабьем Яру. Макаревич вернулся с фронта, через какое-то время женился второй раз, но никогда больше не пел по утрам.

Налево от нас комната старухи Кузьминичны, она — старшая по квартире. Ей все докладываются: “Кузьминична, я хочу завтра стирать”. — “Стирай, кто тебе мешает…” У Кузьминичны дочь Катя, всегда беременная, глаза кроткие, нос уточкой, шаг тихий. Катин муж — Николай — не пьет, не курит, работает на военном заводе, у него бронь.

И в последней комнате, прямо напротив входной двери, живет Павла Ивановна с дочкой Ниной. Павла Ивановна — черноволосая, коса уложена вокруг головы, работает бухгалтером. Муж-солдат погиб на фронте. Нина старше меня на три года, одна нога короче другой, костыли, когда садится, прислоняет к спинке стула. Павла Ивановна жарит картошку на касторовом масле, покупает в аптеке, запах касторки на всю квартиру, спрашивает: “Таня, хочешь картошечки?” “Нет, спасибо, Павла Ивановна”, — кидаюсь в комнату, меня тошнит.

— Ну, хорошо, — говорит Толя, — ты пришла из школы, что дальше?

— Что дальше? Дальше куча дел. После второго урока нам выдают в столовой по стакану компота из яблок и по маленькой булочке из серой муки. На какое-то время голод утолен, можно не думать о том, что хочется есть. Лева Наврозов, мой двоюродный брат, приходит обычно позже меня — он учится в мужской школе. Ставлю на патефон, который Лева собрал из разных деталей, пластинку “Кармен”. Под арию тореадора подметаю пол, вытираю пыль. Пятнадцать минут — и все готово. У тети Дины мебель красного дерева, на тумбочке лежит фолиант “Сокровища мирового искусства”. Каждая репродукция переложена папиросной бумагой. Оторваться невозможно. Наверное, с тех пор мы с Левой и любим живопись. Из поэтов на первом месте у нас Блок. “Девушка пела в церковном хоре…” Много знаем наизусть. Но это, конечно, между делом. Тетя Дина работает на двух работах, все хозяйство на мне. Надо отоварить карточки, магазин, к которому мы прикреплены, на улице Горького. Еду туда. На мясной талон можно купить или полкило сосисок или килограмм говяжьих мозгов. Решаю: куплю мозги. По пути из школы захожу в булочную. Хлебные карточки, завернутые в бумажку, спрятаны на самом дне портфеля. Потерять их — самое страшное: не перебьемся до следующего месяца. А к четырем надо успеть в Орликов переулок — это по другую сторону Садовой. Там молочная, куда в это время привозят так называемое суфле. Стою со своим двухлитровым бидоном в очереди. Суфле похоже на растаявшее мороженое — белого цвета и сладковатое на вкус. Выпьешь стакан — и вроде сыт. Раз в двенадцать дней стирка. Ставишь корыто в ванну, густо намыливаешь простыни, пододеяльники, полотенца, хозяйственное мыло тоже по карточкам, и начинаешь тереть, отстировать одно за другим на ребристой железной доске. Потом полощешь, отправляешь все в бак, заливаешь горячей водой, добавляешь каустик, чтобы белье было, как тогда говорили, кипельным, то есть белоснежным. (Опять улыбаюсь, вспоминая милое мне слово “кипельное”.) Тяжеленный бак ставим с Левой на плиту, часа через полтора выключаю газ и опять зову Леву — “Помоги снять!”

— А когда же ты делала уроки? — удивляется Толя.

— Ты прямо как моя мама, она один раз спросила меня о том же и я тут же полезла в бутылку. Уроки мы делали с Левой вечером.

Но вот в конце ноября раздается телефонный звонок. Кузьминична стучит мне в дверь: “Таня, тебя”. Незнакомый женский голос: “Таня, здравствуй, у меня письмо от твоей мамы. Меня зовут Вера. Можешь ты приехать ко мне?” “Могу, конечно, могу! Я только запишу адрес”. Бегу в комнату, хватаю карандаш, бумагу: улица Кирова. — Это рядом.

Татьяна и Анатолий Рыбаковы, Ялта, 1979 год

Молодая женщина ослепительной красоты открывает мне дверь. Разговаривает со мной, как со взрослой. Родители живут в Америке, еще дореволюционные эмигранты. Назвали Верой, фамилию дали — Родина. Соображаю: “Вера в Родину”. В 19 лет приехала в Москву: мечтала стать комсомолкой. Мечта сбылась. Работала переводчицей. Вышла замуж за крупного партийного работника, его перевели в Баку, там у них родился сын. Мальчику было два года, когда арестовали мужа, потом арестовали и ее, дали пять лет лагерей, а мальчика забрали в детский дом — в Баку ни родственников, ни знакомых, которые могли бы приютить ребенка. И в Москве тоже ни родственников, ни знакомых. Сейчас остановилась на два дня у родителей солагерницы. “Вера, — говорю ей, — считайте, что теперь у вас здесь есть я и тетя Дина, она замечательная. Да и мама моя будет жить в двух часах езды от Москвы”. — “Да, Таня, я очень дружна с твоей мамой, я ведь приехала специально за тобой. Когда списывают заключенную по болезни, то не имеют права отпустить ее одну без сопровождения. А у меня уже кончился срок, но я устроилась в лагере вольнонаемной. Нет у меня теперь другого дома”. (Но там была еще и любовь. Это мне рассказала позже мама. Веру полюбил начальник лагеря, и она осталась возле него).

— А как я узнаю свою маму? — Вот что давно уже меня мучит. — Введут меня в барак, там сотни женщин… Не кричать же: “Мама?” А вдруг она тоже меня не узнает и не откликнется?..

— Глупости! Никто тебя в барак не пустит. Мы сразу пойдем с тобой в комендатуру, туда и приведут Наталью Владимировну. Не пугайся, ее будет сопровождать конвойный с винтовкой. Это такое правило. Кстати, у тебя есть какие-нибудь документы?

— Есть метрика, возьму справку из школы, а больше ничего нет.

— Метрика — это самое главное. Предъявишь ее, и они удостоверятся, что Наталья Владимировна - твоя мама. Поезжай завтра же на вокзал, купи билет до Саранска. А оттуда в лагерь мы с тобой доберемся по узкоколейке.

Конечно, билет мне не продали. Война, 43-й год, билеты получали только по броне. Еду снова на улицу Кирова к Вере. Что делать? Договариваемся так: приедем на вокзал пораньше, войдем в вагон первыми, и я тут же заберусь под полку. А ночью, когда все будут спать, вылезу после какой-нибудь остановки, как будто только что вошла в вагон.

Меня провожал Лева: “Скажи честно: тебе страшно?” — “Страшно? Вот еще!”. Под полку забралась благополучно, улеглась. Едем, наверное, уже часа два. В вагоне полутьма. Ноги затекли, перевернулась на другой бок, толкнула нечаянно чей-то чемодан, и тут какая-то тетка наискосок нагнулась посмотреть, кто там шевелится под полкой, и тут же завопила, увидев меня: “Проводник, проводник! Шпионка под полкой лежит!” О, Господи, дай мне умереть в эту минуту! “Вылазь, — кричит проводник и освещает меня фонариком, — вылазь, тебе сказали! Сейчас отведу тебя к начальнику поезда, он с тобой разберется!” Искоса взглядываю на Веру, спасет меня — не спасет? Может, скажет: “Эта девочка со мной! Не трогайте ее!” Нет, молчит. Лицо каменное: не имела права приезжать в Москву, делает вид, что меня не знает. Вылезаю. Господи, лучше умереть, чем испытывать такой позор. Плетусь через все вагоны, проводник подталкивает в спину, люди просыпаются, слышу за спиной: “Воровку поймали!” Впихивает в купе начальника поезда, тычет в меня пальцем — “Шпионка!”

— Садись, — говорит мне начальник, — рассказывай, куда едешь, как зовут. Захлебываюсь слезами, ничего не могу сказать. Протягиваю ему справку из школы. Читает: “Значит, Таней тебя зовут. Так куда ты, Таня, едешь?” — “Мне до Саранска, а там по узкоколейке за мамой в лагерь… Ее списали по болезни, одну не отпускают…” — “Братья, сестры есть?” — “Братья на фронте погибли”. — “А с кем живешь?” — “У тетки живу, у маминой сестры”. — “Чего ж ты под полку-то забралась?” — “Да мне билет на вокзале не продали”. — “А куда мать повезешь, в Александров, на сто первый километр?” — “Нет, в Загорск отвезу, ей Загорск разрешили. Вот у меня деньги на билет”, — протягиваю ему. “Деньги спрячь, доедешь без билета, я скажу проводнику”. — “Мне в седьмой вагон надо, у меня там хлеб остался”. — Думаю: без Веры я пропаду, не доберусь до мамы. — “В седьмой вагон тебя и отведут”. Возвращает мне справку из школы.

Толя записывает наш разговор.

Проводник отводит меня в седьмой вагон. Сажусь напротив Веры. Тетка наискосок, что вопила: “Шпионка!”, протягивает мне то ли лепешку, то ли пирожок. В темноте плохо видно. Смотрю на нее с ненавистью, отмахиваюсь и снова заливаюсь слезами.

— Девочка, — наклоняется ко мне Вера, — успокойся, как тебя зовут? — Понимаю: она делает вид, что мы незнакомы. Та, что наискосок, аж подалась
вперед — слушает наш разговор. “Таней зовут”, — отвечаю. “А куда ты едешь?” — “В Саранск, у меня тетка заболела…” Несу все, что приходит в голову. — “Соседи прислали телеграмму: тетка плоха, приезжай проститься”. — “А ты в Саранске была когда-нибудь?” — “Никогда не была, но адрес есть”. — “А я как раз из Саранска, помогу тебе, вместе разыщем твою тетку. Яичко крутое хочешь?” — Кто же не хочет крутое яйцо? Я уж и вкус их забыла. — “Спасибо. А у меня хлеб есть”. Встаю на колени, заглядываю под полку, вытаскиваю кулек.

Сто раз представляла себе, как встречусь с мамой. Кинемся друг к другу, обнимемся и застынем. И наступит счастье… И вот входит незнакомая женщина, которая и есть моя мама. В этот момент на меня как ступор нашел. Мама гладит меня по голове, притягивает к себе и тоже молчит. Чужой запах.

Я оказалась плохой дочерью. Любой вопрос, любое замечание — и я сразу на дыбы, воспринимаю как посягательство на свою свободу. Мне четырнадцать, я уже взрослая, сама знаю, что мне делать. Мама кротко все сносила, и эта ее безропотность камнем лежит у меня на душе до сих пор.

— Ты и сейчас не любишь, чтобы тебе делали замечания, — говорит Толя.

Это правда. И сейчас не люблю, когда мне делают замечания. Но я научилась хотя бы сдерживаться и не грубить в ответ.

— И у тебя по-прежнему всегда первое слово: “Нет”.

И это правда. Сначала “нет”, а потом соглашаюсь.

Но мама моя понимала, что со мной происходит — отвыкла я от нее. Знаю это на примере многих своих друзей: в этом была особая трагедия — после долгой разлуки трудно было снова привыкать к материнской опеке: “Не сутулься”, “Не читай лежа”, “Занимайся” — ну как тут не огрызнуться?..

Не без вызова сообщаю маме, что у меня по алгебре будет двойка за год. В лучшем случае мне назначат переэкзаменовку на осень, в худшем — оставят на второй год. Посадят дылду в розовых чулках на заднюю парту, куда всегда сажают второгодников. У мамы становится таким печальным лицо, что я замолкаю на полуслове. Учебник Киселева заучиваю наизусть, на экзамене попадается задачка, которую мы решали накануне на консультации. Получаю пятерку, значит, в году мне выведут тройку. Ура!

Приезжаем с мамой в Москву, сразу везу ее к тете Белле, старшей сестре. Муж тети Беллы — писатель Михаил Левидов был арестован в первый день войны. Умер в тюрьме. У тети Беллы — отдельная квартира, мама тайком может жить там какое-то время. Майя — дочь тети Беллы — художница, очень любит мою маму, пишет ее портрет в пестром махровом халате.

Тетки собираются на семейный совет: “Надо что-то делать с Натой (так зовут маму ее сестры), устроить ее на какую-нибудь работу. Нате всего 53 года, что она будет делать в Загорске?”. Через знакомых устраивают маму делопроизводителем в какую-то контору. Там есть маленькая комнатушка, где мама может жить. Нелегально, конечно. Но зато видимся с ней постоянно. Привыкаю постепенно, скучаю, если не вижу ее два дня, но по-прежнему оберегаю свою свободу. “Танюшенька, а почему у тебя синие ресницы?” — “Потому что мне так нравится...” Но мне уже в ту пору 18 лет.

К несчастью, контору, где мама работала, ликвидировали. Мы с тетей Диной сняли ей комнату в маленьком доме на самой окраине Загорска. Мама начала болеть, я ездила к ней каждую неделю, отвозила продукты, но дело уже шло к реабилитации. Об этом я писала раньше.

Всю эту историю Толя, конечно, знал. Но для рассказа решил выбрать один эпизод — саму мою поездку за мамой. Записал все детали, однако рассказ так и не был написан.

Рыбаков, как я говорила раньше, уже придумал название — “Начальник поезда”, написал два первых абзаца и один абзац в середине, была и последняя фраза, которую он процитировал Каролю за ужином в Париже: “Господи, прости этому человеку все его прегрешения за то, что он помог той девочке”.

Но Рыбакову, как он сам говорил, нужно было сто страниц для разбега. Потому рассказы у него не получались.