Logo
23-29 окт. 2014



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats
Сегодня в мире
25 Окт 14
25 Окт 14
25 Окт 14
25 Окт 14
25 Окт 14
25 Окт 14
25 Окт 14

Pogoda.co.il - погода в израиле
 
Free counters!















Издательский дом Биробиджан

RedTram – новостная поисковая система


Времена и имена
Вспоминая Эли Шехтмана
Миша Лев, Реховот

«Будет, безусловно, невозможно
понять наш народ в жесточайшем ХХ веке
без творчества Эли Шехтмана»

Иче Гольдберг

Впервые я встретился с Эли Шехтманом лицом к лицу, когда мне едва исполнилось шестнадцать. Спрашивается, что общего могло быть у меня, ещё, можно сказать, совсем юнца, с писателем, опубликовавшим к тому времени уже две солидные книги: «На распутье» (1930) и первый том романа «Вспаханные межи» (1932).

Это было в Харькове, в здании «Укрнацминдфарлаг» (Государственное издательство национальных меньшинств УССР). Кстати, нелишним будет упомянуть, что в 1931-1941 гг. здесь выходило около 40% всех книг на идиш, издававшихся в бывшем Советском Союзе.

Там я, впервые выехавший из маленького села, стал завсегдатаем, ибо в газете «Юнгэ гвардие» (1924-1936) работал мой старший брат Изи Лев, и только у него я мог хоть немного утолить голод.

В этом городе Шехтман жил и творил не более трёх лет, с 1933 по 1936. Затем вместе с довольно большой группой еврейских писателей он переехал в Киев, где проживал с семьёй до репатриации в Израиль в 1972 году.

Ближе я познакомился с Шехтманом и подружился с ним (надеюсь, я имею право так выразиться) в начале 1960-х годов, когда в Москве начал выходить литературно-художественный журнал на идиш «Советиш Геймланд».

Первая часть романа «Эрев» прибыла на улицу Кирова, 17, где находилась редакция, портфели которой были уже битком набиты рукописями, которых хватило бы на 4-5 номеров журнала. Среди них – два романа, десятки рассказов, повестей, очерков, не говоря уже о поэмах и стихотворениях. Некоторые вещи были действительно хороши и достойны скорейшего опубликования. Да и как могло быть иначе, если на протяжении тринадцати лет еврейские писатели, которых не успели уничтожить, даже мечтать не могли о публикации своих произведений?

Власть имущие старались нагнать смертельный страх не только на писателей, но и на тысячи ещё уцелевших к тому времени еврейских читателей.

Было известно, что типографские шрифты на идиш повсеместно уничтожены. В Москве наши квадратные буковки сожгли, и только в Риге в каком-то тайничке обнаружили ящик с еврейским шрифтом. Говорят, его спрятал пожилой немецкий солдат, оккупант – но бывший полиграфист.


Эли Шехтман, 1961 – год опубликования романа «Эрев»; он же в 1995 году

Еще совсем недавно еврейский писатель, взявшийся за перо, опасался, что об этом кто-нибудь узнает, и вдруг – редакция с вывеской на идиш в самом центре столицы, издательство, которое платит гонорары и может отправить еврейского писателя в оплачиваемую творческую командировку. Но самое главное – рукописи без веских причин отвергаться не будут. Они дойдут как до читателей страны (первые 5-6 номеров журнала разошлись тиражом свыше 20 тысяч экземпляров – и это не выдумка), так и до многих евреев, живущих далеко за пределами советских границ.

Насколько я помню, рукопись Шехтмана была прочитана почти всеми сотрудниками редакции, которые пришли к выводу, что хорошо задуманный, оригинальный по структуре роман с его полнокровными земными персонажами написан исключительно талантливо. Особенно отмечали, как трепетно и ответственно автор относится к каждому написанному слову.


Слева направо: М. Шульман Э. Шехтман и Г. Ременик, апрель 1971,
в редакции журнала «Советиш Геймланд»

Так в чём же дело? А дело было в том, что главный редактор требовал от отдела прозы, чтобы ему на стол положили, прежде всего, произведения на современные производственные темы. И не стоит его за это строго судить – такие предъявлялись требования.

А какая здесь, у Шехтмана, современность, если «раскаленными днями и холодными дождливыми ночами прыгает солдат (Аврум Бояр) на костылях с японской войны домой ...». А дом его «заброшен где-то там, в глухом уголке полесских лесов».

Стоит упомянуть, что история разветвлённого полесского семейства Бояров тянется еще с ранних произведений Шехтмана. Он был и оставался верен своим предкам. Но особого почтения к еврейской интеллигенции, которая стремится как можно больше обособиться от своего народа, кичится своим вкладом в чужие культуры и служением чужим богам, он в «Эрев» не выражает.

Эли Шехтман передал свою рукопись и, не напоминая о себе, ждал ответа. Не так быстро, как об этом рассказывается, но решение было принято – печатать со следующего номера. Правда, была одна загвоздка: редактор мог потребовать от автора что-то убрать из произведения (как бы «журнальный вариант») или даже изменить в нём, но Шехтман был не из тех, кто шёл на такие уступки.

То есть, хотите – печатайте слово в слово, как у меня, а нет – разговор окончен. Такое условие он затем сформулировал в записке Мони Шульману, которого он «выбрал» редактировать «Эрев».

Некоторые усмотрели в этом высокомерие. Возможно, и так, но я бы добавил – высокомерие оправданное. Он был по отношению к самому себе более чем строг, многократно шлифовал каждое слово (в этом отношении он превзошёл даже Дер Нистера) и, разумеется, знал художественную ценность своего романа.

Первая же публикация вызвала массу восторженных отзывов. Пока только читателей. Когда накопилась большая пачка писем, я позвонил Шехтману и предложил выслать ему копии. Его ответ был таким: сохранить для него только те письма, в которых, кроме дифирамбов, есть что-то существенное, и что он прочтет их, когда приедет в Москву.

И вдруг появляется человек, которого мы хорошо знали, и после раскатистого приветствия «Шолэм алэйхем!» – «Алэйхем шолэм!» сразу заявляет:
– Дорогие мои, я пришёл вас предостеречь. Вы печатаете «Эрев» Шехтмана, а это явно идейно вредное произведение.

Разговор затянулся. Но все наши доводы отлетали, как горох от стены. Перед уходом он предложил, чтобы мы дали ему возможность выступить перед московскими еврейскими писателями и аргументировать свою точку зрения. На чей-то вопрос «А если нет?» – он ответил:
– Если нет, и вы продолжите печатать роман, я буду вынужден обратиться в Центральный Комитет нашей партии.

Вот так – ни больше, ни меньше. Сейчас это может у кого-то вызвать ироническую улыбку, а тогда ...

Этот человек сдержал слово. Свое обращение он послал, и, как вы понимаете, заварилась каша. В итоге произошло следующее: срочно было созвано специальное заседание редколлегии, на котором присутствовал представитель ЦК (это была женщина-инструктор, курировавшая литературные газеты и журналы).

Такое, казалось, могло случиться раз в сто лет. Вела она себя как бдительная слушательница, сидела и молчала. Но иди знай, чем это закончится. Каким будет приговор всемогущих?

Заседание затянулось до поздней ночи. Высказались все присутствующие. И все до одного выразили мнение, что обвинения несправедливы. Нужно продолжить публикацию романа. Поэт Мойше Тейф (1904-1966) сказал примерно так: «Если бы товарищ Альтшулер был прозаиком, я бы подумал, что он просто завидует», – и, видимо, чтобы было понятнее высокому начальству, добавил: «И как не позавидовать большому спецу, выдавшему такой товар?!».

С особым интересом ожидали выступления заведующего отделом критики Герша Ременика (1905-1981). Он сказал, что ему «Эрев» более чем понравился.
Об этом все мы знали, но напуган Г.Ременик был как никто другой. Его стаж политзаключённого составлял шестнадцать лет. Арестован он был ещё в 1941, сразу после нападения немцев на Советский Союз. Доктор Герш Ременик (тема его докторской диссертации: «Художественное творчество Шолом-Алейхема») подготовился к выступлению заранее и читал по бумажке. Все добрые слова в честь автора романа были сказаны. Но как ответить на обвинения, что в произведении отсутствует главный герой – героический рабочий класс – и не отражена революция 1905-1907 гг. в России? Как?

Теперь я имею полное право взять слова Ременика в кавычки, потому что всё сказанное позже вошло в его опубликованную статью «Эли Шехтман и его роман». Начал он с того, что «роман Шехтмана – это не только достижение писателя, а победа всей нашей еврейской советской литературы». И далее: «Идейное содержание романа «Эрев», его социально-психологический и бытовой материал, разнообразные персонажи и фигуры – всё это даёт возможность рассматривать роман Шехтмана как начало эпопеи, как широкое эпическое полотно значительного масштаба».

В архиве Шехтмана данная публикация обнаружилась со следующей припиской: «Образцовая статья советского марксистского критика».

Да, можно согласиться, что это образцовая статья советского марксистского критика. Но нужно ещё помнить, в какой стране жил этот высокообразованный, по-настоящему талантливый, многострадальный человек. Именно поэтому я повторяю: «Его стаж политзаключённого составлял шестнадцать лет». Шестнадцать!

Так или иначе, но на этот раз горькой участи удалось избежать.

Кем же был, если хотите знать, тот обвинитель? Мойше Альтшулер, сын раввина, в прошлом видный деятель еврейской культуры, эрудит, знаток Торы, он был заядлым деятелем антирелигиозной пропаганды. На эту тему он опубликовал несколько книг, включая специальный учебник. С 1919 г. состоял в коммунистической партии. Был одним из профессоров Университета народов Запада, где с 1921 до конца 1930 г. готовили кадры для Советского Союза и коммунистических партий ряда зарубежных стран. Состоял когда-то в Бунде, и ему это не забыли. Своё он отсидел в тюрьмах, лагерях, но по-прежнему оставался рьяным коммунистом.

В 1962 году «Советиш Геймланд» закончил печатать первые две книги романа Шехтмана. Не прошло и двух лет, как они были опубликованы в Париже на французском, почти сразу после этого – в Нью-Йорке на английском, и только в 1966 году – в Москве на идиш. Многочисленные критические статьи были исключительно положительными. Так, например, в предисловии к английскому изданию говорится:
«Эрев» – блистательный роман видного еврейского писателя России, который стоит в первом ряду не только еврейской литературы, но может быть по праву сравним с Ф.Достоевским и А.Чеховым. И это не преувеличение».

В тот медовый период дело шло к тому, что книга должна была выйти и на русском языке. Сотрудник отдела прозы издательства «Советский писатель», первым прочитавший рукопись, к счастью, был из тех, кто знал толк в художественной литературе. Он подготовил основательную положительную рецензию и даже выразил желание редактировать «Эрев» на русском.

С его мнением считались, но этого было недостаточно. Как было тогда принято, требовалась ещё одна рецензия независимого человека, т.е. вне штата издательства. Когда я узнал, в чьих руках находится рукопись, мне уже был ясен исход дела.
Ответом было категорическое «нет». Правда, в одном месте он как будто сжалился и частично отметил высокие художественные достоинства романа, выразил также мнение, что сам автор должен понимать, что в произведении нужно оставить, а что – не для печати.

Чем же этот литературный судья и советчик объяснял отрицательный ответ? Его доказательства, словно близнецы, были тождественны аргументам, которые использовал наш старый знакомый, товарищ Альтшулер.

* * *

... Прошлое клубится воспоминаниями. Возникает картина: я в гостях у Шехтманов в Киеве. Он встретил меня тепло. Настроение у него хорошее, он в обычных раздумьях писателя. Из его слов ясно, что он полон творческих сил. Он читает страничку, видимо, только что написанную, и каждая строка искрится талантом. Творчество – смысл его жизни. И тут я сообщаю – его книгу на русском «зарезали».

Я рассказал всё, как было, а также передал совет сотрудника издательства, пожелавшего быть редактором «Эрев» в русском переводе: пусть Шехтман пошлёт в издательство письмо, в котором укажет, что в последующих главах, ещё не совсем готовых, скорее всего будут учтены многие высказанные критиком замечания.

(Почти та же ситуация годы спустя была при издании на идиш исторического романа Натана Забары «Всё повторяется». Забара тогда ответил, что задуманную эпопею ещё не окончил, и как в дальнейшем разовьются события, даже строгий критик знать не может. И – представьте себе – это помогло).

Естественно, что не всё сказанное тогда Эли Шехтманом я помню точно, но попытаюсь передать это своими словами. Сохраняя олимпийское спокойствие, он тихо вздохнул:
– Неужели Вы, Миша, не понимаете, что я не изменю ни слова?
– Знаю не только я, но и редактор. Я вас представлял таким, какой вы есть. Ваша рукопись, скорее всего, попадёт в его руки, и никаких рецензий больше не понадобится.
– Я ничего писать не буду, и давайте больше к этому не возвращаться, – и с иронией добавил хлёсткое словечко …

Книги еврейских писателей, переведенные на русский язык, печатали тогда как никогда ранее. И лишь Эли Шехтман, лучший из лучших, был исключением.

Собственные страдания и, возможно, ещё больше забота о дальнейшей судьбе своего народа, забота человека, который до мозга костей был еврейским национальным писателем, – всё это побудило его при первой же возможности оставить насиженное место, связанное и спаянное с духовными сокровищами прошлого, и поселиться в самом святом для евреев городе – Иерусалиме.


А. Суцкевер, А. Белов (Элинсон), Х. Ровина и Э. Шехтман, Иерусалим, 1973

Было это в 1972 г. А через год мы в Москве узнали, что Эли Шехтман получил престижную премию главы правительства Израиля.

* * *

На израильскую землю я впервые ступил девятнадцать лет назад. Здесь уже жила моя дочь с семьёй. Но пока что я приехал как турист. Я позвонил Эли на второй день своего пребывания здесь, и он буквально настаивал, чтобы я безотлагательно приехал к нему. Мне это долго не удавалось, поскольку я как турист сначала имел возможность предпринять несколько бесплатных путешествий по стране.

В Хайфе мы, туристы, должны были оставаться не более двух дней. Меня пригласила к себе сестра московской еврейской машинистки, с которой мы проработали вместе много лет. Её квартира находилась на склоне горы Кармель. Было приятное утро, и нас ожидал яркий солнечный день. Мы собирались на прогулку, но тут меня потянуло к телефону, и я позвонил Шехтману. О том, что Кирьят-Ям, где тогда проживал Шехтман, находится в нескольких километрах от Хайфы, я не знал. Разговор был таким, что откладывать нашу встречу больше не хотелось. Ну, так будет меньше на одну экскурсию по стране, которую я так жаждал увидеть. И я отправился своей дорогой.

* * *

И вот Кирьят-Ям. Небольшой городок на берегу Хайфского залива. Писателю здесь должно быть тихо и уютно.

Эли и его жена Женя встретили меня так, как того можно было ожидать. Тёплая встреча. Вначале меня расспрашивали о знакомых, которых к тому времени оставалось ох как мало. Что-то мы друг другу рассказывали. Мне, разумеется, хотелось больше слушать, и Эли пошёл мне навстречу. Он подарил мне свои три объёмистые книги «Кольца на душе» (в посвящении указал: «Кровавые кольца на душе»), затем все семь книг «Эрев» в одном томе с такой надписью:

«Моему старому доброму другу ещё оттуда, с берегов Днепра, с тех первых трудных «Эрев» - лет - талантливому писателю Мише Леву – с любовью и благословениями.
Эли Шехтман, Кирьят-Ям – 18.11.1990».

«Эли Шехтман, – подумал я, – такой же, как прежде, и всё-таки другой».

Он кивнул мне, чтобы я придвинул свой стул поближе к нему... Сам он, как всегда, аккуратно одетый, сидел, немного согнувшись, и едва заметно раскачивался от волнения. С большой досадой, обидой, а, вернее, с такой массой желчи и гнева, от которой может померкнуть свет в солнечный день, начал он рассказывать об одном подонке, который вначале в тель-авивской газете, а затем в книге позволил себе клевету на убитых еврейских писателей Советского Союза, а на него, Шехтмана, возвёл кровавый навет.

Возможно, из-за того, что тогда я многих еврейских писателей Израиля ещё не знал, имя этого человека он не назвал. О том, что речь шла о видном литературном критике, поэте и прозаике и что этого человека уже нет на свете, я узнал гораздо позже, листая двухтомную антологию «Литература на идиш в Государстве Израиль».

Здесь я немного забегаю вперед, поскольку происходило это через несколько лет после моего посещения Шехтмана. Представьте себе моё волнение, когда в этих двух томах я не обнаружил Эли Шехтмана. Смотрю один раз, второй – и не верю глазам своим. Нет – и всё! Я читаю предисловие, где чёрным по белому написано:
«В антологию вошли произведения 204 (!) авторов, которые жили и творили в стране в период возрождения Государства Израиль, те, которые в течение времени репатриировались, жили и творили в ней, и те, кто живёт и творит здесь по сей день».

«... Кто живёт и творит здесь по сей день». В какой же стране находится Кирьят-Ям? И если хватило места для более двухсот литераторов, почему же его не хватило ещё для одного? Это больше, чем желание уязвить, хотя я не допускаю, чтобы кто-то из редакции (из пяти членов трое мне хорошо знакомы) пожелал, чтобы фамилия Шехтмана не упоминалась в этой книге. Скорее всего, он сам, расстроившись, выразил своё нежелание и просил оставить его в покое. Ну, а если он и сказал или даже написал?! Думаю, что в этом случае нужен был чуткий, человечный подход – и глубоко обиженный Шехтман, скорее всего, согласился бы.

* * *

Когда, прощаясь, Шехтман взял в руку свою пышно разросшуюся бороду, я увидел на его лице давно знакомые черты прошлого, которые ещё не угасли.


Эли Шехтман и Авром Суцкевер, 1973; Иче Гольдберг с романом «Эрев»


Обложка книги «Эрев» на русском языке

С моря дул сильный теплый ветер, который насмешливо напоминал, что ему нипочем календарь – основа времяисчисления, по которому сейчас должна быть глубокая осень с холодными бушующими ветрами и дождями. Так уже бывало, но продержались они тогда не более трёх суток и затем словно канули в вечность. Может быть, где-то так и есть, но не у нас – здесь, в еврейской стране, всё еще лето…

Я находился рядом с нашим великим писателем, который вырос в глубине полесских лесов и на всю жизнь впитал в себя реалии той тяжёлой жизни. И, конечно, мне бы хотелось нарисовать его портрет всей палитрой красок, но это, видимо, не для моего пера.

* * *

В Кирьят-Ям я приехал ранним утром. Возвращался почти ночью. Тогда я верил, что с Эли Шехтманом встречусь еще не раз. Думал...

Сейчас я лучше знаю, что такое старость, и понимаю: если есть возможность, нельзя откладывать на потом.

Остаётся ещё опубликовать письмо Эли Шехтмана ко мне. Сделать это я собирался ещё много лет назад. А поскольку написанное слово обдуманней, взвешенней, весомее и, главное, назад его не воротишь, я всё время думал: нужно ли?

Мой коллега по перу стал меня уговаривать: нужно, хотя бы потому, что письмо написано рукой Эли Шехтмана. Скорее всего, он прав, и я последовал его совету.

«Дорогой Лев!
Получил Ваше письмо с отзывом на „Кольца на душе”, который мне милее и дороже многих-многих статей... Сердечное, тёплое письмо. Большое Вам спасибо!
И Ваши замечания мне по душе! «Дружеские»!
Относительно того, что я преувеличиваю собственную отверженность и печаль и что мое одиночество больше здесь, в Израиле, чем там, у берегов Днепра ... „по-видимому, преувеличено” ...
Нет, дорогой Лев, не преувеличено. К моему 75-летию Союз писателей на идиш устроил вечер в Тель-Авиве, в «Бейт Лейвик» (Дом Союза писателей и журналистов, пишущих на идиш – М.Л.), но меня туда даже не пригласили... Своего рода вечер памяти по усопшему... А к моему 80-летнему юбилею уже и вовсе в рот воды набрали…
Второй том „Колец” (3-я и 4-ая книги) ни одно израильское издательство не хотело печатать, хотя один американец готов был хорошо оплатить это долларами. Разговор об издании здесь „Колец” вёл некто Герман Рабинс с посредником, посоветовавшим напечатать книгу там. Об этом мне рассказал сам Герман Рабинс по телефону из Нью-Йорка. Нет, друг мой Лев, я ничего не преувеличил.
О рефренах. Я строю каждую главу как часть симфонии. И, как в каждой симфонии, лейтмотив повторяется и варьируется ... Но самое важное, самое главное – делаю я это сознательно! Быть может, это мешает читателю, но должен Вам признаться, что не думаю о нём, когда пишу... Пусть он, читатель, простит меня за это!
А по поводу многократных повторов фразы: «дрожат как продрогшие бараны на морозе» – так что мне делать с «сумасшедшим» Пиче, бесконечно повторяющим свои «глупости»...
И, наконец, о самом-самом главном. Вы пишете, что тот, кто выдумал грязный поклеп – подлая личность ... И, тем не менее, он не заслуживает упоминания в книге... Вы абсолютно правы. Но – никто, дорогой Лев, никто не вмешался и не сказал: „Не порочьте имя Шехтмана! Это ложь, грязный поклеп!”. Ни тут, ни там...
Там некоторые даже потирали руки от удовольствия: ведь он, Шехтман, бежал к сионистам... Поделом ему! К тому же, замолвить при Брежневе доброе слово о «дезертире» еврейской литературы («Советиш Геймланд») было небезопасно... И здесь, в Израиле, Ц. и К° ... из зависти подхватили и распространили это по
всей еврейской диаспоре... Мне ничего не оставалось, как самому защитить свою честь!
Будьте здоровы, дорогой Лев! Верю, что мы ещё увидимся. Моя дочь, которая уезжает на две недели в Америку, обещала по возвращении повезти меня с Женей к Вам в Реховот. А если Вы с женой будете в Хайфе у Моника Бергера, пусть он привезёт вас к нам в Кирьят-Ям. Вам я подпишу полное издание „Эрев”...
Передавайте привет жене и дочери. Самый сердечный привет Вам, Вашей жене и дочери от Жени.
Обнимаю,
Ваш Эли Шехтман.
Кирьят-Ям, 01.12.1990.

1 декабря. Страшный день. В 1934 г. был убит Киров, и начался сталинский террор...».

* * *

Не знаю, как далеко Эли Шехтман зашёл со своим «Эрев», живя еще в Киеве, но здесь к двум опубликованным книгам добавилось ещё пять. Они заняли 1222 плотно утрамбованные, напечатанные мелким шрифтом страницы.

На первой странице автор отмечает, что это издание, все семь книг «Эрев», переплетённых в одном томе – «менора моей жизни, которая должна осветить грядущим поколениям мучительно-горькую борьбу Бояров, их тяжелый кровавый путь сквозь три революции, сквозь погромы и наветы, сквозь две мировые войны»...


Эли Шехтман с женой, 1986

Эли Шехтман был полон творческой энергии. В 1981 и 1988 годах выходит его автобиографический роман «Кольца на душе», состоящий из четырёх книг. Первые две выпустило тель-авивское издательство «Исроэл-бух». Третий том впервые появился в нью-йоркском журнале «Идише култур», четвёртый – в «Ди голдэнэ кейт».

Последние две книги вышли не в Тель-Авиве, а в Нью-Йорке.
Оба тома оканчиваются стихотворением «Так я – последний, я – конец пути?».
Последние строки первого тома таковы:

Стою меж двух миров и поколений,
меж старой раной и новой болью.
Один,
Совсем один.


В Нью-Йорке в том же 1988 году вышел роман Шехтмана «Последний закат». Его последняя незаконченная книга «Tristia» вышла посмертно. Умер он 1 января 1996 года. Ещё одна яркая звезда угасла в нашей золотой меноре.

* * *

А теперь, в заключение, необходимые дополнения, которые не претендуют на то, чтобы быть строго выдержанными биобиблиографическими штрихами.

Эли Шехтман родился в местечке Васьковичи (Полесье, Украина) в 1908 году, когда по счастливой случайности мог бы не только читать, но и своими глазами видеть и даже слышать «дедушку» новой еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорима (1836-1917), И.Л.Переца (1852-1915) и Шолом-Алейхема (1859-1916).

Рос он в традиционной еврейской семье. Учился в хедере, а после смерти матери, ещё будучи очень юным, нанялся на работу на каком-то хуторе и в поте лица зарабатывал на кусок хлеба. Вот тогда, надо полагать, Эли начал формировать собственное «я», проявлять глубокую озабоченность горькой судьбой своего народа.

Как и многие его ровесники, он был подхвачен революционным вихрем, увлечён утопической идеей построения мира справедливости на социалистических основах. Чем это может закончиться, задумывался мало кто, а если задумывался, то, наверняка, уже в заключении.

В 1929 году Э.Шехтман поступил на литературный факультет еврейского отделения Одесского педагогического института, который окончил в 1933 году. Затем он перебрался в Харьков, тогдашнюю столицу Украины. Видные еврейские писатели, жившие там, – Дер Нистер (1884-1950), Лейб Квитко (1890-1952) и др. – знали уже Э. Шехтмана или, по крайней мере, читали его книги «На распутье», состоящую из семи новелл, и «Вспаханные межи».

Уже в начале литературной деятельности Шехтмана можно было разглядеть его зрелость и оригинальность. Что в нашей мощной тогда еврейской литературе появился редкий талант с собственным почерком, не заметить было нельзя.. До начала Второй мировой войны Шехтман опубликовал шесть книг прозы. Некоторые из них вышли также на русском и украинском языках.

В годы войны Шехтман был на фронте. Демобилизовали его через два года после победы над гитлеровской Германией. Что же, спрашивается, может ждать писателя с чувством собственного достоинства, бойца, получившего ранения, офицера по возвращении в Киев? По приказу Сталина для него и таких, как он, были заготовлены тюремные камеры, хорошо охраняемые днём и ночью. Э.Шехтмана арестовали в конце 1952 года, и, возможно, лишь потому, что вскоре Сталин, наконец, сложил свою злодейскую голову, наш прекрасный художник слова вышел оттуда живым.

Было это в 1953 году. Придя в себя, он сразу же принялся за «Эрев» – главное произведение, насыщенное мыслями и раздумьями, своего рода художественное зеркало, в котором отражён ушедший навеки и оставшийся лишь в воспоминаниях мир.

* * *

После смерти Эли Шехтмана его дочь Лара Шехтман-Берни делает всё возможное для увековечения богатого литературного наследия отца. Её можно назвать верной хранительницей, посвятившей себя святому делу. В её переводах на русский язык под литературным псевдонимом Альма Шин в 2005 году вышли в двух томах все семь книг «Эрев». До этого в её переводе были опубликованы «Кольца на душе», а также рассказы, взятые из книги «Tristia».

И раз уж речь зашла о переводах, хочется подчеркнуть, что переводить Шехтмана – это, скажем, как переводить такого художника слова – и по форме, и по содержанию – как Дер Нистер.

И вот вам такой факт: три хороших переводчика по заказу двух московских издательств должны были перевести на русский язык «Семью Машбер» Дер Нистера, – и никому из них это не удалось. Из-за своеобразия языка и стилистических особенностей произведения этих великих, глубоко национальных еврейских писателей порой не каждому доступны, даже если их читают в оригинале.

Написав эти строки, я понял, что только читатель, обладающий определённой литературной культурой, может полностью постичь мысли и события, описанные в произведении.

Русский перевод «Эрев» я дал почитать своей подруге, почитательнице Э.Шехтмана, которая в своё время преподавала как еврейский язык и литературу, так и русский язык. Мы оба пришли к выводу, что за свой колоссальный творческий труд Альма Шин заслуживает всяческих похвал.

Своего рода подведение черты. Нет ничего нового в том, что наше настоящее и будущее связаны с прошлым. Так зачем я об этом напоминаю? Мысленно пробежав многие десятилетия нашего знакомства, могу утверждать: меня, наверняка, нельзя упрекнуть в том, что «хасидом» Эли Шехтмана я стал слишком поздно. Однако, по моему убеждению, именно при жизни великие художники недооценены.

Да, о нём писали немало хорошего, но не с тем размахом, которого заслужила эта выдающаяся творческая личность.

О таком писателе не скажешь, что о нем остались только воспоминания и не более. Творец слова, заслуживший славу в еврейском мире, продолжает жить в своих произведениях.

Перевод с идиш: Леонид Коган, г.Любек, Германия,
с дополнениями и поправками автора статьи

______________________

Редакция «МЗ» сердечно благодарит дочь писателя, Ларису Шехтман-Берни, за предоставленные фотографии из семейного архива

Количество обращений к статье - 1727
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2014, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com

------------