Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Из трёх сидящих в комнате
двоих убьют на войне
Лина Кертман, Хайфа

Хотелось бы всех поимённо назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Анна Ахматова

И пуля меня миновала,
Чтоб говорили не лживо:
Евреев не убивало!
Все воротились живы!
Борис Слуцкий

Прославляю вас! Во имя чести
Племени, гонимого в веках,
Мальчики, пропавшие без вести,
Мальчики, убитые в боях.
Маргарита Алигер

Этих мальчиков, как и всех погибших в той долгой войне, до сих пор не удаётся «поимённо назвать» - так необозримо огромно их количество. И потому так важно - пока ещё не поздно, пока живы люди, которых воспоминания о войне и воевавших кровно затрагивают, - чтобы каждый, кто может, назвал дорогие ему имена - и рассказал о людях, их носивших.

Я скажу о двух поэтах-фронтовиках - о двух молодых киевлянах, евреях, ушедших на фронт в самые первые дни войны.

О погибшем в 42-м году Павле Винтмане и о тяжелораненном в сентябре 41 года, но, слава Богу, «вернувшемся назад» моём отце Льве Кертмане.

Имя Павла Винтмана я впервые услышала в первой половине 60-х годов прошлого века (как всё ещё фантастично звучат для слуха помнящих то время эти прочно вошедшие в журналистский обиход слова!). Мы с друзьями тогда увлечённо читали «Имена на поверке» - так назывался сборник впервые изданных стихов погибших на фронте молодых поэтов, так и не увидевших ни одной строки своей опубликованной. Это была первая на веку нашего поколения «возвращённая литература»… Остро помню то волнение, с каким читали и перечитывали мы стихи из той книги. «Мы» – это и дети фронтовиков, и сами они - наши отцы, те, которым посчастливилось «вернуться назад». Эти «заклинающие» слова тогда только что родившейся песни Булата Окуджавы – «…До свидания, мальчики! - Мальчики! Постарайтесь вернуться назад!» - были сказаны поэтом уже после войны, когда он знал, сколь многие не вернулись. Но этот страшный мотив звучал, оказывается, и в самом начале войны – в стихах тех самых ушедших на фронт (многие – добровольцами) мальчиков…И даже ещё раньше – в довоенных стихах Бориса Слуцкого, совсем недавно впервые опубликованных (быстро став зрелым мастером, он не хотел, чтобы знали его ранние – не столь совершенные - стихи, но это не должно было пропасть, и слава Богу, что преданная ему и его памяти женщина – Виктория Левитина - сохранила их) – ими друг юности поэта Пётр Горелик и Никита Елисеев открыли в этом году посвящённую Дню Победы майскую книгу журнала «Знамя»:

Мы есть переходный период,
и следует знать свой шесток.
Он выше шестков предыдущих,
но, в общем, не слишком высок.

Определяющий фактор, как он представляется мне:
Две трети из нас погибнут в грядущей большой войне.
……………………………………………………………
Две трети из нас погибнут
                   в начавшейся войне.
Вы поняли,
            Вы запомнили,
                     а то я могу ясней!
Из трёх
        сидящих в комнате
                             двоих убьют
                                          на войне…

Эти стихи начаты в июне 41-го года – до того, как началась война. Предчувствие грядущей войны было буквально «разлито в воздухе» тех лет. Об этом мне рассказывал отец. Он вспоминал, как потрясли его слова, сказанные в конце 30-х годов вернувшимся с войны в Испании лётчиком – двоюродным братом подруги их студенческих лет…Большой весёлой компанией гуляли они тогда в Киеве на Владимирской Горке над Днепром, и, когда они с Максом (так звали того парня) немного отстали от шумно смеющихся, блистающих перед девушками остроумными шутками ребят, Макс вдруг нахмурился, тяжело закурил и сказал: «Ты понимаешь, как скоро многих из них не станет…». Папа часто и горько вспоминал эти слова, приходя в этот парк над Днепром после войны.

У каждого вернувшегося с фронта были свои не вернувшиеся друзья, и никого не могли оставить равнодушными строки Давида Самойлова:

Я вспоминаю Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
Я сам теперь от них завишу,
Того порой и не желая.

А в «Именах на поверке» звучали голоса этих ребят - Павла Когана, Михаила Кульчицкого, Ильи Лапшина, Бориса Смоленского и Николая Майорова, пронзительно сказавшего от имени их всех – как будто уже знающих о своей скорой гибели и прощающихся с нами (может быть, ещё не родившимися…), с которыми никогда не встретятся:

Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли недолюбив,
Не докурив последней папиросы…

Эти слова потрясли нас тогда какой-то непривычно суровой готовностью к гибели. Но на первой строке этой строфы, как бы сильно ни звучала она здесь, я и тогда огорчённо «споткнулась»: не только «высокие русоволосые» уходили так…В скорбном списке Давида Самойлова все названные поэты, погибшие на фронте (кроме Николая Майорова) - евреи (как и сам Давид Самойлов, как Борис Слуцкий, как Иосиф Уткин и ещё многие…). И в этой книге мы и о них – и стихи их - «читали как миф»…

Готовность к гибели слышалась на многих страницах той книги, но особенно поразил меня этот мотив в стихах Павла Винтмана - может быть, потому, что в подборке его стихов сначала шли довоенные строки, полные такой наивной непосредственности и веры в жизнь («Ветер юности, ветер странствий! / Я люблю тебя, я люблю!/ Потому и готов я: «Здравствуй!/ Крикнуть каждому кораблю…»), что становилось страшно за юного поэта – зная, какие испытания ждут его в известном нам, но ещё неведомом ему будущем (таком скором…), нельзя было не ощутить всей меры хрупкости счастья, так доверчиво им воспеваемого - перед грозным временем… А ведь Павел Винтман воевал ещё в финскую:

Весенняя сорвала буря
Повестки серенький листок.
Забудет девушка, забудет,—
Уехал парень на Восток.

Друзья прощаются внезапно.
Сырая ночь. Вокзал. Вагон.
И это значит — снова Запад
Огнём и кровью обагрён.

Снег перестал и снова начал,
Напоминая седину.
Уехал сын. Уехал мальчик
В снега. На Север. На войну.

Да будет вечно перед нами,
Как данный в юности обет,
Год, полыхающий, как пламя,
Разлук, походов и побед.

Написано это в 39-м году, и пронзительная грусть этих строк ещё не «перекрывает» веры в жизнь и в идеалы, на которых выросло его поколение. Но финская война не могла вызвать в Павле Винтмане тех чувств, что Великая Отечественная, и не случайно, думается, так «по – книжному» звучат эти строки:

Романтика седых ночей,
Романтика солдатских щей,
Колёс неровный перебой...
За мной, романтика, за мной!

Пусть хлеб солдата чёрств и груб,
Пускай суров заплечный груз,
Жесток подъём, свиреп отбой, —
За мной, романтика, за мной!

В первые же после 22 июня 41 года дни эта книжная романтика навсегда уходит из стихов П. Винтмана (как и многих его сверстников), и в них начинают звучать совсем иные ноты:

Война ворвалась в дом, как иногда окно
Само собой раскроется со стуком,
Наполнит дом дыханьем и испугом,
Сомнёт гардин тугое полотно.

Как ливень на запыленном стекле
Чертит порой подобье светлых молний,
Так дух войны сухой тревогой полнит
Последний день почти что детских лет.

В этот последний свой «день почти что детских лет» поэт ещё позволяет себе - с трогательной, почти детской доверчивостью – естественно и просто сказать о своей растерянности, об испуге и «сухой тревоге» первого дня войны, не одного его охвативших и так далёких от настроений, пропагандируемых в «шапкозакидательских» песнях предвоенных лет, под бодрые звуки которых подрастали его ровесники, но очень скоро голос его неузнаваемо изменился – вместе с книжной романтикой навсегда ушло и прежнее безоглядное доверие к жизни, и Павел Винтман потрясённо увидел судьбу своего поколения в пронзительно трагическом свете:

Вчера был бой, и завтра будет бой.
(Святая цель оправдывает средства).
Пусть скомкан мир прозрачно голубой,
Разбит покой, забыто детство.
И нам осталось – всюду и везде –
Бои, победы, вечный хмель азарта.
Вчера был день, и завтра будет день.
Мы – только ночь между вчера и завтра.

«Святая цель оправдывает средства…». Слова эти прежде могли полностью отвечать убеждениям юноши того поколения, верящего в быструю победу в грядущей войне и, главное, в высокую справедливость новой жизни, строящейся в его «единственной в мире и всему миру указывающей светлый путь стране». Теперь же, в горьком свете начинающегося прозрения, в этих словах явно слышится горькая усмешка над собой прежним, не сомневающимся во внушаемых «истинах», в пафосе высоких слов. Новое, беспощадно трезвое вИдение страны, в которой жили, звучит и в стихах моего отца, в те же годы написанных…

Два поэта - Павел Винтман (слева) и Лев Кертман

Когда я думаю о погибшем Павле Винтмане и о моём отце - Льве Кертмане, осенью 41-го чудом вышедшем из окружения, затем тяжело раненном и много месяцев пролежавшем в госпитале, – невольно вспоминается пушкинское - на века вперёд сказанное: «Бывают странные сближения…».
Оба они нежно любили свой Киев, из которого ушли на фронт, и в довоенных стихах П. Винтмана есть по-особому близкие моему отцу строки:

…И подруга моя, как парус,
Высока, и чиста, и светла.
И недаром, из песен вырван,
Книгу наших путей открыв,
Он стоит на крутом обрыве,
Романтический город Киев.

«Романтический город Киев» открывал и «книгу путей» моих родителей:

Этот ветер, может быть, до Киева
Донесёт тоску мою, и скоро
Ринется с высот горы Батыевой,
Как когда-то варвары, на город.

(…)Будет день, и грозными раскатами
Век напомнит, что ты слишком стар,
Как снежинки, разнесутся атомы
Наших мышц, и мыслей, и мытарств.

Не горюй – пока я брежу Киевом,
Варварами у мостов Днепра,
Первомайским садом – это ты его
Вылюбила в наши вечера.

Впрочем, может, я придумал варваров,
Может быть, и не было Батыя?
Может быть, всегда в закатном зареве
Над Днепром висел громадой Киев.

Так писал мой отец в декабре 40-го года из Жлобина, когда был призван после окончания Киевского университета (исторического факультета) в армию, а в начале войны началось его горькое прозрение…Он рано перестал идеализировать свою довоенную юность, ещё в 42-м году в госпитале написав:

Почему вы плачете? – Выдумали сказку!
Я вас в плагиате тотчас уличу.
Музой романтизма кто из нас обласкан?
Песни Ламартина нам не по плечу.

Думаете, в Киеве много счастья было?..
А о том забыли вы, как в ночную тьму
Чёрные угрюмые шли автомобили
Эти люди – кто они, как и почему?..

Это начало большого стихотворения. Папа и сам был поражён удивительной «перекличкой» последних трёх строк с Наумом Коржавиным, чьи слова – «Гуляли, целовались, жили-были,/ А между тем, гнусавя и урча,/ Шли в ночь закрытые автомобили, /И дворников будили по ночам» - он узнал гораздо позже…

Тем более не мог он знать тогда стихов Павла Винтмана, чьи строки так потрясли его двадцать лет спустя (особенно вот это): «Вчера был день, и завтра будет день,/ Мы – только ночь между вчера и завтра»).

Эти слова оказались очень близки его тогдашнему остро помнящемуся мироощущению, но мой отец был историком, и в осмыслении времени, в которое довелось жить (и до войны, и во время неё) он пошёл гораздо дальше:

Да, подойди! Наклонись к изголовью
Койки, где плачет несчастная мать.
Слушай, историк! Поэт пишет кровью,
Ты же о крови обязан писать.

Если ты хочешь быть честным и точным,
Наши архивы тебе не нужны.
Я предлагаю отличный источник –
Первые письма моей жены…
(Ты не обидишься ведь, дорогая,
Что, не спросясь у тебя, предлагаю?).

Вдумайся в них! Поворочай мозгами!
Мало? Я выдам тебе, наконец,
То, что писала из Харькова мама,
Мало? Прочти, что писал и отец.
(Мама и папа, к чему обижаться?
Можно ведь цензорам в письмах копаться?).

Но напиши! Пусть потомки запомнят,
Как, назубок заучив свою роль,
Вышла на свет из профессорских комнат
Вечная тема истории – боль.

О, напиши! Будь пророком, поэтом,
Гением – только о том и прошу!
Впрочем, могу не просить и об этом:
Мне наплевать. Я и сам напишу.

Это – отрывки из большого стихотворения «Разговор с нашим историком» (октябрь 41-го года, Астрахань.).
«Я и сам напишу…». И он начал писать стихи, в которых зазвучала та правда, о которой ещё долго не могли говорить вслух профессиональные историки:

Забудь на миг, что завтра снова в бой,
Что спутались названия и даты,
Мой старый друг! Я говорю с тобой,
Как на Маринской улице когда-то.

(…) Ты помнишь ночи в комнате моей,
Античный мир тогда почти нам снился –
Студенческие споры трёх друзей
И мрачные гипотезы Бориса…

Какая боль! Мой друг, какая боль!
Пойми, что время нас берёт измором,
Что старость наступает исподволь,
А наша юность кончилась позором.

Плохой финал! Мы потеряли сны,
Улыбки, песни, принципы, идеи…
На кой же чёрт теперь мы все нужны?
На что же я ещё теперь надеюсь?

Но где же те великие слова,
Которым, мнилось, не было износу?
…Настанет день, поникнет голова,
И к юности пойдём мы, как в Каноссу.

Склоним колени, поглядим с тоской
На прошлое, споём из сил последних.
Настанет день…Ты будешь ли со мной,
Мой старый друг и умный собеседник?

Под этими стихами стоит дата – 17 октября 41-го года. Тот самый октябрь…
(Обозначено и место – Астрахань. Значит, госпиталь. Отец там много писал). Обращены они к самому близкому другу его юности - Юлику Новаку. Он никогда не прочёл их - Юлик пропал без вести в первые дни войны. Погиб и третий их друг – Борис Погребинский, чьи высказываемые в студенческих спорах «мрачные гипотезы» вспоминаются в этих стихах. Папа рассказывал мне о нём: «Борис всё понял раньше и лучше нас». (Сейчас в Израиле живёт его дочь Ира. Своего старшего сына она назвала Борисом).

В 41-м году, когда были написаны эти стихи, моему отцу было 24 года. (Это – ещё и к вопросу, что думали и чувствовали и как относились к происходящему в стране защищающие её фронтовики. По-разному думали и чувствовали…). И, конечно, далеко не все начали тогда подвергать сомнению идеи, на которых выросли, и споры «верящих» с «сомневающимися» были ещё далеко впереди – для тех, кто вернутся живыми. А пока было одно – всех объединяющее:

…Куда мы придём? Но не будем
О новых страданьях гадать.
Сегодня растерзаны люди,
Селения и города.

Сегодня слезами полита,
Как ливнем, большая земля,
И чёрная тень Мессершмидта
Ложится на наши поля.

(…) Так в бой! Без проклятий и споров!
Расплатимся блеском штыка
За всё, чем гордился наш город,
Чем юность дышала века…
(Лев Кертман. «Сверстникам». 22 – 24 октября. 41-й год).

И можно ли было чувствовать иначе, когда –

И груб, беспощаден и страшен.
Как зверь неизвестных широт,
По городу юности нашей
Немецкий полковник идёт.

Это из того же стихотворения - как бы ни переосмысливал мой отец своё и ровесников своих довоенное прошлое – это никак не ослабляло ни жгучей тоски по Киеву, ни ужаса от известия о его оккупации. (Об ужасе Бабьего Яра он тогда ещё не знал…).

Не ослаблялось и страстное «заклинание»:

…О, я найду тебя! Мы снова обретём
Потерянное небо Украины…

Это писалось, когда они с мамой, в последний момент эвакуировавшейся из Киева с пожилыми больными родителями, на какое-то время «потеряли след» друг друга.

Вера во встречу с любимой звучит и в стихах Павла Винтмана:

Сад был синий, сад был розовый,
Сад был сон.
Захлестнуло сердце грозами,
Унесло.

Не забудь простого имени,
Помни грусть,
Я останусь жить, любимая,
Я вернусь.

(Правда, в последнюю строфу этого стихотворения врывается пронзительно тревожный мотив:

У моей судьбы особая
Сердца нить —
Даже с смертью не способен я
Изменить…)

Павел Винтман и Лев Кертман вполне могли встретиться и услышать стихи друг друга в довоенном Киеве - на поэтическом вечере или в одной из студенческих - часто пересекающихся – компаний. Они были почти ровесниками (папа родился в Киеве 1 сентября 1917 года, П. Винтман – 20 октября 1918 года в Мариуполе), учились в одном (Киевском) университете (Лев Кертман – с 1935 по 1940 гол, Павел Винтман – с 1937 года.).
Но – не случилось.
И стихи Павла Винтмана в «Именах на поверке» мы с родителями читали в 60-е годы вдали от родного Киева - в далёком уральском городе (Перми, тогда – Молотове), куда судьба занесла нашу семью в начале 50-х годов… В любимом Киеве, по которому мои родители так мучительно тосковали в долгие годы войны, в 1949 году шли те страшные «разгромные собрания». Шли они и в Киевском университете, где прошла до войны их студенческая юность, где они встретились и на всю жизнь полюбили друг друга, где обрели друзей (тоже на всю жизнь…) и где работали после войны, защитив кандидатские диссертации (мама – филолог Сарра Фрадкина и папа – историк). Оба были блестящими лекторами, на чьи лекции сбегались студенты других факультетов и даже других вузов…На том собрании их заклеймили как «безродных космополитов», проповедующих «вражеские идеи». Они потеряли родной город и любимую работу. Эта горькая память осталась на всю жизнь. Но они не были сломлены. В Пермском университете, где проработали долгие годы, Лев Кертман и Сарра Фрадкина написали свои книги, стали профессорами. ( Впрочем, это уже «совсем другая история»…).

Лирических стихов Павла Винтмана в «Именах на поверке» почти не было. И я могла бы никогда не узнать их, если бы не случай – поразительный, но в чём-то, видимо, закономерный…

Я была так восхищена и «переполнена» стихами из этой книги, что, приехав в Киев на летние каникулы, буквально «зачитывала» ими друзей и родственников. И вот однажды, когда в одном родственном доме я успела прочесть только первую строку – «Ветер юности, ветер странствий!» (ещё не называя автора!) - меня вдруг перебило взволнованное: «Боже мой! Я помню эти слова! Это же стихи Пима!». «Пим» - таким было, оказывается, «домашнее» имя Павла Винтмана, а ещё оказалось, что брат моей бабушки и его жена (Арон Самойлович и Ривекка Либеровна Дайч) много лет были дружны с его родителями, а в то время (когда их уже не было в живых) – с его вдовой Зиной. Я была потрясена – и просто не могла не встретиться с ней!

…И вот мы с моей двоюродной сестрой, тоже глубоко взволновавшейся этой историей – у них в доме. Зинаида… (за давностью лет не могу вспомнить отчество этой красивой, так достойно несущей свою судьбу женщины) и её дочка, тогда двадцатичетырёхлетняя Галя – очень тепло встретили нас.

Галя была тогда очень похожа на своего молодого (навсегда оставшегося молодым…) отца – его большая фотография висела над столом, и сходство было видно с первого взгляда - черноволосая, тёмноглазая... «Мне кажется, папа был таким романтиком, каких сейчас уже не встретишь», - говорила Галя, перелистывая страницы альбома, где многие стихи были переписаны её красивым «школьным» почерком. (Посмертный сборник стихов Павла Винтмана был издан в 1977 году - гораздо позднее той нашей случившейся в середине 60-х годов встречи, но мне больше и взволнованнее запомнилось именно то – первое их чтение).

Вдова поэта позволила тогда нам с сестрой взять альбом с собой на несколько дней, чтобы переписать особо понравившиеся стихи – это было, конечно, знаком высочайшего доверия, безмерно тронувшего нас, и я многое переписала, и очень берегла эту свою тетрадку, но с годами и многочисленными переездами она, к сожалению, затерялась. Но с тех давних пор я запомнила наизусть (не могу поручиться, что с дословной точностью) два очень разных стихотворения, поразивших меня удивительной непохожестью на всё, что я к тому времени знала у П. Винтмана:

Седая ночь слетает птицей на степь
Повадка звёзд тревожна и остра.
Недвижно дремлет медленное счастье –
Седой чабан у рыжего костра.
Гляжу в костёр и помню об одном:
О мой народ, суетный и болтливый,
Ты тоже был спокойным и счастливым,
Ты тоже был когда-то чабаном.

Были, оказывается, и тогда, вопреки грустному обобщению ещё не избавившейся от мифологического сознания Маргариты Алигер – «Поколенье взросших на свободе, / В молодом Отечестве своём/ Мы забыли о своём народе…» – еврейские юноши, помнящие именно «о своём народе» - и размышляющие о его судьбе…Таких, видимо, было немного. И меня, конечно, по-особому взволновало, что и на эту тему у П. Винтмана и моего отца есть некоторая перекличка – в уже цитировавшемся здесь папином стихотворении «Сверстникам» есть такая строфа:

…Что в грозной волне революций,
Отважно взглянув ей в лицо,
Успела навек захлебнуться
Религия наших отцов…

До этих слов поставлен горестный вопрос – «О сверстники! Что мы узнали / Из наших теорий и книг?» - после которого идёт перечисление разных «истин», подвергаемых теперь жёсткому сомнению – «Мы что-то учили и знали, /Но наши науки не в счёт.». На таком фоне и строки «Успела навек захлебнуться/ Религия наших отцов» - вовсе не звучат как что-то навсегда безусловное…

И совсем о другом - второе мгновенно запомнившееся стихотворение Павла Винтмана. Он ещё успел получить известие о рождении дочки – и написать стихи. Мы с сестрой читали их в том гостеприимном доме его жены и дочери, так радующихся нашему приходу и интересу к стихам «Пима» (Зина и в разговоре с нами всё время называла его так…), едва удерживаясь от слёз:

Я не знаю, как писать об этом…
Маленькая девочка пришла.
И, дыханьем радости согреты,
Сдвинуты все мысли и дела.

И, конечно, ей ещё неведом
Давний и нехитрый мой расчёт:
Что она назначена полпредом
Даже до рождения ещё.

Ей дано, как маяку в тумане
Океана одиноких дней
Сделать каждую улыбку маме
Постоянной нотою моей…

Так всё и случилось. Павел Винтман погиб под Воронежем в 42-м году. И обаятельная, немного застенчивая улыбка его выросшей дочки, так похожая на отцовскую, в самом деле стала «маяком» и утешением «в океане одиноких дней» её мамы. А сам он так никогда и не увидел её. При взгляде на Галю и на большую фотографию её отца перед уходом на фронт невольно вспоминалась часто звучащая тогда по радио песня Инны Кашежевой:

Он бы мог мне сегодня быть братом
С молодым и весёлым лицом…
Мой отец был три года солдатом,
Но ни дня он не пробыл отцом.

Если бы мой отец не вернулся с войны – меня просто-напросто не было бы на свете… Он тоже написал стихи на моё рождение, и в них тоже звучит «радость со слезами на глазах» - но, конечно, совсем иная, чем в стихах ещё воюющего поэта:

…Ты родилась в тяжёлый год
Победы и тоски.

Об этом сложном чувстве, охватившем его в День Победы, мой отец сказал в других стихах:

Были бури, были беды,
Всё осталось позади…
Почему же в день Победы
Как-то холодно в груди?

Потому ли, что за кадром
Слышу здесь, как слышал там,
Старую абракадабру
Лжи и правды пополам?..

Он с болью ощущал, что эта «старая абракадабра», с каждым послевоенным годом всё громче звучащая, делала «официальную» память о войне настолько фальшивой, что начинало казаться невозможным «пробиться» со своей живой памятью к не пережившим этого, хотя бы – к собственной дочери:

…Ты прочтёшь об этом много книг,
Вызубришь названия и даты.
Но пойми – над Киевом огни
Радостью сияли нам когда-то.

…Слышишь шелест листьев и ветвей
Над днепровской серебристой глубью?
Это шёпот матери твоей,
Это твой отец её голубит.

----------------------------

…Дочь моя, поймёшь ли ты меня,
Ветерана зборовских сражений?


Лев и Лина Кертман в 1949 году
Тогда мне казалось, что – понимаю…Но чем дальше я живу, чем больше правды о войне открывается в последние годы, до которых не дожил мой отец, тем больше осознаю, как многого ещё не понимала тогда, как многого он мне не досказал, лишь порой коротко бросая в застолье 9-го мая, каждый год в нашем доме отмечавшегося, когда мои друзья произносили что-нибудь очень уж возвышенно романтическое: «Война, дети мои –это кровь и грязь!».

Но и это, наверное, тоже ещё не вся правда. (Папа очень любил стихи о войне Давида Самойлова...). Жизни не хватит, чтобы понять её всю. Но все мы – дети фронтовиков – каждый год встречаем этот день с той самой «радостью со слезами на глазах».

А с вдовой Павла Винтмана я встретилась ещё раз – через много лет после той первой встречи. Это было в Киеве, незадолго до её отъезда в Израиль. Галя уже уехала, а Зина с сестрой собирались в дорогу. Прощаясь, она подарила нам с мужем чудесную фотографию Павла, трогательно надписав: «Милым друзьям – Лине и Мише. На память о погибшем поэте, который вам – молодым – оказался близок. Ваша З.Н.С. – во время вашего пребывания в Киеве. 2 августа 90 года». (Для женщины того поколения мы всё ещё оставались молодыми…).

И как хочется верить, что стихи тех мальчиков будут дороги ещё многим молодым людям следующих поколений.


От автора

Я, Лина Кертман, родилась в Киеве в конце войны. В годы «борьбы с безродным космополитизмом» была перевезена пострадавшими от этой борьбы родителями в город Пермь (тогда Молотов). Там «начала и кончила» школу, каждый её год с неизменным нетерпением ожидая летней поездки в Киев, долго остававшийся в детской памяти «раем земным» (в сравнении с суровым Уралом). Родители постепенно объяснили, «что к чему», но Днепр, каштаны и остававшееся в Киеве старшее поколение семьи продолжали манить…

Между тем поступила на филологический факультет Пермского университета и, несмотря на то, что к моменту его окончания уже была «профессорской дочкой», честно отправилась по назначению в школу города Чусового Пермской области. Через три года поступила в аспирантуру пединститута в Свердловске, где написала диссертацию всё о том же с детства нежно любимом Джоне Голсуорси. Ему была посвящена и моя студенческая дипломная работа, завоевавшая на всесоюзном конкурсе дипломных работ золотую медаль, что, впрочем, в дальнейшем «не сильно помогло» научной карьере…В Свердловске, как и во многих других городах, не было учёных советов, куда можно было представить диссертацию для защиты. Снабжённая направлением свердловского руководителя и добрыми отзывами коллег, приехала с диссертацией в Ленинградский пединститут им. Герцена, где на обсуждении её на кафедре зарубежной литературы услышала обвинения в «неоправданной мягкости оценок» героев «Саги о Форсайтах», в «абстрактном гуманизме, сближающем позицию автора представленной работы с позицией самого автора «Саги…», что свидетельствует об отсутствии классового подхода и политической незрелости автора диссертации». В кулуарах же было «доверительно» разъяснено, что не последнюю роль в решении Учёного совета категорически «завернуть» (не допустить к защите) данную работу сыграла известная «пятая графа» - «явно не подходящая» фамилия (Кертман), осложнённая не менее не подходящими фамилией и именем научного руководителя (Канторович Иосиф Беньяминович). И совсем уж доверительным шёпотом было добавлено: «Вы ещё молоды и не понимаете, что Вы ещё благодарить нас должны. Вы не знаете, ЧТО услышали бы о своей работе в 49-м году!» (На дворе была середина семидесятых…).

«Да нет, как раз знаю! Мои родители слышали всё это «по полной программе». Вам очень жаль, что те обвинения сейчас всё-таки не звучат?..». Потом ещё прозвучали «обнадёживающие» предложения усилить классовый подход и убрать абстрактно гуманистический: написать, что «не удались» названные в работе художественно совершенными образы, сказать о «политической слепоте» Джона Голсуорси и тогда, может быть…Не вдохновилась. Диссертация осталась не защищённой.

Потом преподавала в университете в Свердловске, в институте культуры в Перми и в гуманитарной гимназии. Читала курсы зарубежной и русской классики и свой спецкурс «Современное прочтение русской классики», много лет занималась судьбой и творчеством Марины Цветаевой. Опубликовала много статей. Автор книги «Душа, родившаяся где-то…Марина Цветаева и Кристин, дочь Лавранса» (Москва, 2000).

Первая семья (муж и сын) трагически погибли в 90-е годы.

С 2006 года живу в Хайфе со вторым мужем, романтически «нашедшим» меня через 35 лет после знакомства в далёком Чусовом.

Заканчиваю работу над двумя «итоговыми» книгами о Марине Цветаевой – «Воздух трагедии» и «Моя Марина Цветаева».
Количество обращений к статье - 3285
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (9)
Mila | 10.03.2016 17:06
Здравствуйте, Лина!
Благодарна Вам за столь интересную публикацию.
И вопрос к вам: В книге "Имена на поверке" напечатано имя -- Петр Винтман. Хотя и в данных ОБД Мемориал, и в др. книгах (и в инете) -- Павел.
Так, значит, Петр -- ошибочно было напечатано в 65-м?
Как бы нам с Вами переговорить?
Я живу недалеко от вашего города.
можно написать на мейл: miladnv@mail.ru
Гость Алевтина Амбросова (Гагаринова) | 21.07.2014 13:16
Лина, здравствуй. Пишет тебе Алевтина - мыжили в одной комнате в общежитии "для молодых специалистов" в Свердловске. На было трое: ты, я и Наташа Рыжанова. Нашла тебя "просто так", дай думаю, загляну на Яндекс. Я живу в Праге с 1974 года.Если вздумаешь, напиши на pab собачка atlas.cz. Telefon + 420 604 243 173
Дай бог всего доброго Алевтина
Каринэ Арутюнова | 22.02.2013 12:03
Узнала о Вас и Вашей книге от замечательной Номи Ароновны, спасибо!
Валерий,Германия | 09.06.2011 20:32
Замечательная эпитафия прекрасным,талантливым ребятам,обреченным
жить в то страшное время,а когда оно было другим,
для романтиков,идеалистов..
Спасибо,Лина!
Мария, доцент университета | 09.06.2011 10:57
На мой взгляд, сравнительные публикации о поэтическом творчестве людей, прошедших войну, крайне важны не только для поколений еще помнящих всю ту боль, которую принесла война, но, особенно, для новых поколений, поколений молодых людей, нередко не отличающих Вторую мировую войну от Первой. Публикация Лины Кертман - прекрасный пример такого воздействия, поскольку стихи Винтмана и Кертмана достаточно профессиональны и оставляют сильное впечатление.
Марина | 08.06.2011 05:48
Замечательное эссе! Л. Куртман рассказала от том, о чем могла рассказать только она. Но это близко и дорого многим, и мне в том числе. Какие чудесные лица! Какие прекрасные стихи! И Лев Ефимович Кертман открылся для меня с новой стороны: как многое он, оказывается понимал еще тогда, в далекие сороковые... А стихи Павла Винтмана стали для меня открытием и человеческим, и эстетическим. Спасибо автору статьи за это!
Гость | 07.06.2011 01:20
"Не мы придумываем казни,
Но зацепилось колесо —
И в жилах кровь от гнева вязнет,
Готовая взорвать висок.

И чтоб душа звериным пахла —
От диких ливней — в темноту —
Той нежности густая нахлынь
Почти соленая во рту."
Я думаю, что эссе Лины Кертман- о том, что написал Эренбург в этих своих стихах. Молодые, полные надежд, талантливые люди защищали Родину (тогда им понятно было, что это значит), защищали человечество от фашизма. И большое спасибо им за то, что не пожалели молодости, жизни не пожалели- другого пути не было. Вечная им память!
Спасибо провидению, что сохранилась часть этих людей и в том числе Лев Ефимович Кертман- яркий человек, крупный ученый, отдававший свои знания не одному поколению студентов.


Гость Владимир | 04.06.2011 20:44
Александр! Тема поэтов-евреев прекрасно разработана в книгах о литераторах-фронтовиках. И одним из первопроходцев этой темы была Елена Гергиевна Боннэр. Сборники поэтов=фронтовиков, большинство из которых были евреями, погибшими на войне, активно шельмовались журналами "Наш современник" и "Молодая гвардия".
Здесь еще многое зависит от наличия поэзии в стихах.
algor | 02.06.2011 10:59
Александр Гордон

Прекрасный очерк! Автор привела редкий по ценности материал и сделала это на высоком уровне. Тема участия евреев-поэтов во Второй мировой войне, по-моему, мало разработана. Из очерка мы видим, как велико оно было. Надеюсь, что этот материал дойдёт до дочери поэта Павла Винтмана, проживающей в Израиле, и она встретится с Автором, почтившей память её отца и приведшей его чудесные стихи через 70 лет после его гибели. Спасибо Автору. Желаю творческих успехов.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com