Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
«Звоню, а мне в ответ уже не ты...»
5 сентября – пять лет со дня смерти замечательного российского поэта Анатолия Кобенкова, начинавшего свой творческий путь в Биробиджане...


« …Подарите ласточке чердак»

Александр Драбкин, Биробиджан

До открытия Дальневосточного фестиваля поэзии оставалось время покурить. Курильщиков, к которым и я относился в то время, не огорчало, что самый почетный и главный гость мероприятия задерживается по уважительной причине. Он шел от перекрестка улиц Шолом-Алейхема и Димитрова медленно, и вовсе не потому, что держал фасон и знал себе цену в нашем городе. Просто рядом шла мама, которая к тому времени быстро ходить уже не могла, а если бы даже и могла, всё равно шла бы медленно, потому что под руку вел её ТОЛЯ, любимый сын, поэт, живущий в Иркутске, но часто бывающий в Москве.

О чем вы говорите, Боже мой! А поэт медленно и терпеливо следовал рядом с мамой, а после извинялся за то, что ненадолго опоздал. Он был чертовски солиден, в модном пиджаке, который по цвету очень подходил его седине. Вот так я увидел впервые Анатоля Ивановича Кобенкова. Потом он читал стихи тихо и вдумчиво, и совсем уже не выглядел мэтром.

Тогда, на дальневосточном фестивале поэзии, мы познакомились. Это было в сентябре 2004 года. До этого я видел его один раз в кабинете у Леонида Школьника, но, к стыду своему, мало что знал и о нем, и о его поэзии - несмотря на то, что сам служил в Ангарске, где Толя прожил многого лет, и даже пел его песню:

Пахнет свежей вербою,
и земля оттаяла,
Грач смотреть скворечники
утром обходил…
А Любовь Ивановна
двойку мне поставила,
А Степан Андреевич
двойкой пригрозил...

Это уже тогда была моя песня, песня твердого двоечника, рано влюбившегося в одноклассницу.

Проводя мастер-класс, Толя сказал, что Саша Драбкин, как поэт, пока еще не окончил даже одиннадцатый класс. С тех пор я стал свои стихи называть текстами и смотрел на них уже совсем по-другому. Мне хотелось верить, что смотрю на них сквозь Толину призму. Увы, я никогда не научусь писать так, как он.

Именно тогда я дал почитать Толе стихотворение «Апрель», и он двумя строчками показал мне, что можно творить с текстом. «Я веслом уродую апрель, рыжего подкидыша весны» - это строки, написанные Толей и вставленные в мой текст. Они не понравятся потом моему редактору Михаилу Феофановичу Асламову, но я откажусь что-либо менять. Текст так и остался в сборнике «с веслом, уродующим апрель». А еще он вполне серьезно осудил меня за то, что пишу на компьютере или на пишущей машинке. Как мусульманин считает грехом резать, а не ломать хлеб, так Толя считал, что стихи надо писать рукой, и что только рука, вооруженная ручкой, может быть посредником между сердцем и бумагой.

А что, собственно, нас сроднило - криминалиста, зачем-то начавшего писать стихи после сорока, и известного, признанного в писательских кругах поэта? Толя был на девять лет старше, а это целая эпоха даже по нынешним временам.

Мы выросли в одном городе, каждый по-своему любил Биробиджан.
Толя писал именно языком моего города:

В провинцию входила темнота.
Она располагала к разговорам
О холодах,
которые наступят,
о валенках, что надо покупать…

В каждой строчке я слышал город и время, в котором вырос, и видел Толю, наливающего своему собеседнику, «начальнику похоронного оркестра» вино «из надтреснутой бутылки».

В дни фестиваля Анатолий Иванович не пил вовсе - не позволяло здоровье, однако тепло и без сожаления рассказывал, как во времена молодости бродил по Иркутску вместе с Александром Вампиловым в поисках рубля «на лечение».

Нет человека, с которым не о чем было бы поговорить. Я уверен, что все люди на этой земле имеют между собой что-то общее. Другое дело, все ли хотят искать общие боли и интересы для того, чтобы говорить и понимать друг друга. У Толи Кобенкова было много общего с коренными биробиджанцами, и, как мне кажется, со мною тоже.

А. Кобенков (слева) и А. Драбкин, Биробиджан, 2004 год

Каждый из нас в своё время не дружил с учёбой, и, насколько я помню, Толя оканчивал вечернюю школу в поселке Теплоозерск, потому что там легче было получить аттестат.

Я тоже окончил школу благодаря слезам моей мамочки, которую жалели как инвалида и общественницу.

Потом армия, у каждого своя, но с общими чертами в текстах. Толя писал:

Я в лес хотел.
Сержант Карпеко
Не отпускал меня,
                         и я
шел медленно в библиотеку
решать загадки бытия.

Я тоже через много лет попытаюсь нарисовать это время:

Проводы, тоска стройбата.
Грунт ангарский под лопатой.
Сны и письма.
Холода.

Энергия осени и слякоть весны, вокзальная грусть и очеловечивание дороги – всё это тоже было общим, и еще много разного. Большую часть жизни он прожил в Сибири, сначала в Ангарске, потом в Иркутске. Был дружен с Вампиловым, организовывал фестивали поэзии, писал эссе, входил в редакционные коллегии известных журналов.

По отчеству Иванович, он не хотел скрывать и никогда не скрывал своего еврейского происхождения. А в Иркутске некоторые не скрывали своего отношения к его еврейству, в связи с чем его недруги однажды поместили в одной из газет сообщение о смерти поэта Кобенкова А.И. А почему нет? Шутка.

В Биробиджане он бывал редко. Больше звонил.

Снег уже почернел -
на земле, на дорогах, на крышах.
В эти ночи и дни
по-ударному трудится связь.
и поэтому мама
                      меня
замечательно слышит:
- Снег уже почернел.
- Снег уже почернел и у нас…

Уезжая после фестиваля, он попросил меня навещать маму Дору Давыдовну. Она жила в девятиэтажном доме, недалеко от прокуратуры области, где я тогда работал. Дора Давыдовна была замечательной, доброй и умной женщиной, и мне приятно было с ней общаться, говорить о Толе, о жизни в Биробиджане. Дора Давыдовна очень хорошо знала еще ТОТ Биробиджан, который был в моем детстве, который я любил и помнил.
Прошло чуть более года, когда мне позвонила соседка Доры Давыдовны и попросила срочно прийти.
- Ей плохо, - сказала она, - я не знаю, что делать.
Я попросил вызвать скорую помощь, но скорая лишь констатировала смерть.
Сам я прибежал поздно, спустя несколько минут после ее смерти.
Не я это придумал, но людей, умерших дома, положено осматривать сотрудникам милиции, у них не много опыта такой работы, поэтому я сам диктовал участковому содержание протокола осмотра. Об этом я так и не скажу Толе. А зачем?

Самое страшное было сказвать ему, что «хранитель музея Кобенкова», его мама умерла. Я позвонил в Москву, сообщил о смерти Доры Давыдовны, и он коротко ответил:
- Вылетаю, буду… - и назвал дату прилета.

Мы встретились в Хабаровске, поехали в Биробиджан хоронить его маму. Скажите мне, что я мог чувствовать, если сам в июле 2004 года получил такое же страшное известие? Только вот на похороны не летал. Все равно не успел бы. В Израиле хоронят в тот же лень. Или на следующий, не позже.

Всю дорогу он курил трубку, и мы говорили о чем-то. Хотелось заговорить боль. На переднем сиденье уазика, сидел уже не мэтр поэзии, а человек, не успевший проститься с мамой. На нем был всё тот же пиджак, и та же седина, гармонирующая по цвету с одеждой, и он спешил, потому что не успевал «однажды досказать…».

У него были родственники в Хабаровске, но почему-то у меня он спросил тогда:
- Саша, я христианин, а мама… она прожила в другое время. Что прибить на гроб - магендовид или крест?
Я даже не помню, что мы решили и что в итоге приколотили к крышке гроба. Только после похорон поэтесса Римма Лавочкина передала Толе предложение прочитать в синагоге кадиш. И Толя, покрыв себя талесом, прочитал кадиш.
- Только бы маме там было спокойно.

А потом он прислал мне свою статью «Спасающие нас поэты». Это была благодарность всем, кто был рядом с ним и разделил его боль. Вот маленький отрывок из нее:
«Римма позвонила и сказала, что негоже не прочесть по нашей маме кадиш. Я растерялся: мама не знала Писания, не ходила ни в синагогу, ни в церковь, но, до последнего дня не позабывавшая идиш, спасалась от бессонницы списанными у кого-то православными молитвами…
- Читать кадиш должен старший сын, - сказала Римма.
- Но ты же знаешь… - сказал я.
Оказалось, она уже рассказала раввину о моем христианстве.
- Он – за, - сказала Римма.
И я пошел в только что родившуюся биробиджанскую синагогу, подставил макушку под кипу, надел очки, уткнулся в распахнутый передо мной фолиант, стал, стараясь не отстать от голоса раввина Мордехая, произносить незнакомые слова, видя за ними маму – как она откликается на них….».

После похорон Доры Давыдовны я провожал Толю в Москву. Он уезжал на маршрутке с автовокзала. Я очень надеялся, что мы еще встретимся, и не раз.
- Я скоро прилечу во Владивосток и обязательно заеду поклониться мамочке, - обещал он на прощанье.

Это был единственный на моей памяти случай, когда Толя не сдержал слова.
Третьего сентября 2006 года я позвонил ему и сказал, что отдал рукопись своего первого сборника на редактирование Михаилу Феофановичу Асламову.
- Я много текстов выбросил из сборника, - сказал я ему, а он ответил:
- Пришли мне всё, даже то, что выбросил, посмотрим вместе.

И я уехал в Китай, отдыхал там до конца сентября, а вернувшись, узнал, что Толи уже нет. Он умер через день после нашего с ним разговора.

Когда о его смерти мне сообщил товарищ, звук выключился, изображение погасло, вокруг стало пусто, как в колодце.

Забинтуйте облаком овражек,
подарите ласточке чердак...

Строчки из стихотворения Толи бестолково вертелись в голове. Я позвонил его жене в Москву. После долгих гудков, до глухоты неожиданно, я услышал голос Толи. Он что-то говорил о том, что рад звонку, сожалел, что не может ответить и будет рад, если ему позвонят позже.

Ничего не изменилось в его голосе. Это был тот самый Толя Кобенков, с которым я разговаривал за день до его смерти и голос которого я слышал сейчас.

Я даже не сразу понял, что Ольга, Толина жена, не стерла запись с его голосом на автоответчике.

В дожди каморка дворника пуста,
Должно быть, пьет которую неделю.
В провинцию приходит пустота,
Ее ни с кем, как прежде, не поделишь.

И оттого, что много темноты,
В озябшем доме коротаю вечер.
Звоню, а мне в ответ уже не ты,
А голосом твоим – автоответчик.

Восстановив разорванную нить,
Одолевая смертную преграду,
Ты просишь чуть попозже позвонить
И обещаешь: «Будем очень рады…»

Так и закончились два недолгих, но интересных, задушевных года нашего общения с Анатолием Ивановичем Кобенковым. А сейчас я общаюсь только с его стихами, в которых вместе с ним можно влюбиться, отправиться к любимой на товарняке, позвонить маме и пожаловаться на вечную бестолковость весны, посетить старый Биробиджан и выпить с дворником дешевого вина, а после быть счастливым от возможности «в своей любви прохожему признаться».

«Не тебе ли эта шифровка?»

Владимир Месамед, Иерусалим

Когда я вспоминаю Толика Кобенкова, память выхватывает запомнившиеся фрагменты разных лет его совсем недолгой, прерванной на взлете жизни. Эти пазлы трудно уложить в единую картину. Они подобны осколкам, в которых отражается целое, но в разных его проявлениях. Ты приглядываешься к ним, и кажущаяся бесформенность предстает цельным характером, с которым соприкасался почти целую жизнь.

Мое первое воспоминание относится к осени 1960 г. В класс школы №6 буквально врывается учительница русского языка и литературы Мария Михайловна Худина: «У нас появился настоящий поэт!». Оказывается, Толик Кобенков из шестого параллельного класса написал в стихах сочинение о своем городе. До этого простой мальчишка из окраинного биробиджанского поселка Сопка вмиг прославился, а когда через несколько дней его стихотворение опубликовала газета «Биробиджанская звезда», его популярность распространилась на весь наш очень небольшой тогда город. Через несколько лет мы встретились на гремевшей на весь Советский Союз детской любительской киностудии «Биробиджанский пионер», где Толик уже вовсю писал сценарии и стихотворные тексты к фильмам, уверенно завоевывавшим премии всесоюзных фестивалей. Потом мы вместе учились в 9-а классе биробиджанской школы № 1.

Толя Кобенков в одном из фильмов "Биробиджанского пионера".
Фото из архива Л. Школьника


На прошедшей недавно, в июне 2011, в южноизраильском городе Димоне встрече одноклассников мы вспоминали тот бесшабашный класс, где Толик был заводилой. Не закончив учебу, он перевелся в вечернюю школу и уехал с геологами в экспедицию. В тогдашнем Биробиджане не было ни одного ВУЗа и, окончив школу в 1966 году, мы разъехались по разным городам. Толик подался в Москву поступать в Литературный институт имени М.Горького. Мы все потеряли друг друга на просторах огромной страны. Но, как оказалось, не навсегда…

Сентябрь 1969 г. Ташкент, где я учусь на факультете восточных языков университета. Наш староста, дочь первого узбекского генерала КГБ Диля Насимова, подозрительно спрашивает меня, помахивая какой-то открыткой: «Не тебе ли эта шифровка?». С трудом получив ее, удивляюсь, как сие послание вообще нашло меня: Толик предельно сократил адрес, оставив только город, название университета и мою фамилию. А текст действительно был понятен лишь тем, кто жил в нашем еврейско-русском Биробиджане. Русские слова перемежались с идишскими, написанными кириллицей: «вус эртцэх», «таерэ», «цимэс», «шлимазл», «швицер» … Это был наш биробиджанский сленг тех лет.

Увы, встречаться в те годы почти не получалось. Летом 1970 г., по пути на каникулы в Биробиджан, заехал в Ангарск, где он тогда жил, но Толик оказался в тайге, на охоте. Прождав в его квартире три дня и не дождавшись, уехал с подаренной его супругой книжкой стихов и охапкой газетных вырезок. Мы продолжали изредка переписываться, и лишь в августе 1988 г. я обнаружил в почтовом ящике его записку: «Велвеле, я здесь». И вот мы сидим в номере ташкентской гостиницы «Россия», где остановилась труппа прибывшего в Ташкент на гастроли Иркутского театра музыкальной комедии. Там работала концертмейстером его супруга Оля. После спектаклей мы подолгу бродили по городу, Толику особенно понравились колоритные восточные базары, традиционные чайханы, душистый местный плов. Потом, через неделю после отъезда, я получил от него письмецо, опущенное в почтовый ящик на неведомой станции: «Старик, мы наслаждаемся арбузом, который ты приволок к поезду, и вспоминаем твой красочный Ташкент».

В 2004 г., прилетев уже из Израиля в научную командировку в Россию, я залетел не совсем по пути в город детства, навестил и маму Толика Дору Давыдовну. Она подарила мне сборник его стихов, и, всхлипывая, сказала: «Вова, я никогда не думала, что мой сорванец окажется таким нежным сыном». Назавтра был день его рождения, я позвонил ему в Иркутск, и он, узнав, что я был у его мамы, долго расспрашивал в мельчайших деталях, как она выглядит, как говорит, смеется, плачет…

Увы, и маме, и сыну оставалось не так много жить. Вскоре он уехал с семьей в Москву. Осенью 2006 г. я собрался туда в командировку, заранее списался с Толиком, но накануне выезда, 9 сентября получил от Оли электронное письмо, до сих пор хранящееся в памяти моего компьютера: «Дорогой Володя! Мы в пятницу похоронили Толю, сердце. Если получится, то позвоните нам. Мы с Варей будем рады видеть вас у себя» .

«…и я весну зубрю, как правила»

Дмитрий Фельдман, Беэр-Шева

Мы дружили лет с одиннадцати. Ровесники. Но он уже был поэтом в шестнадцать лет, и я впервые показал ему свои рифмованные строчки. Он по-доброму усмехнулся и сказал: «Пошли выпьем». Мы сидели в скверике напротив кинотеатра в Биробиджане, пили вино, он читал стихи, посвящённые маме, которую он просто боготворил:

Я свою маму
Давно
не целовал…
Почему – не знаю,
Может, забывал.
Может, было некогда:
К шестнадцати годам
Стеснительно и нехотя
Своих целуют мам.

Мне сегодня грустно…
На улице снег
Валит, валит густо,
тёплый, словно смех…
Синий ветер воет…
Никнут тополя…
Нас в подъезде двое –
девочка и я…

Нас в подъезде двое…
А я хочу уйти…
Снять пальто большое,
К маме подойти
И задеть губами
Тёплых губ овал…

Я свою маму
Давно не целовал…

Шло время, я больше не показывал ему написанное – стеснялся. Но спустя годы, в 2004-м, нашёл его благодаря интернету. Он в Иркутске – я в Израиле. Стали переписываться, и я послал ему свои стихи. Как ребёнок, ждал, что напишет.

И он написал: «Дорогой Митя! Пусть с опозданием, но прости меня, дурака, за мою давнишнюю ухмылку: есть в тебе то, что вынуждает меня смотреть на тебя сегодня, как на поэта: доверие к звуку и миру, желание и умение выговорить себя взаправдашнего, а не придуманного, очарование Адама, складывающего слова впервые. Ты умеешь сказать о том, что тебя мучит или радует в данную минуту, не отвлекаясь на мелочи, умеешь делать концовки.

… В надежде на то, что ты меня все-таки простишь, попробую предложить эти вещи журналу "День и Ночь"».

И предложил, и их опубликовали в том же 2004-м.

Он хотел побывать в Израиле… Но 2006 год лишил его этой возможности навсегда. Лишил возможности и общаться, и увидеться с ним.

И вот в который раз листаю первую книгу Толи «Весна», ему было восемнадцать, когда она вышла. В этой книжке всего девять стихотворений. В них и школьное детство:

Задолго
до урока
мы в класс притащили глобус.
Он был большой и тяжелый,
коричневый и голубой.
И каждый хотел погладить
речной его светлый волос
и нежно прижать водопады
Своей небольшой рукой.

После восьмого класса Толя устроился на завод, и родились такие стихи:

Поначалу мне было страшно,
когда лодочкой по реке
по очкам проносилась стружка,
оставляя укус на виске.
Я шарахался.
Было.
Каюсь.
Подавив испуганный вздох,
над станком токарным склоняясь,
стружку я костерил, как мог.
Дядя Федя орал:
- Мальчишка!
Стружка добрая!
Ты влюбись!..
Стружка доброй была и чистой,
как опавший осенний лист.

А потом он уехал с геологами в тайгу:

Вот и тайга.
Знакомься.
Будь как дома.
Глаза от желтых веток береги…
Я чуточку похож на управдома.
Но я ведь знаю комнаты тайги.

И, конечно, была любовь. Как поэту без любви?

…Скоро к чёрту тайга.
Ты мне дверь отворишь,
губы дашь,
скажешь:
- Суп скоро сварится…
И подумаю я, что глаза твои
поздней осенью называются.

А замечательное стихотворение «Весна», которым он озаглавил книгу. Я до сих пор очень люблю эти стихи (хотя, по правде, я все стихи Толи люблю):

Весна.
Я глупенький и маленький.
Я в лужи по уши влюблен.
И бабушка мне сушит валенки
и заставляет есть бульон.
Но мне бульон совсем не нравится,
и я на улицу хочу,
и я весну зубрю, как правила,
и хлебушек
         крошу
               грачу.

Конечно, эти юношеские строки - ещё не тот Кобенков, которого мы сегодня знаем, но это было талантливым началом его литературной судьбы. Она была разной. Было много публикаций, много книг. Передо мной - две последние книги Анатолия Кобенкова. «Строка, уставшая от странствий…» вышла в Иркутске в 2003 – Толя ещё был, а в 2008 его друзья издали блистательную книгу «Однажды досказать…» - последние стихи поэта. Но верится, что с последней, изданной тиражом в 2000 экземпляров, СУДЬБА ПОЭТА не закончится.

В 2006–м я написал стихи памяти Анатолия Кобенкова:

Забыто разное случайное,
десятилетья – не сума…
Я много лет ношу отчаянно
деревья, улицы, дома.
Во мне Бира течёт, сутулится,
и детство – мой Биробиджан
по всем уже обхожен улицам,
где память, как шаги, лежат
моих любимых, что уехали
или в мирах сейчас иных.
И ветром ли осенним, эхом ли
Звучит друзей случайный стих.
Количество обращений к статье - 1557
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Владимир Иванов-Ардашев | 07.09.2011 00:56
С поэтом Анатолием Кобенковым, к сожалению, не был знаком, но слышал о нем много хорошего. Знал, что он уехал в Сибирь и был там успешен, хотя бы напоследок. Увы, даже "малая родина" не всегда благодарна своим детям. Ну, а поэту Александру Драбкину, автору публикации, спасибо за добрые и несуетные воспоминания... С уважением, Владимир Иванов-Ардашев.
Лев Звенигородский - двоюродный брат Толи | 05.09.2011 02:41
Еще несколько штрихов к портрету. Мой отец и его мама - родные брат и сестра. Поэтому мы росли вместе. И разница наша в возрасте была всего в три недели. Он - младше. А по сути - ровесники и большие друзья. Он жил и воспитывался в семье нашего деда Давыда Звенигородского. Тетя Дора (Дора Давыдовна) разошлась тогда с первым мужем и жила с родителями. Они с моим отцом были очень дружны и общались постоянно. Общались и мы - дети. Учились в разных школах, но все наше детство и вовсе прошло рядом. Он всегда был заводилой. Творческий его характер проявлялся во всем. Во дворе дома, где они тогда жили, он организовал настоящий театр и по воскресеньям ребятишки из этого дома по улице Димитрова в Биробиджане давали спектакли, на которые собирались все жители близлежащих бараков. Прямо во дворе растягивался занавес из старых занавесок и шли спектакли из известных тогда детских писателей - Маршака, Барто. Чуковского... Он - восьмилетний мальчишка был и режиссером, и актером, и ведущим спектакля. Привлекали и меня иногда.
Вместе мы бегали в тогдашний клуб швейной фабрики смотреть виденные по многу раз революционные фильмы, бывали на детских утренниках в Биробиджанском доме пионеров, где по воскресеньям показывали мультфильмы. Вместе с ним впервые попробовали покурить, за что получили по полной от нашего деда. Оба очень гордились нашим дедушкой, которого любили безмерно. А он отвчал нам тем же.
Может покажется странным, но впервые к поэзии приобщил меня Толя. Нам было лет по 13. Однажды мы с ним зашли в книжный магазин. Он попросил посмотреть несколько сборников поэзии. Помню, меня тогда страшно удивило - стихи мне казались чем-то далеким от нашей повседневной жизни - что он так увлекся поэзией. А когда он мне показал несколько своих первых опытов, я не мог не зауважать его. Мой брат - и пишет стихи. К тому времени я и сам мог что угодно зарифмовать, но мне казалось все это ненастоящим, ненужным. Для него - стало смыслом всей его жизни. Тогда он поделился: "Я завтра иду в редакцию газеты "Биробиджанская звезда". Там обещали посмотреть".
А еще через некоторое время напечатали его первое стихотворение. Я им очень гордился.
Потом мы вместе ходили в детскую киностудию, о которой упоминает Володя Месамед. Надо сказать, что наш руководитель студии Ефим Николаевич Фельдман сразу почувствовал в нем твоческую натуру, просил писать сценарии, стихи для первого тогда любительского в стране мультфильма "Однажды...". Я был режиссером этих фильмов. До сих пор помню строки, с которых начинался этот фильм:
Однажды...
А, может, не однажды,
В одном каком-то городе,
А,может, не в одном...
Все члены комитета,
А, может быть, совета,
А, может быть актива
Сидели за столом...
Фильм был сатирическим, критиковал формализм в детских пионерских сборах и собраниях. Кстати, в 1964 году во время поездки в Москву, этот фильм показали тогдашнему руководителю Вссесоюзного сатического киножурнала "Фитиль" Сергею Михалкову, и он дал высокоую оценку этому 10-минутному фильму, хотел использовать его в своем журнале, но наш фильм был черно-белый и по тогдашним критериям из-за этого его не могли взять в журнал.
Уже потом, из армии, а потом из Ангарска, где долго жил, Толя присылал мне свои стихи. Я начинал понимать, что он стал настоящим поэтом.
Во взрослой жизни мы встречались редко, в Ангарск, а потом и в Иркутск я так и не выбрался, встречались мы в основном в Биробиджане или у меня в Хабаровске, ночи напролет говорили и не могли наговориться... Он читал новые стихи, рассказывал о своих встречах с известными поэтами, которые стали его друзьями, и я не мог не радоваться за него.
Правда был у него тот самый "божественный недуг", который в России не считается большим грехом. Было несколько раз в жизни, когда пил страшно.
О тех периодах вспоминать и не хочется. Но он умел преодолевать себя, переставал пить, и тогда становился тем самым Толей, которого все любили и любят и помнят до сих пор. Последний раз мы с ним виделись в новой тогда его московской квартире почти за год до его смерти.
О Толином уходе я узнал от Оли, она позвонила, поехать на похороны я не мог.
До сих пор не проходит чувство вины перед ним, что его нет, а я продолжаю жить...
Хабаровск. 5.09.2011
Гость Зиси Вейцман | 04.09.2011 20:48
Это стихотворение Анатолия Кобенкова, без названия, я недавно нашел в своих беспорядочныхс бумагах. Оно было опубликовано в газете "Биробиджанская звезда" от 27 июня 1987 года. Впрочем, разве такие - настоящие - стихи нуждаются в названии?
***
Лист легко и торжественно
превращается в дым...
Верю птицам и женщинам
и поэтам своим.
Верю детскому лепету,
и над нимне смеюсь,
и когда- нибудь к этому
непременно вернусь.
На смешном пароходике
по осенней реке
я проснусь возле родины
с сединой на виске,
обниму ее, тихую,
и душой, и строкой
с некрасивыми птицами,
с неизвестной рекой,
с тишиной огородною
и ромашкой в пыли...
Позови меня, Родина,
Если что -
позови...

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com