Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Ваксберги и Розенкранцы
Аркадий Ваксберг, Париж

«Место рождения — Новосибирск». Так написано во всех моих документах. Так писал я десятки, а то и сотни раз, заполняя на своем веку нескончаемые анкеты. И - стыдно признаться - лишь сейчас спохватился: каким, собственно, ветром занесло моих родителей в этот юный город, которому в ту пору (поначалу он был Новониколаевском) не исполнилось еще и четверти века. Сам, насколько я помню, вопросов не задавал, а мама была явно не склонна посвящать меня в эти детали. Иначе хоть что-то рассказала бы, не дожидаясь моих вопросов. Ей вообще не хотелось посвящать меня в те семейные тайны, о которых «в добрые советские времена» предпочтительней было молчать. Тем более, таким не слишком воздержанным на язык, как я.

Между тем вопрос о Новосибирске был бы вполне уместен. Ибо родители моих родителей продолжали жить в Иркутске, куда переселились из Польши. Почему мама оставила отца и младших сестер и братьев, отправившись в рабочий поселок, лишь формально приобретший недавно статус города? Да и зачем вообще надо было менять привычную Польшу (все Ваксберги и все Розенкранцы - фамилия матери - из города Радома) на сибирские холода? Эти вопросы я просто был обязан задать, но не задал, столь постыдное равнодушие к своим корням саднит мне душу по сей день.

Увы, почти всё, о чем я сейчас расскажу, раскопано и предано гласности вовсе не мной, а сибирскими историками, благодаря которым я и узнал, притом лишь недавно, ошеломившие меня подробности моего генеалогического древа.

Прадеды с обеих сторон, как оказалось, были в молодости вовлечены в очень достойную, на мой взгляд, общественную борьбу. Очень достойную, но все же совсем не в ту, которая, опять же - на мой субъективный взгляд, должна была им быть куда ближе. Они не боролись, раз уж их тянула к себе гражданская активность, против дискриминации и унижения евреев, они не боролись за их права, за их национальную идентичность. За честь и достоинство своего народа, подвергавшегося гонениям и унижениям на протяжении многих и многих столетий. Все их силы были отданы стремительно растущему движению за независимость Польши, за отделение ее от Российской империи. Снова скажу: бороться «за вашу свободу» - дело достойное и благородное, но в тех конкретных исторических условиях это вовсе не сопрягалось еще и с борьбой «за нашу свободу», ибо гипотетическое отделение Польши от России отнюдь не влекло за собой автоматически уравнивания в правах евреев и поляков и становления еврейской самобытности.

Аспирант Иркутского университета Дмитрий Александрович Мясников и иркутский юрист Н.В. Казарин, каждый порознь, нашли в читинском и иркутском государственных архивах, где я никогда не работал, материалы о судьбе моего деда с отцовской стороны Абрама Израйлевича Ваксберга. Оказалось, дед входил в подпольный «Союз польского народа», целью которого была борьба за свободную и независимую Польшу. Организация была раскрыта (без анонимного доноса, конечно, не обошлось), и всю верхушку Союза предали суду. Он состоялся в Киеве (подальше от места событий!) 4 августа 1894 года. Всех обвиняли в шпионаже (!) в пользу Австро-Венгрии и в подготовке, если с этой страной случится война, к восстанию — опять же для отделения польских земель от Российской империи. О каких-либо планах, связанных с судьбой огромной еврейской общины на этих землях, - на сей счет в программных планах Союза не говорилось ни слова. Опять, как бывало в истории множество раз, евреи были озабочены судьбами других, оставляя заботу о самих себе «на потом».

Дед был приговорен к 19 годам каторжных работ и отправлен отбывать наказание в Акатуйскую тюрьму, которая по тогдашним меркам считалась синонимом самого зловещего каторжного ада. (Именно там, кстати сказать, отбывала до «революции» свой срок якобы стрелявшая позже в Ленина Фанни Каплан). По меркам более поздним, гулаговским, акатуйская каторга была скорее пансионатом санаторного типа. Но при проклятом царизме существовали иные критерии, по которым Акатуй был вовсе не мнимой, а подлинной каторгой. Никаких следов об акциях польских патриотов в защиту пострадавших за их священное дело евреев, о какой-либо помощи им в архивных материалах нет. Патриоты продолжали бороться за свою свободу, а до этих, выбывших из игры, им больше не было дела.

Уже 20 марта 1898 года осужденные, по совету своих адвокатов, подали на высочайшее имя ходатайство о помиловании. Как ни странно (а странно ли?), их никто не понуждал «сначала признать вину и лишь потом...». Они ни в чем не покаялись и не осудили те действия, за которые были осуждены - писали всего лишь о состоянии здоровья и семейном положении. Семь месяцев спустя, 1 ноября 1898 года, дед в числе двенадцати других осужденных по тому же делу (все до одного евреи) был помилован императором Александром Третьим и переведен в разряд ссыльнопоселенцев. Местом его пребывания был избран город Верхнеудинск, ныне Улан-Удэ, где он стал работать бухгалтером в одной из частных фирм. В память об этом у нас дома сохранился серебряный чернильный прибор с выгравированной на нем надписью: «13 лет беспорочной службы. Абраму Израйлевичу Ваксбергу от семьи Цигальницких. 1911 год». Цигальницкие - это как раз и есть те, в чьей конторе дед, едва обретя полусвободу, стал беспорочно работать, навсегда отойдя от бурной революционной деятельности.

Но гены его, а значит - характер и темперамент, передались всем четырем сыновьям, которые вместе со своей мамой, Розой Шаевной, моей бабушкой, переехали из Радома к помилованному отцу. Все они активно включились, когда подросли, в ту борьбу, которую, увы, можно уже без кавычек и впрямь назвать революционной. Впрочем, по разумению товарища Ленина, они были, напротив, контрреволюционерами, ибо примкнули к тем, кого стали называть меньшевиками. И опять же, читая все доступные мне материалы о высокой общественной активности и отца, и дядей, я не вижу в ней ни малейшего интереса к судьбе евреев, занесенных на чуждые им сибирские просторы. «Борьба за счастье пролетариата» никак не была для них связана хоть с какой-нибудь озабоченностью судьбой ограниченных в правах своих соплеменников, тогда как в это же самое время множество людей — и евреев, и русских — самоотверженно боролись именно с еврейской дискриминацией, сознавая, что в российской империи свобода и равенство определяются отнюдь не по классовому признаку, с его неизбежными озлоблением, взаимной ненавистью и враждой, а по признаку этническому и религиозному, дабы не было никакого различия между людьми по крови, происхождению и вере.

Самым активным из братьев Ваксбергов был мой дядя Матвей, о бурной жизни которого можно было бы написать целую книгу. Отцовская судимость помешала ему поступить в гимназию, и он, человек большого таланта и работоспособности, осваивал первичный курс наук самоучкой, с большим опозданием наверстывая упущенное, когда настали более сносные времена. События 1905 года застали его, 16-летнего юношу, в Чите, где ему все-таки удалось стать гимназистом. Стать-то удалось, а с окончанием гимназии ничего не вышло: как участник разгромленного пролетарского бунта он был вынужден бежать, пребывал на нелегальном положении, полтора года скрываясь то у одних, то у других добрых людей. В 1907 году ему удалось в Томске сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости, и он сразу же был принят в тамошний университет, откуда его, опять-таки сразу, благополучно изгнали, получив надлежащую аттестацию от полицейского ведомства.

Опускаю все подробности его перемещений и очередных «противоправительственных» акций — итогом стало зачисление на юридический факультет Киевского университета, где он оказался если и не буквально, то символически, на одной студенческой скамье с Андреем Вышинским. За плечами Андрея была бакинская Баиловская тюрьма, за плечами Матвея — преследования, погони и нелегальность. И еще две детали, которые их сблизили: принадлежность к партии меньшевиков и польские корни: у Андрея этнические, у Матвея — территориальные и ностальгические. Оба завершили свое обучение «с дипломом первой степени» и рекомендацией остаться в университете «для подготовки к профессорскому званию». И оба не остались. Вышинский отправился в Москву и стал помощником присяжного поверенного Малянтовича, которому четверть века спустя поспособствует получить расстрельный приговор, а Ваксберг — в Читу, где его ждала «первая любовь», полноправным адвокатом. Здесь, после Февраля, он активно включится в бурную общественную деятельность, возглавив «Комитет общественной безопасности», но уже год спустя бежит, скрываясь от ареста. Все его одиссеи этого периода не уместятся в мой краткий рассказ...

В двадцатые годы судьбы двух однокашников пересекутся. Матвей станет работать вместе с Андреем Вышинским, когда тот подвизался еще на ниве народного просвещения. Вероятно, какое-то расположение к бывшему товарищу у этого монстра все-таки сохранилось. Только этим я могу объяснить, что в годы Большого Террора Матвей отделался всего-навсего казахской ссылкой (там он и осядет, став профессором гражданского права), тогда как другой мой дядя, Генрих Абрамович Ваксберг, беспартийный (в силу своего меньшевистского прошлого) начальник одного из управлений и член коллегии Наркомфина СССР, получит пулю в затылок уже в 1936 году.

Ну, а причем же здесь все-таки Новосибирск? И куда делся мой отец, Иосиф Абрамович Ваксберг, до поры до времени столь же неистовый революционер, сколь и три его брата? Он раньше, чем братья, понял, что неистовая революционность до добра при Советах не доведет. «Тихо» окончил Иркутский университет и стал адвокатом. Думаю, немалую роль сыграла любовь к моей маме, которая напрочь не выносила ничего революционного, унаследовав от своего отца высокий юридический профессионализм, любовь к науке и искусствам. Да, никакой активности на общественной ниве отец не проявлял, его отличали элегантность, изящество, вкус, интеллектуальная жизнь, а не митинги — в буквальном ли, в переносном ли смысле. Но гены делали свое дело, переводя потребность в гражданской активности на остроту языка. Свеженький анекдот про Сталина и Моисея, который он рассказывал в разных компаниях, круто ему обошелся. Помните? «Что общего между Сталиным и Моисеем? Моисей вывел евреев из пустыни, а Сталин из политбюро» - реакция на первую репрессивную акцию рвущегося к безраздельной власти тирана против Зиновьева и Каменева...

Из двух источников, появившихся совсем недавно, я узнал о том, что тщательно скрывала от меня мама, не изменив на протяжении десятилетий принятому ею решению: не травмировать меня, не вселить в меня страх от того, что существует такая семейная тайна, которая может раскрыться, не дать почувствовать себя изгоем. Тем более, что отец до Большого Террора не дожил, сгорев от скоротечной чахотки за несколько месяцев и тем самым избавив маму и меня от возвращения в Сибирь из Москвы, но уже в другом правовом статусе.

Раскрытая ныне тайна содержится в «Книге памяти Новосибирской области» и в книге Теплякова (к сожалению, нет инициалов) «Непроницаемые недра. ВЧК-ОГПУ в Сибири 1918-1929 г.г.». В наивном стремлении скрыться от всеведущего чекистского ока, отец с молодой женой отбыл в «невзрачный» и «незаметный» Новосибирск, но — тщетно. 4 января 1928 года, когда мне было всего полтора месяца, отца арестовали, и 25 мая коллегия ОГПУ приговорила его к трем годам ссылки за «антисоветскую агитацию» (ст. 58.10 УК). Местом ее отбывания чекисты (спасибо им!) избрали тогдашнее «захолустье», «дыру», «тьмутаракань», а вовсе не роскошный портовый город с курортными зонами в его окрестностях, — Владивосток. Отсюда (вот это мне мама рассказывала) предполагалось рвануть в Маньчжурию с помощью китайских проводников, как это сделала, к примеру, семья прославленного впоследствии Юла Бриннера и двоюродные братья мамы — Патушинские (знаю имя лишь одного из них - Борис). У моих родителей что-то сорвалось.

Как только срок ссылки закончился, родители поспешили перебраться в Москву. Вегетерианским временам явно приходил конец — чуткие люди ощущали это, не прибегая ни к каким аргументам. Чего аргументировать, когда все и так ясно?..

И вот, наконец, последняя информация, которая сначала повергла меня в смущение, а потом побудила к размышлениям, подтверждавшим то, что я, без какой-либо «личной» конкретики, высказывал неоднократно. 6 сентября 2002 года (!) отец был формально реабилитирован — в каком-то смысле автоматически, по ходу сплошной проверки всех репрессивных дел. Совершенно очевидно, что, обратившись с соответствующим ходатайством, мама добилась бы этой реабилитации еще в самом начале хрущевской оттепели, когда были реабилитированы и Матвей, и Генрих. Но такую возможность она «упустила». И правильно сделала! Не только потому, что реабилитация, естественно, реанимировала бы то, что было к тому времени прочно забыто и никак, по счастью, не отразилось ни на маме, ни на мне. Но и смысла в той реабилитации не было вовсе, а в более поздней — тем паче.

Я вообще не очень понимаю, каково сегодня (именно сегодня, а не в советские годы) реальное наполнение все еще остающегося в ходу словечка «реабилитация». Кто кого сегодня реабилитирует и с какими практическими последствиями это может быть связано? В послесталинские годы реабилитация имела огромное, можно сказать — историческое, значение. С ней завершилась зловещая эпоха сталинской тирании. Фактически власть сама признала свои преступления, даже если они и назывались всего лишь «ошибкой» и «несправедливостью»! Выжившие обретали ту степень свободы, которая имелась у всех не подвергшихся репрессии советских граждан. Они получали возможность вернуться в родные места, получить жилье и право на работу, какую-то жалкую компенсацию потерь, переставали быть изгоями. Близкие погибших избавлялись от необходимости сообщать в анкетах о судимости своих родителей и супругов — со всеми вытекавшими из этого последствиями. Возвращались из забвения затоптанные и оплеванные имена. Можно дальше не перечислять.

Ну, а что означает сегодня это словечко? Читаю в разных справочных изданиях, опубликованных в самые последние годы: реабилитирован тогда-то или - не реабилитирован. И какая разница? Юстиция уже другого государства определяет по законам государства, больше не существующего, провинился ли человек перед тем, ныне не существующим, или не провинился! Ладно, не провинился человек перед Софьей Власьевной, был тогда чист как стеклышко, — экая честь!.. И что дает такая бюрократическая справочка - юридически? Или пусть только морально? Но машина продолжает работать, все новые и новые тысячи, чьи кости истлели еще три четверти века назад, объявляются лояльными сталинскому режиму. Зачем? Мое правосознание отказывается это понять.

Совсем иначе сложилась судьба моих предков по линии материнской. Мой дед Соломон Иосифович Розенкранц и его жена, моя бабушка, Бася Минеевна, были высланы из Польши в Иркутск тоже как люди, опасные для империи: молодой адвокат, трудом и талантом преодолевший барьеры процентной нормы, дед посвятил себя защите прав евреев, подвергавшихся дискриминации прежде всего в сфере образования и профессиональной деятельности. Он выиграл несколько процессов, благодаря чему его клиенты получили возможность стать обладателями университетских дипломов (это открывало путь в столичные города), а уже их обретшие — стать практикующими врачами или юристами. Эта его деятельность, проходившая строго в рамках тогдашней легальности, была тем не менее пресечена на корню: как «потенциально опасный», он в административном порядке получил предписание «осваивать Сибирь».

Обосновавшись в Иркутске, он стал там популярным, преуспевающим адвокатом, защищая интересы тех, кого защищал и в Польше. Мама долго сохраняла несколько писем его благодарных клиентов-евреев. Потом эти письма исчезли. Подозреваю, что в черные дни конца сороковых — начала пятидесятых она их уничтожила, как был уничтожен по ее настоянию мой юношеский дневник и много «крамольной» литературы из нашей библиотеки. Об этом достаточно подробно рассказано в мемуарном двухтомнике «Моя жизнь в жизни», который я сейчас, готовя его переиздание, существенно дополняю.

На советскую власть дед не пожелал работать сразу и — бесповоротно. Проведя один (один!) день в качестве юрисконсульта какого-то советского учреждения, он сообщил семье, что бороться с большевиками у него нет сил, а служить им он не будет, чем бы это решение ему ни грозило. Все шестеро его детей — два сына и четыре дочери — с самого юного возраста стали зарабатывать сами. Один стал доктором наук, трое кандидатами, мама моя в том числе. После того, как мне исполнилось десять лет, дед вступил со мной в переписку. Какие письма писал хоть и рано повзрослевший, но однако ребенок, думаю, ясно. А вот дед общался с ребенком на полном серьезе, в его письмах (их сохранилось всего шесть, притом два не полностью) нет никакого приседания перед каким- то там несмышленышем — разговор идет на равных о вещах, якобы еще недоступных пониманию адресата. Некоторые не очень мне понятные места разъясняла мама, но самое главное в этих разъяснениях не нуждалось и лишь помогало взрослеть. Поразительно, но столь нелюбимая детьми назидательность нисколько меня не задевала.

Отберу лишь некоторые фрагменты, которые наглядно показывают, насколько круг интересов и ход мысли моих восходящих по материнской линии отличался от того, что было близко линии отцовской.

«...Ты прислал мне 50 рублей, и получение этих денег стало одним из счастливейших дней моей жизни. Конечно, я понимаю, что ты это сделал по поручению мамы, любимой моей дочери Симочки, но на почтовом переводе твоей рукой написано «Розенкранцу Соломону Иосифовичу» - я зацеловал эти строчки, потому что нет ничего более святого, чем помощь детей и внуков своим старым и немощным родителям и прародителям. Это завещано великими мудрецами и учителями нашего с тобой Еврейского Народа, и тот, кто чтит эту заповедь, может рассчитывать на благоволение Свыше, тот будет вознагражден, когда сам испытает потребность в помощи своих детей и внуков. /.../ В мире есть множество важных и интересных дел, которым стоит посвятить свою жизнь, несомненно, ты сам сделаешь, когда подрастешь, свой выбор. Но что бы ты ни выбрал, помни всегда, что верность своему Народу, своим родителям и прародителям, уважение и почитание старших - это дороже всех прочих ценностей и благ, только это дает ощущение праведно прожитой жизни, делает ее осмысленной и облегчает душу».

Эти строки написаны «возлюбленному внуку моему Арику», когда тому еще не исполнилось и одиннадцати лет.

А вот что написал мне дед к моему 13-летию: «...Ты вступаешь в пору сознательной и осмысленной жизни: теперь за каждый свой поступок ты отвечаешь сам. Мне трудно объяснить в письме,, что означает по законам Нашего Народа этот рубеж в жизни каждого еврейского мальчика. Попроси маму объяснить это тебе. /.../ Ты учишься в школе, где рядом с тобой осваивают знания дети, представляющие самые разные народы. Никогда не делай различий между ними. Каждый заслуживает равного уважения, если соблюдает основные правила человеческого бытия. Мне, в моей немощи, всегда приходят на помощь глубоко почитаемый сосед мой Абдулла Валлиулович Халитов, он татарин, и другой сосед, тоже глубоко почитаемый, Ваграм Хосроевич Мурадян, он армянин. Приходит снабдить меня молоком и помочь убраться, не беря за это ни одной копейки, глубоко почитаемая русская женщина Екатерина Гурьевна Мартынова. В пятничную и субботнюю молитву всегда рядом со мной Пинхус Исаакович Гольденвассер, возлюбленный друг мой, с которым мы когда-то музицировали на скрипке в домашних концертах. Все они мне одинаково близки и тебе тоже должны быть одинаково близки дети и дочери разных народов. Но при одном непременном условии: никогда не забывай, что ты сын Еврейского Народа, несущий в будущее заветы его мудрецов и ученых. Будь достоин принадлежности к этому Несчастному и Великому Народу, познай, когда вырастешь, его историю...».

Каким-то невероятным наитием мой дядя, блистательный ученый Иосиф Соломонович Розенкранц, почувствовал, что наступило время, когда надо срочно, ни на день не откладывая, навестить своего отца. В разгар войны, в первые дни 43-го года, он добился от своего института командировки в Иркутск и приехал к отцу 5 января. Сердце деда Соломона не выдержало этого нервного потрясения. Через четыре дня его не стало.

___________________

Публикуемый сегодня фрагмент любезно предоставлен еженедельнику «Мы здесь» автором Аркадием Ваксбергом из готовящегося к изданию значительно расширенного варианта его воспоминаний, два тома которых ("Моя жизнь в жизни", М., Терра, 2000) давно уже стали библиографической редкостью и многие годы не появляются даже у букинистов
Количество обращений к статье - 3056
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
Гость Сэм | 29.08.2010 21:11
Дорогой Аркадий уже только за одну цитату (см.ниже)
из письма вашего мудрого деда Соломона :
"тебе тоже должны быть одинаково близки дети и дочери разных народов. Но при одном непременном условии: никогда не забывай, что ты сын Еврейского Народа, несущий в будущее заветы его мудрецов и ученых. Будь достоин принадлежности к этому Несчастному и Великому Народу, познай, когда вырастешь, его историю...».
стоит прочесть отырвок из новой редакции книги "Моя жинь в жизни"
Эта фраза должна быть выбита в сердцах всех кому дорога судьба и честь нашего народа ! А для вступающих в жизнь 13-летних мальчишек - путеводной звездой !
Искренне Ваш
Сэм
Гость | 18.08.2010 19:56
Спасибо

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com