Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Фуга смерти
Поль Целан в переводах Альмы Шин

Еврейский немецкоязычный поэт и переводчик Поль (Пауль, Песах) Целан (Анчель) родился 23 ноября 1920 года в г. Черновицы (на тот момент Румыния, до 1918 г. - Австро-Венгрия), в еврейской семье. Мать - Фредерика (Фрейдэ) Шрагер, отец - Лео (Арье-Лейб) Анчель-Тейтлер. Поль Целан (на снимке), которому сегодня исполнилось бы 90, считается одним из лучших европейских лирических поэтов послевоенного времени, одним из самых глубоких, новаторских и оригинальных поэтов ХХ века.


В стихотворении "Фуга смерти", которое мы предлагаем в переводе дочери еврейского писателя-классика Эли Шехтмана Ларисы Берни-Шехтман, взявшей себе литературный псевдоним Альма Шин, опыт Холокоста и чувство вины уцелевшего перед миллионами уничтоженных претворены в восходящий к библейским псалмам реквием. Для книг "Мак и память" (1952), "От порога к порогу" (1955), "Роза - никому" (1963), "Солнценити" (1968) характерна усложненная образность, редкая сила поэтического внушения, через все творчество проходят символы соскальзывания в небытие ("остаточность", пепел и тлен жизни). Известно, что Целан был не только поэтом, но и выдающимся переводчиком. Он переводил с русского, французского, английского, итальянского, иврита, румынского, португальского. Среди поэтов, переведенных им, - Блок, Мандельштам, Есенин, Евтушенко («Бабий Яр»), Хлебников, Аполлинер, Валери, Рембо, Элюар, Бодлер, Шекспир (сонеты), Дикинсон, Фрост, Унгаретти. Целан покончил с собой 20 апреля 1970 года, бросившись в Сену с моста Мирабо в Париже. Кстати, Зельма Меербаум-Айзингер, талантливая 18-летняя черновицкая поэтесса, погибшая в огне Холокоста, была троюродной сестрой П. Целана.

Фуга смерти


Черное молоко рассвета
мы пьем его вечером
мы пьем его днем и утром
мы пьем его ночью
мы пьем и пьем
мы в воздухе роем могилу
там
можно лежать не тесно

Человек живет в доме
он играет со змеями
он пишет
он пишет когда темнеет nach Deutschland
золото волос твоих Маргарита

Он пишет это и выходит из дому
сверкают звезды
он свистит и зовет свою свору
он свистит и зовет своих евреев и велит им в земле
рыть могилу

Он велит нам
сыграйте-ка танец

Черное молоко рассвета
мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя утром и днем
мы пьем тебя вечером
мы пьем и пьем

Человек живет в доме
он играет со змеями
он пишет
он пишет когда темнеет nach Deutschland
золото волос твоих Маргарита
пепел волос твоих Суламифь

Мы роем могилу в воздухе
там
можно лежать не тесно

Он велит
ройте глубже земное царство одним а другим –
пойте и играйте
он хватается за пряжку ремня
он размахивает
у него голубые глаза

Глубже вонзайте лопаты одним а другим –
продолжайте
наигрывать танцы

Черное молоко рассвета
мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя утром и днем
мы пьем тебя вечером
мы пьем и пьем

Человек живет в доме
золото волос твоих Маргарита
Пепел волос твоих Суламифь

Он играет со змеями
он велит
слаще играйте смерть
смерть маэстро aus Deutschland

Он велит
бейте мрачнее по струнам
потом вы как дым подниметесь в воздух
потом в облаках у вас будет могила
там
можно лежать не тесно

Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя днем
смерть маэстро aus Deutschland
мы пьем тебя вечером и утром
мы пьем и пьем
смерть маэстро aus Deutschland
У него голубой глаз
он целится в тебя свинцовой пулей
он целится в тебя точно

Человек живет в доме
золото волос твоих Маргарита
он травит нас собаками
он дарит нам могилу в воздухе
он играет со змеями и мечтает
смерть маэстро aus Deutschland

золото волос твоих Маргарита
пепел волос твоих Суламифь

Цюрих, у Аиста


О пере- речь была,
О недо-, о тебе
О сверх-тебе, о
мутности сквозь ясность
Об иудейском,
О твоем Всевышнем.

Об
      этом.
В день одного из Вознесений,
С толикой золота -
     вдали стоял собор -
Он по воде пришел.

Речь шла о Боге, о твоем.
Я осуждал его, я
сердцу своему
надеяться
позволил
на
      высочайший,
на
      осипше-хриплый,
на
      Его отпор.

Твой глаз следил за мной,
впиваясь вдаль.
Твой рот повелевал ему,
я слышал:

Мы
ведь не знаем –
ты же знаешь,
мы –
    не знаем,
                 как
                    надо.

Скажи и ты


Скажи и ты,
скажи последним,
скажи свое.

Скажи,
но да от нет не отрывай.
Дай слову своему и этот свет:
дай ему тень

И дай ему такую тень,
густую,
Как – знаешь ты – меж
полночью
       и полднем
           и полночью.

Взгляни вокруг:
смотри, как всё живет!
Со смертью рядом! Но живет!
Тот правду говорит,
кто говорит о тени.

Но место, на котором ты стоишь,
ссыхается.
И как теперь – без тени – и куда?

Вверх. И тянись. На ощупь,
становясь все уже, тоньше,
истончаясь в нить.
По ней звезда скользит,
спускаясь вниз.
И там, внизу, свое мерцанье видит
в сыпучих дюнах
странствующих слов.

Шлюз


И над всею твоею
тоскою: никакого
второго неба.

А во рту
многоголосом том
потерял
я слово
потерял
то одно, что было у меня:
Cестра.

Уйме
идолов
я слово потерял
то одно,
искавшее меня:
Кадиш.

Мне бы
просочиться через шлюз,
чтобы слово в тот поток соленый
возвратить и выбраться:
Изкор.

Рукам обеим, из которых


росли созвездья,
Чуждые всем небесам,
Всем небесам родные.
Как они росли!
Как раскрывался мир
Пред нами,
Над нами и сквозь нас!

Ты там, где глаз твой,
Сверху ты
И снизу,
Я выберусь.

О, это зыбкое
И доброе нутро.
Расставшись, я к тебе припал
И ты ко мне прильнула.
Расставшись, насквозь
Мы увидели друг друга:

Одно и то же
Потеряло нас,
одно и то же нас забыло,
Одно и то же нас…

Осенний онемевший аромат


Цветок лучистый, стройный,
Меж родиной и бездной проходил
Сквозь твою память.

И странная растерянность,
Как тень, и ты,
Почти живой.

Той синевы, что глаз его искал


Той синевы, что глаз его искал, испил я первым.
Из следа твоего я пью и вижу:
Сквозь пальцы, жемчуг, ты струишься и растешь.
Растешь, как все забытое уже.
И катишься:
       так черный град тоски
                     в платок струится,
                              что белеет под взмахами прощанья

К потерянности и вину


склоняясь к ним обоим:
Я Бога гнал по снегу – слышишь? –
В даль близкую я гнал.
Он пел,
последним был тот рейд
поверх забора из людей.
Они сгибались,
почуяв нас над ними
и врали,
описывая наше ржанье
на вычурном своем наречье

Шорох колодца


Вы, вы, мои мольбы и богохульства,
вы, лезвия молитв
молчанья моего.

Вы, вы мои слова
со мною вместе искалеченные, вы
мои прямые.

И ты,
ты, ты, ты
повседневно сущее – всех сущей –
измотанное
позже…
      этих роз.
Сколько, о сколько их,
миров. И сколько
дорог!

Клюка ты, ключица крыла.

Мы…
Мы споем ту детскую считалочку,
ту, слышишь? –
С челом с веком, с человеком.
Где вьется плющ и наготове…
Лежат глаза,
Как со слезой слеза

Химическое


Молчание спекшимся золотом
В ладонях обугленных рук.

Огромный, бескровный,
Как все, что утеряно,
Близкий сестринский дух.

И все имена,
Все
вместе сгоревшие те имена.
И столько священного пепла.
И столько
земли обретенной
над
этими легкими
над невесомыми
кольцами душ.

Громадны. Бескровны.
Чисты.

Ты,
тогда.
Ты, с раскромсанной
блеклою завязью.
Ты в потоке вина.

(Не так ли? Под те же часы
удалились и мы.
Хорошо,
хорошо, что и слово твое умерло.)
Молчание спекшимся золотом…
В обугленных пальцах
Обугленных рук.

Как дым, эти пальцы,
Как нимб, как венец
Над …

Громадны.
       Бескровны.
            Безвыходны.
                    Царственны.

Венец


Съедает осень лист с моей руки: мы друзья.
Мы выскребаем время из орехов, веля ему идти,
Но время возвращается в скорлупку.

В зеркальном отраженье – воскресенье,
А в сновидении – покой и сон,
Рот правду говорит.

Мой глаз скользит по облику любимой,
Мы смотрим друг на друга,
Предсказывая темное.
Мы влюблены, как мак и память,
Мы спим, как в роге спит вино,
Как море спит в луче луны кровавом.

Стоим, обнявшись, у окна,
нас видно с улицы:
то время пробило – все знают!
То время, когда камень цвести готов,
то время – бешеных ударов сердца,
то самое, что временем зовется.

То время


Авдала


На одной,
единственной нити
ты плетешь,
оплетенный ею,
а с нее ты плетешь наружу,
ты плетешь туда,
в паутину.

Возвышаясь, стоят веретена,
в никуда поднимаясь, деревья.

Снизу тянется луч,
вплетаясь
в тот воздушный ковер из света,
на котором ты стол накрываешь в окруженьи
пустующих
стульев,
в окруженьи субботнего блеска –

и почета

Псалом


Никто
нас лепит вновь из глины и земли
никто наш прах не заклинает
Никто.

Благословен же будь, Никто.
Ведь для Тебя
мы расцветаем
пред
Тобою.

Ничем
мы были, есть и будем
и остаемся,
и цветем -
цветок ничейный
Роза Никому.

С лучистым пестиком, как светлая душа,
и, как пустые небеса,
тычинкой
с короной алою
из тех пурпурных слов,
что пели мы,
о,
пели
над
шипами
Количество обращений к статье - 5692
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com