Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Брат мой, улыбки сияющей стон...
Лев Беринский, Акко

Почему это люди в прежние времена, да и нынче в сельском хозяйстве, в селах и деревнях — в этом возрасте старше, мудрее?


Старшесть их от досуга, который не во время: в 5 утра крапивку гусям нарубить; ну а мудрость — от знания всякой тропки и рытвинки хоть тебе под окном на подворье и вдали на коровьем лугу, а хоть в жизни, очерченной тем же опять интересом и настроем ландшафтов, не весьма тоже разнообразящихся — от двусезонных в святоземных условиях «мэшек хаклаи» до четырех времен года по всем зонам России.

Я смотрю на древнее фото моего деда Срул Фикса, вечного персонажа — как Светлана и signor Fellini — стихов моих и поэм: мудрый старец лет, наверное, сорока.

Это его именем, как оно у евреев и быть должно, назван брат мой Сергей — Сеней зовут его наши мать и отец, ему при рождении этот подарочек давшие.

Бо Срул Шмилевич, как мой папа той весною прикинул, — это уж перебор будет. Хотя Сима вот Самуиловна, сестрица-виланчелиска, ничего, живет же себе, даже вот за стеной теперь у меня.

Семья Беринских. Кишинев, 1953

И все трое у папы и мамы родились на Нисан мы, «ыв течения одна неделя», только годы что разные.

Так это делалось в Бессарабии.
Чтоб на солнечный Пейсах из тьмы.
Из теснины мицраимской — по разошедшимся водам.

Семейная шутка-предание, обхохочешься: послевоенная перепись или агитатор, может быть, перед выборами, Кишинев. Я в углу притулился к печке. Обходчик с анкетой, элита из русских, записывает, мама диктует:
- Рухл.
— Ну чито вы не понимаите, Рухл значит Рахил! — кричит папа из кухни, где он кушает юх.
— А отчество? — прилип ви а шмотэ цым тухэс анкетщик.
Мама:
- Срулевна.
Русский:
— Фулевна?
Мама:
— Не фу — сру!

Глаза писчика.

Но уже лет в одиннадцать лабал я «Аннушку» и два «колена» «Дунайских волн» на четвертушечном аккордеончике — первым во всей оглушающей этой мишпухе скрипачей (сыны дяди Янкеля), классических гитаристов (от дяди Лейбла), флейтистов и снова скрипачей и виолончелистов у брата с сестрицей, пианистов и музтеоретиков (моих уже, собственноручных). Я вообще был первым из них: сам по себе отдельное поколение, рожденный еще «при румынах».

В кишиневском пригороде Мунчешты, нанят тамошней начальной молдавской школой, я на моей четвертушке отработал новогодний утренник и получил первый свой — заметим, творческий — гонорар, а год наступал 1951-й. А уж в начале марта 53-го, вот именно по вечной подлянке, пятого, часов в 11 ночи, отец принес полный, на 120 басов немецкий аккордеон, но опробовать его не дал: соседи спят. А назавтра с утра — вот те на: Сталин умер. А после траурóв оказалось — клавиатура нормальная, а слева вся механика западает… Но сколько ж потом долгих лет гармонь та с лихвой у меня отподёнила! Сколь красив, с золотистой на клавишах пересыпью, каким звонным втóром отзывался мой «Meisterspiel», когда я, отдав мелодию скрипочке братца, брал всамделишно-«жастовый» секундаккорд, а левой вальяжно прогуливался, как по Бродвею, вдоль C-dur: до-ми-соль-ля-си-бемоль — и обратночки. Но нет, не Бродвей — а покосившийся забор нашей съемной двухкомнатки на пятерых по адресу Чкалова 22, поселок Гладковка, Сталино, запечатлен летним днем 55-го года на фотке со слушателями: Шуркой Середой в кепаре и случившимся на улице меломаном, а звучит, судя по их приблатненным, но под стиляг позам и нездешней моей отрешенности, ”Saint-Louis-Blues” — а ты, мой читатель, той импровизации не слыхавший, понапрасну по сей день всю жизнь свою прожил. Этой забавой-бездельщиной я позже зарабатывал себе на хлеб и букеты, и пока мой Сеньчик у Полубоярова муз-семилетку в промежутке между двумя городами [1] на ул. Артема заканчивал, я в далекой уже Чимишлии конкурировал, жизнь потерять рискуя, с цыганским на все руки оркестриком и, бывало, по нескольку дней и ночей с недосыпу вляпываясь слева в мажор вместо третьего ряда, — «Куйбушор’а» там шпарил на сэрбэтоареа’х молдавских и «Мэхутэйнэст’у» на йонтойвим еврейских, а на танцах в ДК, в синагоге той бывшей — аргентинское танго уругвайца Родригеса «La cumparsita», чтó год спустя в переводе на русский мной подавалось в Анапе как медленный танец «Соседка», хотя на испанском испанском соседушка — «cumpa», а в самой Аргентине так уж просто «cuma», что в свою очередь, у греков и хохлов старобешевских, на родине Паши Ангелиной, помимо сусiдки, означать могло то же самое, то есть: кума.

Мои бальные эти познания стоили мне двенадцати лет постижения их на инязе им. Маркса и потом в Литинституте им. Горького, а до всего сего — в Сталинском техникуме культпросветработников, где формально значился я по баяну, бо аккордеон, наряду с буржуазнейшим саксофоном, запрещен был, но введён зато обязательный курс по ВССХ (Ведение социалистического сельского хозяйства), почему-то преподанный нам старой еврейкой с роскошным именем Эсфирь Евсеевна, пролившейся вдруг вот такими слезами в первом ряду, когда я на специальности, всё на той же нерусской своей гармозе, врезал им, пала, произведение композитора Шумана «Грёзы», которое после этого, а может так просто совпало, повадились запускать, не с таким, правда, мощным crescendo на верхнем последнем La под ферматой, по радио на Пискаревском, если уж насчет классики.

Лев (слева) и Сергей. Москва, Новый год 1982

Он же, братец мой, как в ушанке пушкинской, в этой классике с ушами утоп [2].
С пяти лет — скрипачёнок. Потом музыкальная, где такие ж еврейчики, школа.

В училище — у самого Эдельштейна. Эдельштейн — мэтр. Как четвертый палец освободить, беря Flageolet, — не каждому балбесу втолкуешь, да и самому знать надо.

Потому Эдельштейн больше к чувствам взывает. Ну представь себе, Сенчик, что вот ты влюбился. В девушку. В Эллу, допустим. Красавица. Хотя для тебя лучше в струнницу, для жизни. И вот ты будешь мечтать объясниться ей. Как ты ей это выскажешь? А ну. Нет, на скрипке! на скрипке!..

В ракетных войсках, даже если ракета под ботвою на поле заржавела, — скрипок не выдают. Но есть пост библиотекаря в Ленинской комнате (с канистрой бормотухи в чулане, куда то и дело, глянь, опять побежал Толик Гаврилов — будущий и замечательный русский писатель). Разговоры, хуё-моё. На политзанятиях замполит, расстилая перед особо запойными их светлое будущее, сам в грезу впадал: «Путь советского человека похож на рельсу...», а вот коловшихся не любил — и не церемонился: «Хнать его с этого ёфанава камсамола!».

Скрипки нет, Толик прозу пишет в чулане, где-то брат тот в Москве.
И стал Сергей композитором.
Не от сладкой, как видите, жизни.
Но полюбил это дело.
И потрафил и нам.
Потому что композитор он просто прекрасный.
Это я говорю вам, знающий чтó говорю.

Это скажет вам, если случай вам выпадет, Альфред Шнитке, теперь уже в Гамбурге [3]. Губайдулина — в США. И Владимир Дашкевич — его вы в Москве еще, может быть, встретите. И не скажет нигде уже и никогда, олэвашолэм, зять известной идишской (ныне в Израиле) писательницы Ширы Горшман [4] — Иннокентий Михайлович Смоктуновский, сыгравший портного в «Дамском портном», музыка Сергея Беринского, заодно и натаскивавшего, на съемках, великого артиста хочь а бисэлэ, примерночки, орфоэпировать нэбэх этот сказочный идиш — но бэз-рэзултатно!

Но отлистываем обратно:
Зима-весна 70-го, мы чинно с Аликом Бродским сидим в будуаре на Щербаковской у Светланы Викторовны Виноградовой. Еще до всеостанкинской её славы. На дворе еще, можно с натяжкой сказать, предэпоха Застоя, а она уже, как нонечи та провидица при Ал. Невзорове, нам рассказывает про великого страстотерпца музыки русской, «русской, вы понимаете? — русской!».
Про кого же б вы думали? — про н. а., г. С. Т., д. ч. АН, д. В. С. и т.п. Д. Б. Кабалевского. Которому — ах, привезла ведь она — это ж чудо! сейчас принесу! — из экспедиции нечто неслыханное, вот! этот древний вот сапожок, с тремя, согласно народной традиции, струнами: и никто — всех в Москве обошла! — не знает, что за именно инструмент и как играют на нём...

Алик, ты же свидетель живой, припиши ж под анналами: «Я, Александр Бродский, видел своими глазами, как Лев Беринский, взяв брезгливо в руки, как в будке сапожник, деревянный тот чёбот, или валенок под хохлому, — стал что хочешь играть на нём».

Хозяйка от восторга как обезумела.
А чёрта ль нам в том.

Прослушав пленку Сергея, ржавую запись, изготовленную в армейских условиях, пригорюнилась она и ответила:
— Нет.
Да и русского, коль не кривду сказати, было мало в сонате.
Да и не с тем приглашала — аж сразу двоих.
По Садовому, по ночной опустевшей Москве мы бежали — скорей! спаточки! — а навстречу нам, как кошмар, как вполнеба корабль у Феллини, двигался, от крыла до крыла меж рядами домов, воздушный заполнив туннель, самолет.

Алик, что это было?
Ведь было же.

Вика Вайнер, скрипачка и эмгэушная журналистка, вывела на ансамбль с Деревянко. И вот с инструментами — вскрытия, правда, бутылок и банок — сидим над каналом, пьем водку под стогом, под Икшей, солнце, русское лето, разговоры про отъезд бы в Израиль.

Вывели на В. Дашкевича.
Дашкевич — после дембеля библиоракетчика — прослушал и выслушал, и привел к А. Чугаеву.
Александр Георгиевич Чугаев — тончайший сам сочинитель, авторитетнейший знаток всего чтó и кàк, преподает, оказалось, композицию в Гнесинке.
И берет Сергея в свой класс. Из которого до того незадолго вышел, окончив, другой талантливый композитор, славу, впрочем, обретший впоследствии неким универсальным фокстротом, под который советский народ и плясал, и маршировал, и героев своих — тоже ж праздник — со слезами на глазах хоронил.

Кажется — всё, оседлал Сергей горбунка? Да, но кто же теперь, помимо Эллы-неструнницы (пальцем в небо угадал Эдельштейн), дома баловню муз подсобит, особенно в снегопад, когда надо к семи после ночи расчистить участок, сколоть наледь, к приходу машины в спецвёдра собрать под дверьми в трех подъездах объедки, а по весне, как уже потекло, устранить расползшиеся под солнышком трупы кошек, собачий и человеческий кал, и тому, простите, подобное, ибо брат мой, совмещая, работает жилья ради дворником, и дворничать ему, как потом оказалось, годков пять еще для прописки, и без дураков: начальник — из подполковников, и на просьбу, к примеру, подменить кем-нибудь в среду вечером, хоть на время первого отделения в Малом зале консерватории, вот, смотрите ж, афиша, вашего ж все-таки работника исполняют! — так отвечал:
— Ну-у, это ежели б ты как Ганзап был! Который про журавлей...
Я рассказал в буфете Гамзатову, думал — заступится.
Гордый горец обиделся.

Мы свалку жгли. Под стать Атланту
я подсоблял, чуть вороша
шестом хламьё, но мы к гидранту
не подключились... Не спеша
жилец шестого этажа,
смекнув, доел свою баланду,
набрал пожарную команду
и — вызвал, подлая ж душа!
Они явились. И без рангов
обдали дворничих из шлангов
и братца. Поделом и мне:
стою, как на отрогах горных,
смеясь, в каких-то хлопьях чёрных,
в слезах на морде и в говне.

Историю создания этого сонета я, в подражанье каббалиствовавшему сеньору Алигьери в его ”Vita nova”, в общем рассказал уже выше, знатоки же лирики русской и выкрестовой несомненно вспомнят «Жилец шестого этажа / на землю поглядел с балкона, / как бы в руках её держа / и ею властвуя законно» из в высшей степени эстетического стихотворения Б.П. про рояль. Анатолий Гаврилов, со своей стороны наезжавший в те годы из Жданова подставить плечо под былого однополчанина, воспользовался этой музыкальной темой судьбы в новелле «Кармен-сюита», посвященной С. Беринскому: «Простуда тянулась весь январь, а в феврале он заметил, что стал хуже видеть, слышать и произносить слова, к тому же на животе стал расти какой-то коричневый гребень... „Что-то ты, брат, совсем запаршивел”, — говорил ему начальник ЖЭКа Петр Степанович Стучик. Гребень на животе рос, выпирался под бушлатом. „Скоро рожать будет!” — смеялись дворничихи».

Что там Стучик! Композитор, вот только б не спутать, Пономаренко, сочинявший музыку для Л. Зыкиной не как общепринято, за роялем, а — на баяне, допрашивал брата моего, не пущая в Союз композиторов, где продуктовые заказы даже на к-во детей выдавали: «Ну а что, может быть, вашу музыку на катке где-нибудь играют? Или в парках по радио народ её слушает?».

И потом еще несколько лет оставался Сергей, а с ним Элла и Юля, и Майечка (вот они - на снимке 1988 года), — без как пальцы у Баха толщенных сарделек, без кофе — напитка аристократов духа и дробленного риса в нагрузку. (Вот память людская: спрашиваю сейчас, выйдя на кухню, у Марины, жены моей: а что там, если помнишь, в нагрузку к заказам прибавывали, мне вписать надо, ну, что-нибудь. Стоúт, вспоминает, вспоминает стоит, а только про сечку и вспомнила... А ведь это была — жизнь наша, среда обитания, из которой лет как пять-то всего мы небесной лазурью и выплыли. Ха! — ровно ж пять! День в день! 21-го марта 91-го: здравствуй, пальма, младая незнакомая с автоматом и Бен-Гурион!)…

Три составные, сформировавшие композитора Сергея Беринского: Советская армия, Московская свалка и Застолья в доме у Александра Георгиевича.
Разумеется — помимо дара, даровой одаренности, доставшейся на халяву от Рухл и Шмила.
У Александра Георгиевича, от улицы Правды перед редакцией направо и влево по параллельной, я бывал за столом не сбоку припёка, а на правах, скажем так, поначалу — эстета и автора цикла, на который его ученик клал вокал. Но приглашения и потом повторялись, и без всякой уже мотивации: я здорово умел выпить. А пили там... хорошее слово «здорово», но мало что передает. То была единственная, говоря всерьез, в жизни моей полоса, когда и сам я, и все напивавшиеся у них или, еще бывало, в доме у фантастического пианиста Виктора Полторацкого, близ Петровского пассажа, наискосок напротив гостиницы «Будапешт», на самом углу, — пили с горя: по утраченной, при жизни уже, нашей жизни.

Середина и ближе к концу непролазных семидесятых. Хуже этой поры, ни до и ни после, чтобы так тяжело на душе — не припомню. Иногда съезжались и у Сергея, под прочесноченные баклажанища-синенькие (за сердечным этим приветом от тещи Елизаветы Андреевны убегал он на Курский — не дослушав какого-нибудь там Малера, «Lied von der Erde», к платформе, где фирменный заскрежещет «Донбасс», — за час!) хорошо шла водяра! Чугаевы всей семьею являлись, двумя семьями: Александр Георгиевич с Женей и сын их Егор со своей. Все от велика до мала, до Юльки Беринской, Евгении -отчества уже ученицы, — первоклассные музыканты. (Евгения Чугаева, чудо-скрипачка, после смерти мужа уехала в Италию, преподает там, да и взрослую теперь Юльку к той же бранже в Milano пристроила). По ночам, если летом, шли, бывало, под Серебряный Бор купаться, минут двадцать пути или лучше сказать — объяснений беспутных всех со всеми в любви под луною. Александр Георгиевич пил никогда не пьянея. Я же бросался в одежде как был вдогонку уплывающей Жене, а с берега, грузный и ласковый, но и вправду встревоженный, он тихо кричал нам: «Лева, Женечка, он утопит тебя, ты не знаешь их, этих поэтов...».

Он умер абсолютно трезвый, возвращаясь 12-м с работы, из консерватории, и выходя из троллейбуса почему-то не на своей остановке, а раньше, на Пушкинской. Был час пик, народ поднажал сзади — и ногой не нашарив ступеньку, он всем грузным объемистым телом ухнул на тротуар.

А потом уехал и я. И не то чтобы брат мой теперь там не мог без меня, напротив, последние лет десять он не мог уже больше со мной. Подходила пора — личностью становиться, а не только что композитором. Я мешал, нависал. Разрыв наш, духовный, стал явным в начале восьмидесятых: я ушел в идиш, и в его глазах это было сдачей позиций, отступлением, даже отступничеством. Предательством творчества, искусства (самого нравственного на свете, русского!), modus’а vivendi интеллигента (евреи — это ж только «вус эрцэх, взой фарцэх») и заветов любви к ближнему (а от Шмила ведь только и слышал: «а гой — а капурэ»). Откуда ему, лабуху, хотя бы и рафинированному, знать было о хмелящих вселенную настоях ТАНАХа, на нас хлынувших некогда с высей (а не мэшумедами для дистрофиков сцеженных «святописанных» писей), о современнейшей космогонии древней Каббалы, о тысячелетней ашкеназской цивилизации, о веселом экзистенциализме Бал-Шема и о еврейском, в наш век уже, модернизме в поэзии, музыкальной мысли и живописи — помимо Шагала по слухам и Маркиша по переводам — Мойше Гальперна, Кульбака, Мангера, Сутина, инзихистов, или — при нас уже, но за горизонтами — Суцкевера, Йосла Бергера, Мойше Пижона с необъятнощеким его трубачом!

Нет, не тюрьма евразийская эта империя — ликвидатор, истребитель народов.
И только душа у братана, ди нэшумэ, борэх всё же ашем, осталась еврейской, о чем сам он, может быть, и не очень желал бы задуматься, но что криком истошным, вздо-о-охом фатальным и хохотом ошалелых хасидов рвется в зал из его музыки. Он, пожалуй, и по сей день не понял, что в той страшной стране криволапых корней и бескрайней стерни — и в наши уже времена, и всегда — еврею с самого детства, и смолоду, и всю жизнь предназначено дорастать до национального чувства, а не как-то в него вдруг «скатиться».

Среди давних друзей моих по той бывшей шестой части суши, ему от меня как в наследство доставшихся, есть прекрасные русские люди, и украинец любвеобильный, и честный болгарин, и валах-винодуй... Но кто сердцем в любую минуту дня и ночи московской предан ему и во всякой поможет беде? — Илья Кейтельгиссер, хирург, увалень и альпинист, мой приятель без двух сорок лет, минус двадцать с тем лишком, когда прихватил я в гости к нему Сергея и Эллу, ах, тогда на Днепр еще, с той лодкой моторной, ночевками на островах, гарпуном под водой, фотовспышкой, костром во тьме предрассветной...

Вот так, братцу моему пятьдесят.
Не садиться же мне за музанализ симфонических, камерных, хоровых его и вокальных — а нет чтоб для сапожка! — сочинений. А что, справлялся же наугад — настоящее шоу! — с этим делом сэр G. Bernard Shaw! Но вот если б каким-то манером намурлыкать бы вам грандиозное Largo широко отворяющихся, как портал, вступительных тактов его божественной (терминологически, «la divina», как это присобачил Данту к его «Commedia» венецианский издатель) — симфонии «К Орфею», на сонеты Рильке в моих переводах:

Хрупкие, в трепетный выдох войдёте,
что не на вас и направил-то Он,
и, разделённый двух щёк ваших плотью,
брезжит, за вами соединён.
О вы, благие, в себе вы несёте
Свет, что зачатием душ освящён.
Лук, и мишени для стрел в их полёте —
Вашей улыбки сияющей стон... —

или легкий мотивчик, крылоголосый как Фима Серчик, pardon, серафимчик, из малых вещиц его и громадных вещей, написанных им на еврейские тексты, на еврейские темы, на еврейские мелос и гóлэс [5]:
«Колокола Варшавы» — Фантазия для фортепиано и хора;
«Менора» — Сюита для виолончели;
«Михоэлс» — Композиция к документальному фильму;
«Гвоздики на снегу» — Вокальный цикл на стихи Хаим Бейдера (идиш);
«Камни Треблинки» — Оратория на текст А. Вергелиса (пер. Л.Б.);
«И было так (Берешит)» — Симфония для альта, фортепиано и Биг-оркестра.

Что ж, может оно и правильно, что там он засел: страшно, конечно, и сытно не очень, но — земная судьба воплощается. В Израиле — кто станет оплачивать исполнения всех этих названных и десятков других сочинений его для оркестров, хоров, органистов, певцов, скрипачей, пианистов и — смотрите, и впрямь, поди, для сапожка: Симфония «И небо скрылось» (Апокалипсис, 6), — для баяна.

Акко, 21. 3. 1996 г.

Примечания:

[1] 9 ноября 1961 года город Сталино был переименован в Донецк.
[2] Пушкин пишет в мае 1826 Вяземскому из Михайловского в Москву: «Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум. Законная п- - -а — род тёплой шапки с ушами. Голова вся в неё уходит».
[3] Композитор Шнитке умер в 1998 в Гамбурге.
[4] Шира Горшман умерла в 2001 г. в Ашкелоне.
[5] Изгнание, рассеяние (идиш).

Из архива «МЗ»

Композитор Сергей Беринский родился 14 апреля 1946 года в Каушанах, Молдавской ССР. Детские и юношеские годы его связаны с Донецком, где он окончил музыкальную школу и училище по классу скрипки. В семье Беринских культивировался интерес к литературе, звучала разноязычная народная музыка - еврейская, румынская, молдавская, украинская (этой атмосфере обязан был и старший брат композитора, известный ныне еврейский поэт и переводчик Лев Беринский, в свою очередь оказавший воздействие на литературные пристрастия младшего брата). В 1970 году Сергей Беринский поступил в Государственный музыкально-педагогический институт им. Гнесиных. Работал в кино, в фильмах «Вот такие чудеса», «Воробей на льду», «Сокровища Эрмитажа», «Бля» (известен также под названием «Санитарная зона»), «Дамский портной» и др. Занимался музыкальной журналистикой, увлечённо преподавал, среди его учеников — М. Шмотова, Б. Филановский и др. В 1987 организовал в Москве музыкальный клуб, продолжающий действовать до нынешнего дня. В то время политика клуба Сергея Беринского отличалась от официальной политики Союза композиторов: прежде всего, звучала музыка тех авторов, творчество которых замалчивалось, исполнители играли их сочинения бесплатно. Это была своего рода "альтернатива" официозу, тогда вообще был силен дух противостояния. Среди избранных сочинений Сергея Беринского - «Горсть песка», вокальная тетрадь для тенора, флейты и фортепиано на стихи И.Такубоку (1972), «Черный любирь», шесть песен для сопрано и фортепиано на стихи В. Хлебникова (1976), кантата «Камни Треблинки» для хора, солистов и оркестра на стихи Арона Вергелиса (идиш, 1977), реквием памяти Януша Корчака (1979), симфония № 1 «К Орфею» для сопрано, тенора, баса и большого симфонического оркестра на стихи Р. М. Рильке (1983), три сонета Шекспира для хора a capella (1984), «Псалмы Давида - Царя Иудейского» для 4 виолончелей (1994), симфония № 4 «Памяти ушедших друзей» (1996) и др. Умер Сергей Самуилович Беринский 12 марта 1998 года в Москве. Его памяти посвящена повесть Анатолия Гаврилова «Берлинская флейта» (2002).
Количество обращений к статье - 3923
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (4)
Инна И. | 20.12.2015 00:38
спасибо за прекрасный текст и замечательные фотографии. Я знала Сергея Беринского по классу А.Г.Чугаева. Слышала его музыку не раз.
Кулешов Владимир | 10.09.2012 12:20
Я был учеником Сергея Самуиловича в 75-77 годах, он мне давал уроки игры на ф-но.

Сохранились ноты с пометками сделанными его рукой.
Гость Пехович Игорь | 14.04.2011 13:57
Вы, Лев Самуилович, сделали подарок не только себе, но и тем, кто знал Сергея... Мне посчастливилось, хоть и коротко - музыкальный клуб Сергея Беринского был заметным культурным явлением в Москве. Поразительно, что неделю назад в Шуваловской гостиной - там, где проводился этот клуб - я с друзьями разыгрывал причудливый сюжет:Дон Кихот(герой инсценировки Булгакова)на балу у Воланда. Не Дон Кихоты ли евреи, вечно размахивающие картонными мечами на балах у Воланда?..
..................................................
...Запоздало поздравляю вас с днем рождения!
Гость Юрий Кац. | 13.04.2011 19:58
Совершенно потрясающая авангардная проза. Думаю, сегодня так никто писать не в состоянии. Лева! Мне сдается, ты мог бы много сделать в этом плане, Или это уже сделано? Поражает твоя какая-то необыкновенно насыщенная внутренняя свобода и клочковатое время бытия - то же ощущение, что и от комментариев твоего одногодка Константина Кузьминского в "Антологии у Голубой лагуны". Та же подлинность и несентиментальность. Наверное, такое мироощущение свойственно всему нашему поколению... Спасибо тебе!

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com