Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Елена Катишонок:
«Место действия - Город»
Сэм Ружанский, Рочестер, штат Нью-Йорк

«…Лучшей книгой уходящего года, попавшей в короткий
список «Русского Букера», я по-прежнему считаю сагу
Елены Катишонок «Жили-были старик со старухой…»
Член жюри Майя Кучерская, Россия

«…Эта история — по сути дела, семейная сага, — захватывает
с первой страницы и не отпускает до конца романа. Живые,
порой комичные, порой трагические типажи, «вкусный» говор,
забавные и точные «семейные словечки», трогательная любовь
и великое русское терпение — все это сразу берет за душу...»
Дина Рубина, Израиль

В один из вечеров, просматривая Интернет, я обратил внимание на удивительный заголовок сообщения (это было давно, поэтому за точность цитаты не ручаюсь): «Может ли писатель, живущий в иммиграции, написать хорошую книгу на русском языке?». А далее шло приведенное выше мнение Дины Рубиной в связи с присуждением книге Елены Катишонок «Жили-были старик со старухой» литературной премии «Ясная Поляна». Это ежегодная общероссийская литературная премия, учрежденная в 2003 г. Государственным мемориальным и природным заповедником «Музей-усадьба Л. Н. Толстого» и компанией Samsung Electronics.

Естественно, что восторженный отзыв Дины Рубиной на книгу не известной мне Елены Катишонок заставил узнать как можно больше об этой писательнице. Выяснилось, что Елена Катишонок родилась в Риге. Окончила филологический факультет Латвийского университета и работала в Институте электроники АН Латвийской ССР — занималась составлением тезауруса латышского языка. В 1991 году переехала в США, живет в Бостоне. Преподает русский язык, пишет стихи и прозу, занимается редакторской работой и переводами. Ее дебютом был поэтический сборник «Блокнот» (2005). Затем вышли еще два сборника стихов — «Охота на фазана», в соавторстве с Евгением Палагашвили (2008), и «Порядок слов» (2009). Елена Катишонок – автор трех романов: «Жили-были старик со старухой» (2006), «Против часовой стрелки» (2009) и «Когда уходит человек» (2011). Первый в 2009 году попал в short list «Русского Букера». А в октябре 2011 года Елена Катишонок стала лауреатом литературной премии «Ясная Поляна» – ее книга «Жили-были старик со старухой» победила в номинации «XXI век». Кстати, этот роман в России был опубликован только в 2009 году, и в том же году попал в шорт-лист «Русского Букера».

Эта скупая информация о писательнице меня поразила. Вы только представьте: на, казалось бы, усеянном звездочками небосклоне русской литературы появляется еще одна, пока не очень приметная звездочка – Елена Катишонок, проживающая к тому же где-то в Америке, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, ее только что опубликованную книгу сразу выдвигают на одну из престижнейших литературных премий! За что? Почему?

Ответ на этот вопрос я нашел буквально через несколько дней после того, как, загрузив в свой компьютер три романа Елены, приступил к их чтению и... не мог оторваться ни от одного из них. Чем дальше я продвигался по страницам этих ее книг, тем больше они меня захватывали. Вместе с автором я жил судьбами ее героев, вместе с ними бродил по улицам родного и для меня города (конечно же, Риги), вместе вспоминал жестокое время немецкой оккупации и послевоенных этапов советизации Латвии: коллективизация, сопровождаемая эшелонами в Сибирь, потом борьба с «кулаками», космополитами и «врачами-отравителями», и опять эшелоны на Восток; наконец, болезненный этап обретения независимости – и исход части жителей республики в самые разные страны. И всё это написано удивительно свежим и «вкусным» языком. Одно жалко: книги я просто проглатывал, а так не хотелось расставаться ни с Городом, ни с теми людьми, с которыми нас познакомил автор. Но ответ Катишонок одному из журналистов внушает оптимизм: «Я все время пишу одну и ту же книгу». А это значит, что она уже пишет новую. Будем ждать.

А сейчас – интервью с Еленой Катишонок, любезно согласившейся ответить на вопросы «МЗ»


Ожидали ли вы столь «сокрушительный» успех вашей книги и как его восприняли? Повлиял ли он на ваши творческие планы?

Я не ожидала никакого успеха, что уж говорить о «сокрушительном»? И планов у меня не было – написав «Жили-были...», была уверена, что останусь автором одной книги. Однако те, кто прочитал её, начали спрашивать: «А что дальше, дальше-то что?..». Пришлось придумать «дальше». Сложность состояла в том, что главные герои ушли из жизни, и нужно было «назначать» новых. Остальное Вы знаете.

Расскажите немного о себе и своих корнях, начиная с бабушек и дедушек. Где вы, в частности, жили и учились в Риге?

Все бабушки и дедушки – коренные рижане. Я выросла в Московском районе – форштадте, как говорили и говорят рижане. Далее – по стандартной схеме: школа, потом Латвийский университет, филфак.

Кем вы мечтали стать, когда решили учиться на филфаке? Думали ли, что когда-нибудь станете писателем? Кстати, когда вы начали писать стихи, о чем они были и для кого вы их писали?

Мечтала заниматься научной работой, специализировалась не по литературе, а по языку. Очень хотела стать писателем – ещё в школе, в первом классе, потому что страстно любила чистописание, если кто-то помнит такой диковинный предмет. Хотя в юности больше всего мечтала стать врачом. А стихи... стихи ведь пишут не для кого-то, а для себя.

Всё сказано, написано и спето:
От слов любви до стариковских снов.
И главное занятие поэта -
Всего лишь поменять порядок слов.
                    Из книги Елены «Порядок слов»

Ваши любимые книги в детстве, юности и сейчас? Хотелось бы так же знать, кто из писателей, хотя бы косвенно, повлиял на ваш стиль?

Трудный вопрос, потому что список предстоит длинный. Если совсем сжато, то в детстве – сказки Пушкина и «Руслан и Людмила», в позднем детстве – Лермонтов, Александра Бруштейн – ее бессмертная книга «Дорога уходит в даль», Диккенс, Бальзак. В юности – Пушкин, Гоголь, Лесков, Булгаков, Бунин; Мандельштам, Ахматова. Из зарубежных – Томас Манн, О. Генри, Р. П. Уоррен, Томас Вулф... Невозможно всех назвать! Кто повлиял на стиль? Вопрос сложный и не ко мне – я не литературовед, не критик и вообще не могу быть объективной по отношению к моим текстам.

Фразы из книг Елены Катишонок

«Ноябрь выдался взбалмошным, как старая дева, долго удачно маскировался под спокойно золотеющий октябрь и даже солнечный сентябрь, любой ценой стараясь выглядеть моложе... чтобы через неделю-другую завыть уже по-декабрьски, закрутиться штопором по тротуару и швырнуть кому-нибудь в лицо горсть затоптанных листьев, припечатав для надёжности липким ледяным дождём».

«...сытенькая круглая двойка с головкой, склоненной к лебединой шее, и уверенная носатая единица...»

«Двери открывались неохотно, будто ждали чаевых».

«В этом заключался один из абсурдов войны: из Германии наступали немцы и теснили Красную Армию на восток, в то время как Красная Армия безжалостно теснила и гнала немцев — только других, советских немцев с Поволжья, — тоже на восток: в Сибирь, в Казахстан. Для одних это называлось «Drang nach Osten», для других — Великая Отечественная война».

«Дома скажешь «А», а «Б» договоришь в Сибири!»

Лена, что все-таки подтолкнуло Вас начать писать «повестушку», которая потом переросла в три больших романа?

Появилось свободное время: дети выросли, студенты разъехались на каникулы. И как-то меня подкинуло, что ли – всегда боялась пробовать свои силы в прозе... Оказалось, очень увлекательно.

Для того, чтобы наши читатели могли представить, о чем мы будем дальше беседовать, расскажите, пожалуйста, вкратце о каждой из трех книг. Что их объединяет, особенно «Жили-были старик со старухой» и «Против часовой стрелки», которые критики считают (по-моему, абсолютно обоснованно) «Сагой об Ивановых»?

Сага и есть. Эти книги - семейная хроника четырёх поколений русской семьи. Время – первая половина ХХ века. Место действия – Прибалтика, хотя Старик и Старуха - выходцы из Ростова-на-Дону. Рассказать, даже вкратце, содержание, не возьмусь – обычная жизнь обычной семьи. Остальное в тексте.

Насколько судьба семьи Ивановых связана с историей вашей семьи? Почему для своей саги вы выбрали старообрядческую семью, да еще из Ростова?

В Риге, моём родном городе, огромная старообрядческая община. Больше всего старообрядцев живёт в Московском районе, и я неплохо знаю эту жизнь. А если уж писать, то писать надо о том, что знаешь; например, я никогда бы не взялась за фантастику.

Казалоь бы, ваша «Сага об Ивановых» охватила весь комплекс жизненных вопросов, в том числе жизнь Риги за последнее столетие. Но вы не расстаетесь с этой темой и вновь пишете о Латвии почти тех же лет. Отюда мой вопрос: что вы хотели сказать своей новой книгой «Когда уходит человек?». Что осталось за бортом саги?

Судите сами. Первые два романа, дилогия – это повествование об одной семье, какой бы разветвлённой она ни была, в то время как действие третьего романа выходит за рамки семейной хроники, но течёт параллельно жизни той же семьи. То есть «за бортом» дилогии остались другие герои – другие семьи, другие люди, которые жили в то же время и в том же Городе и испытали на себе, каждый по-разному, всё то, через что прошли Ивановы. Трудные времена выпали не только моим старообрядцам, но и латышам, русским, немцам, евреям... Наверное, поэтому вы, как и многие другие, называете мои романы трилогией. «Что хотел сказать автор этим произведением» сразу напомнило школу... По-моему, всё сказано названием: когда уходит Человек, всё рушится, будь то дом, семья или мир.

К кому, в основном, обращена, трилогия?

Ко всем тем, кто не утратил память о прошедшем времени. В первую очередь, к моим бывшим соотечественникам – рижане самого разного возраста приняли мои книги особенно трепетно. К детям – моим и не моим, – которым ещё труднее помнить то, что начинают забывать родители.

В вашей саге, как подсчитал Вадим Темкин, почти 50 персонажей, поэтому хотелось бы знать, как вам удалось не запутаться не только в их родстве, но, что уж совсем трудно представить, в их специфической лексике? Дюма, например, вырезал из картона фигурки всех персонажей и записывал прямо на них все данные: имя, возраст, особые приметы. А вы как поступали?

А, секреты творческой лаборатории! Это несложно: я пользовалась «колодой карт» - карточками с именами и «особыми приметами». Но и это, главным образом, для порядка. Самое важное – увидеть придуманного героя, а заговорит уже он сам, только успевай записывать.

На какие источники информации вы опирались, работая над книгами, которые так насыщены историческими фактами? Юлиан Семенов говорил, что литератор, чтобы ему поверили, должен максимально точен быть в деталях. В частности, откуда вы брали такие детали, как старые названия улиц, цены на продукты, вещи и другие товары, публикации в газетах и даже плакаты всех времен и т.д.?

Знаете, в таких случаях говорят немногословно и веско: «У меня свои источники». Шучу, конечно; в наше время информации более чем достаточно – важно отсортировать и выбрать самое необходимое. И как мне, рижанке, не знать старых названий улиц?

В продолжение предыдущего вопроса мне хочется, как когда-то спрашивали Владимира Высоцкого, спросить и вас: не историк ли вы, не столяр ли, не медик - или, наконец, не теолог ли вы? Потому что меня поразило удивительно точное описание мест и дат важных исторически событий; тонкое знание столярного дела, когда вы рассказывате, как Максимыч выбирал материал для спинки стула; или то, что «операцию на глазу делать рано: катаракта созреть должна», не говоря уже об идельном описании всех религиозных праздников и традиций староверов. Список ваших «специальностей» можно продолжать и продолжать. Скажите, вы действительно и швец, и жнец, и на дуде игрец?

Очень интересно: а что ответил Высоцкий? Что касается меня, то как можно, например, писать о столяре, не узнав предварительно, из каких пород дерева делается та или иная мебель? Нонсенс; значит, надо это выяснить, а когда входишь в какой-то предмет, то «охота» увлекает иногда настолько, что можно и забыть главную цель. Точно так же с медициной и со всем остальным. Все мои знания, естественно, очень поверхностны.

Фразы из книг Елены Катишонок

«В старых фотографиях есть какая-то наивная магия. Интерьер непременно включает кресло, куда фотограф усаживал клиента, за креслом – портьера; рядом – декоративный столик, покрытый, как алтарь, драпировкой одного происхождения с портьерой. Здесь очень мало пространства и нет окон, зато в потолок уходят лепные колонны».

«...Почему война начинается с того, что люди бросают свой дом и уезжают толпами: одни в Палестину, другие – в Германию, третьи, как они, – в Россию? И сама Россия становится похожа на густую похлёбку, которую кто-то неустанно перемешивает, так что украинцы оказываются на Волге, а те, кто издавна жил на Волге, уже захвачены могучим черпаком, чтобы оказаться в Сибири...».

Ваше отношение к религии? Чем можно объяснить такое хорошее знание Библии, религиозных праздников и традиций, включая одежду?

Библию можно читать всю жизнь. Мне это необходимо. Говоря о «хорошем знании», вы меня переоцениваете, но какие-то знания, безусловно, накапливаются за прожитые годы.



Как вы относитесь к критике вообще и особенно к публикациям в Латвии? В одной из них вас упрекают в том, что вы слишком много внимания уделяете еврейской теме, а местное население показываете активными пособниками нацистов...

Критика означает, что книга попала в поле зрения тех, кто наблюдает литературный процесс, т. е. критиков. Это я только приветствую. В Латвии мои романы тоже оказались под прицелом критики и привлекли, таким образом, новых читателей. Моё дело было написать, а если думать о том, как тексты встретят – в Латвии или где бы то ни было, – то они никогда бы не увидели свет.

В своей саге вы настолько точны в описании улиц и событий в этом странном городе, в котором люди говорят на странном языке, что в нем в легко угадывается столица Латвии Рига. И все-таки вы решили «переименовать» Ригу в нейтральный «Город». Почему?

Потому что это мог быть любой город в Прибалтике, да и не только в Прибалтике – возьмите, например, Западную Украину. Рига – многонациональный город, где живут латыши, русские, немцы, поляки, цыгане, белорусы – и все с полным основанием считают этот город своей родиной. Так же было в Вильнюсе, Каунасе, Минске, Львове... Если бы я назвала мой город Ригой, читатели решили бы, что только в Риге и могли произойти описываемые события. Разве в Каунасе и в Минске не было гетто? Разве эстонцы и украинцы не помогали немцам в «окончательном решении еврейского вопроса»? Разве НКВД не ссылал литовцев, эстонцев, русских, фотографов, инвалидов, агрономов... продолжите список сами? Вот поэтому город назван Городом.

Мне очень понравился ваш прием ввести в качестве героя Дом, в котором все его «придворные» - двери, доска со списком жильцов, зеркало с трещиной, цифры номерного знака и т.д. – все говорят. Это ваш способ время от времени комментировать исторические события, а так же поведение жильцов в сложной и стремительной меняющейся обстановке в Городе?

Мне комментировать события того времени трудно – я застала только небольшой временной период, описанный в романе. Однако предметы живут долго – дольше, чем люди, особенно предметы такие прочные, как дом. Не может быть, что он не хранит память о тех, кто в нём жил. А раз хранит, он должен об этом рассказать. Ему просто нужно было помочь, что я и сделала. Дом – это ведь тоже Город, только в миниатюре.

«Внешне дом походил на корректного молодого дельца, каких в Городе было немало. Тёмно-серое ратиновое пальто – и гранитная облицовка такого же цвета; новая шляпа-котелок – и блестящая свежей жестью крыша, две простые и прочные, как английские ботинки, ступеньки крыльца и ясный приветливый взгляд чистых окон».

«Царственный август, самый звёздный месяц, зажёг первые звёзды не на небе и даже не на земле, а на людях. Дом не отличал евреев от других людей, пока у них на одежде не появились жёлтые звёзды. Крупные – куда там небу! Одна на груди, одна на спине.
Звёздные люди вели себя странно: например, ходили не по тротуару, а прямо по мостовой. Не удивительно, что раньше евреев не было видно. Оказалось, горбатый Ицик тоже звёздный, тоже еврей! Жёлтая звезда забралась ему на самую верхушку горба. А у нас ни одного еврея нет, подумал дом.
Ну-ну, скептически покосилась доска с фамилиями жильцов; мне видней. Вот зеркало свидетель. Но зеркало не спешило с выводами, потому что привыкло видеть все слова не так, как они написаны... Солнечный луч скользнул, преломился в трещине, и невозможно было сказать, сморщилось зеркало или улыбнулось».

Говоря о неодушевленных «действующих лицах», хотелось бы знать, какое место в ваших книгах занимают сны и их толкование?

Старик и Старуха – люди неграмотные, но духовно богатые. Сны – это отражение их жизни, материальной и духовной; именно в снах раскрываются их страхи, надежды, чаяния – всё богатство их душ. Сновидения ведь не обязательно сводятся к трудам З. Фрейда, верно?

Ваши увлечения, помимо литературы и фотографии?

Ну вот, мне и назвать нечего – вы уже всё перечислили. Вообще-то я, как кот Матроскин, ещё и вышивать люблю, и на швейной машинке не прочь...

«Зима обреченно сползала на мостовую под колеса машин...Весна начинается не капелью, не таяньем сугробов и не птичьей болтовнёй – весна наступает, когда меняется воздух так, что каждый звук становится чистым и отчётливым, словно мир проветрили, как хорошая хозяйка проветривает комнаты, выбросив из окон плотную, слежавшуюся вату и вымыв стёкла, издающие под её тряпкой счастливый писк. Вот тогда легко расслышать ксилофон капели, увидеть, как съёживаются серые сугробы, а с голых деревьев несётся громкий птичий вздор – это горланят скворцы и грачи».

Если можно, расскажите о ваших планах на ближайшее будущее.

«Если хочешь рассмешить Бога, расскажи Ему о своих планах на завтра». Куда уж ближе...

Уважаемая Елена Александровна, благодарю вас за беседу и хочу пожелать счастья и радости вам и всей вашей семье и, конечно же, новых творческих успехов.

Спасибо, Сэм!

ДВА ОТРЫВКА ИЗ КНИГИ ЕЛЕНЫ КАТИШОНОК
«ЖИЛИ-БЫЛИ СТАРИК СО СТАРУХОЙ»

НАЧАЛО

Жили-были старик со старухой у самого синего моря…
Синее море было скорее серым и находилось в часе езды: сначала на трамвае, потом на электричке, но они давно там не бывали.
Жили они вместе уже пятьдесят лет и три года.
Старик действительно любил ловить рыбу, но обходился без невода: просто шел поутру с удочкой на небольшую речку, которая текла за спичечной фабрикой, прямо за парком... Был он среднего роста, коренастый, с очень прямой спиной, хоть и ходил, прихрамывая на одну ногу. Крепкий, солидный нос покоился на казацких усах, густых и блестящих; картуз нависал надо лбом точно так же, как густые брови — над черными, блестящими и глубоко посаженными глазами.
Пряжу старуха не пряла, зато вышивала в молодости немало и с большим искусством. Ей удивительно подходило ее имя Матрона, которое в жизни звучало более заземленно: Матрена; сама она тоже соответствовала имени: статная, прямая, с округлым, но суровым лицом, на котором выделялись черные брови редкой выразительности; голос имела высокий и сильный. Впрочем, она могла бы зваться и Домной, настолько была домовитой и властной. Одевалась всегда в темные платья с вышивкой на груди, свободный покрой которых целомудренно скрывал мягкими складками оплывшие формы. Неизменный платок на голове, как и платье, чистоты был безукоризненной, отчего старуха всегда выглядела нарядно.
Было и корыто: его роль выполняла добротная оцинкованная ванна, в которой раз в неделю старуха замачивала, а потом стирала белье, глубоко погружая в мыльную пену полные руки и безжалостно теребя тряпье по стиральной доске, рельефные волны которой имитировали все то же синее море...
Как они жили? Кем они были? Не всегда же звались они стариком и старухой...

РОЖДЕНИЕ МАКСИМЫЧА

…Его отец, Максим Григорьев Иванов, подобно своим отцу и деду, был донским казаком. Полк, к которому он был приписан, в то далекое время стоял в Польше, в предгорье Западных Карпат. Казак Иванов службу нес исправно, коня держал — дай Бог каждому и у сотника был на хорошем счету.
... когда в самой Варшаве стояли, насмотрелся на столичных красоток, да только красотки те показались ему какими-то вылинявшими, что ли... А в горах и вовсе красавиц не было — до тех пор, пока однажды утром не появился, как черт из табакерки, цыганский табор и стал неподалеку. Просторные палатки с округлыми крышами казались — ни дать ни взять — выросшими за ночь грибами, а от дальнего конца тянуло дымом кузни, и в утреннем воздухе звонко разносились редкие удары молота. Подножье горы расцвело яркими платками и юбками, и диковинно было смотреть, как дерутся и мирятся ребятишки — не один казак украдкой подавлял вздох, — как сходятся группами, переговариваясь о чем-то, мужчины, как стремительно скользят по траве цыганки.
...Табор исчез так же внезапно, как и появился, словно и его унес грозовой вихрь. Начальство вздохнуло было с облегчением, но тут выяснилось, что вместе с табором пропало несколько добрых коней. Цыгане, в свою очередь, недосчитались одной из своих земфир, однако назад не вернулись, так что и эту каверзу пришлось расхлебывать войсковому старшине.
...никто из прославленных полковых донжуанов тут замешан не был. Земфиру привел к есаулу за руку образцовый казак Максим Иванов. Привел — и повалился в ноги, прося снисхождения и дозволения жениться. Понятно, что столь сложный вопрос есаул самолично разрешить не отважился... и отправился с докладом опять-таки к войсковому старшине.
...Получив, наконец, дозволение начальства, счастливая пара отправилась прямиком к полковому батюшке — венчаться, но тут выяснилось, что невеста-то некрещеная! Валиться в ножки, однако же, не пришлось: опытный отец Порфирий принял решение цыганку крестить, а потом переходить к венчанию. Земфиру звали Ланой. «Елена, стало быть, — творчески вдохновился батюшка, — именины будешь праздновать одиннадцатого июля».
A la guerre, как известно, comme a la guerre. Сразу после крестильной купели невеста встала под венец, после чего была отправлена в обоз, а через год с небольшим отец Порфирий окунал в ту же купель младенца мужеска пола, нарекши его Григорием. С тех пор население обоза — а значит, и полка, да и всея России — увеличивалось каждый год на одного Иванова...

ТРАПЕЗА И ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ

Трапеза была обильной и разнообразной, на это хозяйка была большой мастерицей. Варились щи со снетками или густой грибной суп с пухлой перловкой, тускло поблескивающей не хуже настоящего жемчуга; крупная, вальяжная белая фасоль, запеченная с разноцветными овощами, а уж пирогов!.. Семья собиралась за большим квадратным столом, сработанным отцом не для одного поколения. За этим же столом, покрытым белой и сияющей, как наст, крахмальной скатертью, справляли и праздники — с молочным поросенком, словно прилегшим боком от усталости на блюдо, гусями, вспухшими от антоновских яблок, и гигантским окороком, рдеющим таким же румянцем, как лицо создательницы этих яств. Для хозяина выставлялся законный праздничный графинчик. Откушав, нанимали экипаж и ехали гулять в центр города. Отец, все еще ощущая себя ростовскимъ мещаниномъ, сознавал, однако, что для детей родным стал именно этот город, а не Ростов. Мать любила прогулки не меньше детей, да и то сказать: жизнь у нее была непростая и, при всей занятости, однообразная, хоть вой. Ведь классические женские добродетели — Kinder, Kirche, Küche, эти сакраментальные три «К», хороши, только если опираются на четвертое — кротость, а этого в Матрене как не было сроду, так и не предвиделось.
…Ей нравилось гулять по этому западному городу, так не похожему на родной Ростов; нравилось быть главной и строгой, запрещать или снисходительно разрешать, когда к солидному семейству подкатывал свою тележку мороженщик, хотя сама очень любила держать шероховатую вафельную воронку с холодными матовыми шариками. Нравилось, когда встречные благосклонно, восхищенно или с завистью провожали взглядами здоровых нарядных детей; нравилось, что на праздной руке мужа тускло поблескивало венчальное кольцо, и нравилось любоваться тайком на их отражение в витрине.
А конка!.. Матрена делала особенно строгий вид, когда дети усаживались, потом чинно занимала место рядом с мужем. Конка уносила их вдоль реки на долгую прогулку в Царский Лес, где мороженое было совсем уже особенное — не иначе как царское; а старик с наслаждением выпивал холодного пива. Они не сразу заметили — спасибо, дети обратили внимание, — как спокойную конку вытеснил электрический трамвай. Поначалу старуха не очень ему доверяла: рельсы рельсами, а ну как свалится?! Лошадей нету, одной хлипкой жердинкой держится, и то Бог знает за что…
…Потом возвращались — шли по Театральному бульвару мимо пятиэтажной гостиницы «Рим», сворачивали на Александровский, по которому тренькал упомянутый трамвай, огибая монумент то ли великого тирана, то ли великого реформатора, но в любом случае — великого...
Бывало, гуляли и по Старому Городу, неторопливо обходя строгое здание ратуши и углубляясь в затейливые извивы улиц и улочек, вымощенных добротным шведским булыжником. Город все еще оставался чужим, хоть и обживался понемногу: с Александровского бульвара сворачивали на Мельничную, которая вела домой, к Московскому форштадту, уже привычному, растоптанному и разношенному.

ПЕРВАЯ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ

За своими хлопотами, то радостными, то печальными едва заметили, как и здесь наступила советская власть, — догнала, что ли? Правду сказать, выглядела она совсем не так, как на Дону, да и не прижилась. То ли почва оказалась неподходящей, то ли выдохлась по пути, неизвестно. Одна за другой возникали партии разного покроя и фасона, точно туалеты у легкомысленной модницы. Модница оказалась капризной. Перемерив все обновки, придирчиво огляделась по сторонам и скроила наряд по собственному вкусу, после чего стала называться независимой республикой, и о скоротечной советской власти стало неприлично даже упоминать. Впрочем, старик здраво рассудил, что мебель нужна и при советской, и при буржуазной власти, и оказался прав. Старуха сердилась, узнавая в очередной раз, что прежние деньги уже не годны и надо привыкать к новым; долго не могла взять в толк, что денег, лежавших у них в банке до войны, уже нет, как нет и самого банка...

ВТОРАЯ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ

Даже накануне Благовещения мамынька не могла избавиться от суетных дум и пыталась — в который раз ! — узнать у мужа, это ж сколько будет наших денег, если в новых рублях (в обращении был и рубль, и «наши»), но старик не знал. Ответ мамынька получила на следующий день, под праздничный апрельский благовест, когда объявили о национализации банков. На счету каждого вкладчика могло оставаться не более тысячи, и не «наших», а — рублей. Одной тысячи. Вернувшись из моленной домой и боясь поверить, расспрашивали зубного зятя, который и подтвердил.
— А остальные?! — недоверчиво вопрошала мамынька.
С уважением узнав, что теща говорит об «остальном» от миллиона с чем-то «наших», а не рублей (плюс проценты), Федя [зять] бросился за валерьянкой, убедившись, что дверь плотно закрыта: то, что мамынька выкрикивала высоким, накаленным от гнева голосом, посторонним ушам слышать было бы неполезно Муж и зять пытались старуху урезонить, говоря, что были б руки, так и деньги будут, что они, слава Богу, не нищие, и прочий банальный вздор, который никогда еще никого не утешил; мамынька, натурально, заголосила, и валерьянка, как сказано, ни черта не помогла. Старик прибег даже к более радикальному средству и стукнул кулаком по столу изо всей силы, сопроводив этим совершенно здравую мысль о том, что мебель-то нужна и при буржуазной власти, и при советской. Знай он о явлении déjà vu, то вспомнил бы, что такое было уже думано и пережито двадцать лет назад, и жизнь подтвердила бесхитростную его правоту. Прав оказался старик: большевикам мебель понадобилась скоро и вся сразу, поэтому они и не замедлили явиться, трое в советской военной форме. Торговаться не стали; удовлетворенно пересчитав все готовые и полуготовые заказы, составили мебель в грузовики, подергали, пытаясь сдвинуть с места, верстаки, оставшиеся неподвижными, и повесили на дверь мастерской большую печать. Сунув в руки ошеломленному старику бумажку с бледными буквами — расписаться, уехали.

НЕМЦЫ , «МЕСТНЫЕ» И ЕВРЕИ

В этот раз он [Максимыч - С.Р.] отправился рыбачить вместе с Федей. Зять ох как любил посидеть над поплавком — для этой цели у него в чулане толпилась веселая стайка удочек, — но позволить себе такое мог очень редко. Интересно, о чем старик собирается с ним говорить, даже сына брать отсоветовал...
[Феденька] был так ошеломлен просьбой тестя, что дергающийся поплавок заметил поздно и теперь копался в банке с червяками, выигрывая время для ответа. Максимыч подробно рассказал обо всем, что услышал ночью в больнице [про поджог синагоги -С.Р.]. Наживку-то зять нацепил, но удочку не забрасывал, и червяк то замирал, то напрягался, выгибаясь, словно на качелях раскачивался, да и сам Феденька чувствовал себя примерно так же.
Старик тихонько тронул его за рукав:
— Как было, сынок?
Рассказывать было непривычно: Федор Федорович ни разу до сих пор этого не делал, не рассказывал и не обсуждал, да и с кем было?.. Те, кого это касалось напрямую, сначала смеялись и не верили, а потом, в гетто, тоже не верили, но уже не смеялись. Когда он встретил доктора Блуменау?.. Ну да, у магазина «САНИТАРИЯ»; конечно же, до гетто, это еще летом было, они стояли в тени под маркизами, и тот прямо у витрины громко заговорил, тогда еще говорили громко: «Какой же это бред, вы подумайте, коллега: ни с того ни с сего срываться и ехать Бог знает куда и от кого, главное? — от немцев! Так я же и говорю, бред!..».
Бред начался очень скоро после этой встречи, и Федор Федорович пытался вспомнить первые симптомы. Может, улица? К еврейскому кладбищу, серые каменные стены которого делали его похожим на крепость, вела крутая, вымощенная булыжником улица, с царских времен называвшаяся Еврейской. В самый расцвет демократии — уже памятник Свободы строили — улица стала называться ни много ни мало «Жидовская», так прямо и было набито на эмалевой табличке. Много времени не понадобилось: люди стали пользоваться этим названием, ссылаясь на то, что в местном языке, дескать, нет более подходящего слова, в то время как слово и было и есть, но филологи муниципалитета предпочли лексикон погрома [Выделено мной - С.Р.].
Плакат, конечно; он и не забывал его никогда. Среди всей антисемитской бумажной дряни, появлявшейся, как яркий лишай, на стенах домов, на столбах, этот плакат бросался в глаза и красками, и текстом. Простая местная семья: женщина в косынке держит руки на плечах сынишки с такими же остзейскими чертами лица, а мужчина в кепке обнимает жену, защищая от источника зла за их спинами: хитрого, циничного еврея. Вот он, наложивший печать скорби и безысходности на честные трудовые лица!
Текст был прост, как ломоть хлеба: «ЖИД ВАМ ЧУЖОЙ. ГОНИТЕ ЕГО ПРОЧЬ!». Такое могло вдохновить, и плакатов было назойливо много, но ведь не плакат же выпустил на волю бред и придал ему дьявольскую силу, и не от плаката загорелась синагога в пятницу вечером?
— Так мало ли что — пожар. Свечу, може, уронил кто, а оно и занялось, — ошеломленно бормотал Максимыч, — кто знает.
— Свечу!.. Они стенки керосином облили, обложили паклей и подожгли, а когда люди начали детей из окон выбрасывать, так в них гранатами швыряли!
— Немцы?..
— Нет, свои. С плакатов, — непонятно добавил зять, — немцам и трудиться не пришлось.
Количество обращений к статье - 7080
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (1)
Ольга | 06.05.2015 10:05
Огромное спасибо за эти книги.сейчас читаю только пока "Жили-были".И плачу....Так давно не плакала за книгой...А тут плачу оттого,что жалко всех,что без пафосных слов угадывается самое-самое главное:любовь к ближнему,к жизни,честность и честь.Выросла в Латвии,хорошо знакома с бытом староверов и потому с любовью узнаю знакомые и мне хврактеры.Огромное,бесконечное спасибо.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com