Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Рыцарь иврита
Шуламит Шалит, Тель-Авив

10 лет назад в Иерусалиме скончался рыцарь иврита
Авраам Моисеевич Белов-Элинсон (1911-2000)...

Двух Авраамов – Белова и Шлионского – познакомил… Александр Сергеевич Пушкин. Произошло это в далёком 1965 году. Некто А. Белов опубликовал в альманахе «Мастерство перевода», который редактировал Корней Чуковский, статью «А. Шлионский – переводчик "Евгения Онегина"». Знакомый Белова по фамилии Френкель переслал экземпляр сборника в Израиль, своему брату, а тот передал Шлионскому, известному поэту и переводчику. Шлионский восхитился и стал искать автора статьи. «Господин Френкель, – пишет он в Россию 26 октября 1965 года, – я пишу на иврите, а не на русском, потому что писать на языке моего народа мне легче... Сердечно Вас благодарю. Мне приятно было узнать о высокой оценке моего перевода, но ещё более меня обрадовало тонкое знание Беловым литературы на древнем и новом иврите, глубокое владение самим языком, позволившее автору с таким мастерством проанализировать и текст и перевод... Мне хотелось бы поблагодарить его. Не могли бы Вы узнать для меня его адрес?..»


Авраам Белов-Элинсон в юности

Вот так они и познакомились. В первом же письме Белову Шлионский, после россыпи восторженных похвал, немедленно приступает к делу: сообщает о выходящем в свет первом томе своих переводов Пушкина: это новая редакция «Евгения Онегина», это «Борис Годунов» и пять маленьких трагедий, впереди – том второй – с лирикой, поэмами и так далее. Не хочет ли Белов получить его собственные оригинальные сочинения и сделанные им переводы на иврит, например, четыре тома шолоховского «Тихого Дона»?.. Они стали посылать друг другу новинки художественной и научной литературы: известно, что Шлионский внимательно следил за литературным процессом в России, переводил прозу, поэзию, драматургию – и классиков и современных авторов. Он просит Белова прислать и его литературные работы.

К тому времени у Белова уже вышли его научно-художественные сочинения, написанные частично в соавторстве с учёными, но чаще это был плод его единоличной работы. Он не без юмора расскажет об этом в книге «Как я был "негром"», переведенной на иврит Шломо Эвен-Шошаном («Эйх хаити куши») и вышедшей в 1990 году. Белов посылает другу в Израиль сборник «Глиняные книги» (авторы Л. Липин и А. Белов. Изд-во «Детская литература», 1956) – об Ассирии, Вавилонии. Эта книга в свое время выдвигалась на Сталинскую премию, была переведена на многие языки. Затем Шлионский прочтёт и его «Страну Большого Хапи» (написана вместе с Н.С. Петровским), и «Падение Теночтитлана» (вместе с Р.В. Кинжаловым), и «На острове Утопия. О творчестве Т. Мора» (вместе с К. Авдеевой).

В 1959 году, к 100-летию Шолом-Алейхема, Белову удалось опубликовать в «Библиотеке Крокодила» массовым тиражом сборник из шести неизвестных на русском языке рассказов классика еврейской литературы. Три он перевёл с идиша, а три – тайком – с запрещённого иврита. Спасло то, что на титульном листе значилось «перевод с еврейского»... Разбираться, к счастью, не стали. В популярном альманахе «Хочу всё знать» вышел крупный очерк А. Белова «Рукописи Мёртвого моря»... Новые переводы рассказов Шолом-Алейхема приняли к публикации журналы «Огонёк», «Звезда», «Нева».

Шлионский пишет: «Прочёл всё со вниманием и интересом и постепенно вырисовывается перед глазами общая картина Вашей литературной деятельности. Какую важную и добротную работу Вы совершили, переводя Шолом-Алейхема, а теперь вот – переводы израильской прозы, сборник "Искатели жемчуга"».

И хотя подбор авторов показался ему не слишком удачным, по поводу переводов, сделанных А. Беловым, Шлионский высказывается с одобрением. Сам он посылает Белову бесчисленное количество просьб, иногда, например, нельзя ли узнать такую «мелочь»: какая книга стояла на полке у Пушкина, когда он писал в «Скупом рыцаре»:

«...Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился...»

«Кажется, – пишет Шлионский, – Пушкин не любил литературных трюков, и если он пишет "читал я ...", значит, перед ним лежала книга, которую он читал. Что же именно он читал? Книгу сказок или что-нибудь историческое?»

Комментируя для меня этот эпизод, Белов рассмеялся: «И вы ошибетесь, если подумаете, что я не пытался ответить даже на такой, казалось бы, "безумный" вопрос. Пытался, но увы...».

А рассказал он об этом эпизоде только потому, что любая просьба Шлионского – от такой вот «мелочи» до выбора иллюстраций к ивритскому переводу грузинского эпоса «Витязя в тигровой шкуре» Ш. Руставели, сделанному Довом (Борисом) Гапоновым, была для Белова, как и для других советских евреев, состоявших в переписке со Шлионским, священной. А уж тот их погонял! Сколько всего послал он Шлионскому в качестве возможных иллюстраций к переводу «Витязя...», а тот все отметал, пока мама его приятельницы Леи Мучник не вспомнила, что получила когда-то из Грузии открытку от мужа с миниатюрой художника миниатюры М. Тавакарашвили!

В специальном томе, вошедшем в собрание сочинений Авраама Шлионского, названном «Письма евреям Советского Союза» и состоящем из пятисот страниц, опубликованы 105 писем, отправленных Белову за почти семь с половиной лет их переписки, длившейся почти до смерти Шлионского. Последнее письмо датировано 17 марта 1973 года. 4 мая Шлионский позвонил в типографию, попросил добавить в последнее стихотворение своей новой поэтической книги две строчки: «Сомкни вечерние веки, / Веки закрой». 18 мая его не стало. Белов приедет в Израиль через восемь месяцев, в феврале 1974 года. Утрата невосполнимая!

Переписка Шлионского с евреями Советского Союза сама по себе – явление культуры и заслуживает не упоминания, а глубокого исследования, ибо поднимает огромные пласты не только русской литературы, не только литературы на идише и иврите и их взаимопроникновения, но самой жизни, целой эпохи. Благодаря Белову, Израилю Минцу, Аарону Тэйману и другим Шлионский связался со вдовой Бабеля Антониной Николаевной Пирожковой; вдове Пришвина написал, что «философическая поэзия, характеризующая дух творчества покойного Михаила Михайловича, близка духу древне-юного языка иврит!»; Анне Борисовне Никритиной послал книгу её покойного мужа Мариенгофа «Роман без вранья», вышедшую на Западе... Немало любопытного открываешь, читая эту переписку...

Но вернёмся к статье Белова о переводе Шлионским «Евгения Онегина». Белов писал свою работу по-русски. Для того, чтобы донести до русского читателя чудо мастерства поэта-переводчика, он приводил цитату из Пушкина, записывал латинскими буквами ивритский текст и делал его дословный перевод. Единственное замечание К. Чуковского, по словам Белова, вызвало выражение «аéлет хен» – «миловидная газель» - в обратном переводе Белова. Речь идёт о «Песне девушек» из начала 3-й картины I действия оперы Чайковского «Евгений Онегин»:

Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь, девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему...

Нет ничего проще дословно перевести первые строчки на иврит: «Бэтулот, йафот тоар, нилвавот, раайот» – много синонимов на иврите, исчезли только музыка и фольклорный лад. Шлионский переводит:

Наарá, аелет-хен
Раайя, хаверэт лан
Аламот, холелу-на
Хамудот, hолелу-на!

Это уже поэзия и это можно петь и на иврите.

Чуковский считает «миловидную газель» чужеродным в данном контексте сочетанием, но таким оно воспринимается по-русски, на иврите же это принятая и понятная идиома. Шлионский парирует так: когда советский человек произносит «ей-богу», значит ли это, что советскому человеку не пристало произносить это выражение только потому, что в нём фигурирует бог? Его объяснения более пространны, но ограничимся тем, что Шлионский просит Белова донести их до сведения давно и очень уважаемого им Чуковского, но... тут он не разобрался. Он ведь и сам против дословного перевода, не так ли?

Статья Белова была почти молниеносно переведена на иврит, опубликована в одной из центральных израильских газет ("Аль а-Мишмар") и явилась сенсацией и темой разговоров и обсуждений в литературных кругах, о чём ему с радостью сообщил Шлионский. Вот одно из свидетельств.

Писатель и переводчик Шломо Эвен-Шошан: «Мы были взволнованы и просто потрясены – кто он, этот Белов? Откуда он взялся – советский человек, так горячо интересующийся литературой на иврите? А какое владение языком! А как сведущ в тайнах переводческого ремесла! Оказалось, и он – из сынов Израиля, писатель, живущий в Ленинграде, и что он целиком погружён в сферу иудаизма, в еврейскую и ивритскую культуру и литературу, и делает всё возможное для их выживания и распространения».

Так кто же он, этот Белов? Его настоящее имя Авраам-Иехошуа бен Моше Элинсон. Все, знакомые с ним, называли его Абрам Моисеевич. Родился в Могилёве, в Белоруссии, 1 августа 1911 года, получил традиционное еврейское образование, примкнул к сионистскому кружку и, чтобы избежать ареста после его разгрома, уехал в Ленинград. Там, в 1933 году, получил техническое образование, окончив котлотурбинный техникум, а параллельно – и музыкальное училище по классу фортепиано, по окончании которого поступил в Ленинградскую консерваторию на отделение музыковедения. До того, как целиком отдать своё сердце и время еврейской культуре и литературе, став внештатным корреспондентом московской газеты «За индустриализацию», а затем, на многие годы, - сотрудником «Ленинградской правды». Писал на самые разные темы – и о кузнеце Потехине, сделав его Героем Труда, и о древних русско-индийских связях. Сколько он написал за разных начальников, а они только подписывали свои имена, а потом получали премии и награждались званиями... Впрочем, Белов писал не только за начальников, случалось, и за композиторов - Дунаевского и Шостаковича, за скульпторов - Николая Томского и Матвея Манизера. Единственный на его памяти, кто, назначив ему встречу через три дня, встретил его им самим написанной статьёй, был директор Института оптики, учёный с мировым именем Сергей Иванович Вавилов.

Немало талантливых евреев в ту пору стали литературными неграми. Когда на иврите в 1990 году вышла книга Белова-Элинсона «Эйх хаити куши» («Как я был негром»), израильтяне смогли шаг за шагом проследить, постичь науку жизни еврейского интеллигента – советского литератора в «благословенной» России, науку его выживания в беспросветно-лживую эпоху. Можно ли было в другом месте земного шара сочинять репортажи о событии, которое ещё только произойдёт? К 20 апреля, например, подготовить репортаж о первомайской демонстрации? Чем более Белов старается писать, не сгущая красок, быть объективным, тем труднее пересказывать подобные эпизоды – по прошествии лет – без сарказма.

В Дополнении втором «Краткой еврейской энциклопедии», в большой статье о Белове есть и такие четыре слова – полстрочки: «Участник Второй мировой войны». За ними – горчайший период жизни, ибо войну он провёл в блокадном Ленинграде.

Из письма ко мне от 7 сентября 1998 года: «Нас было трое журналистов и шофёр грузовика, мы ездили к местам, где ленинградцы рыли траншеи. В город Пушкин (Царское Село) мы попали сразу после воздушного налёта, войска уже покинули город, газеты раздавать было некому, райком и райисполком пусты, а люди прячутся в канавах... Взяли на грузовик несколько человек, сколько могли вместить, и вернулись в Ленинград. И тут – воздушная тревога...».

Он рассказывает об обстрелах, бомбёжках, работе в холодном подвале, о гибели товарищей... Слава Б-гу, жена Рахель и дети, двое сыновей (на снимке), после многих передряг, оказались в тылу, в татарской деревне. «Хуже бомбёжек и обстрелов, – писал Авраам Моисеевич, – был голод». И он стал дистрофиком. От смерти спас брат – врач военного госпиталя. Навестив его зимой 1942 года, он нашёл Авраама в таком состоянии, что настоял на отправке в стационар, находившийся в одной из близлежащих школ. На первом этаже лежали трупы, на втором – дистрофики. Случалось, что со второго перекочёвывали на первый. Всё пережил, перестрадал. К счастью для него, в тот же день, 24 марта 1943 года, во время страшного разрушительного обстрела типографии, где они работали без сна и отдыха и тут же спали, не раздеваясь, его не было. С 1944 года и до демобилизации осенью 1945-го Белов служил в Балтфлоте, в артиллерийской газете «Залп за Родину». За Родину...

1 октября 1949 года «Ленинградская правда» вышла с передовой статьёй, написанной Беловым. Какой почёт! В этот день исполнилось ровно 15 лет со дня начала его преданной службы в этой газете. В этот же день его выбросили на улицу, выгнали с работы. «Родина» зачищалась от «космополитов», очищалась от еврейского духа. Что делать? Как жить?

Он встречается с учёным-востоковедом Л. Липиным, тоже евреем, тоже уволенным с работы, и говорит ему: «Давай напишем книгу». Бывшая ленинградка, специалист по ивриту и еврейской литературе средних веков, Гита Глускина рассказывает: «Одним из важных аспектов деятельности Белова была популяризация научных открытий учёных-востоковедов. Он брал у них сухой научный материал и сочинял в популярной форме интереснейшие, занимательные книги, которые были просто нарасхват».

Мы ещё вернёмся к её рассказу. Если раньше он подписывал свои материалы А. Моисеев (по имени отца – Моше), то, начиная с 1952 года, с «Глиняных книг», ему на помощь пришла покойная мама. Её звали Белла. Так он стал Белов. А в Израиле – Белов-Элинсон. На книге «Эйх хаити куши» есть посвящение: «Ле-нехди Дан Элинсон, ха-цабар ха-ришон бэ-мишпахтейну» – «внуку Дану Элинсону, первому "сабре" в нашей семье».


Родители Авраама – Моисей Элинсон и Белла

Вышедшую в 1998 году книгу «Рыцари иврита в бывшем Советском Союзе» (Иерусалим, «Лира») он посвятит уже и внукам, и правнукам. Счастливая судьба! Завидная... Сколько им сделано! Нет никакой возможности перечислить всё им написанное – очерки, литературно-критические статьи, книги; переведенное с белорусского, идиша, иврита. Откройте книги израильских издательств «Библиотека-Алия» или «Амана»: он переводил Аарона Мегеда, Шая Агнона, Шаула Авигура, Иегуду Бурла, многие книги о еврейской традиции, был составителем, комментатором, писал обзорные статьи, вступительные статьи к сборникам поэзии Иегуды Галеви – о нём, его эпохе и средневековой еврейской поэзии вообще, к стихам израильских поэтесс (тут обширная статья и справки о каждом авторе).

Авраам Моисеевич приехал в Израиль не так, как большинство из нас, для которых иврит, литература на иврите, история и география страны были одним большим неизвестным. Вся жизнь его "была залогом" этой встречи. Он преподавал иврит ещё в Союзе. «Многие благодарны Вам за то, что Вы были их первым учителем», – сказал ему журналист. «Многие – это преувеличение, – ответил Белов, – всего чуть больше сорока евреев». Заметим, что среди них – узники Сиона, осуждённые по Ленинградскому и Кишинёвскому делам -  Владимир Могилёвер, Давид Черноглаз, Лев Ягман, Александр Гальперин, Лазарь Трахтенберг...

Получив по почте его капитальный труд «Рыцари иврита в бывшем Советском Союзе», на сбор материалов для которого ушло не менее половины столетия, я испытала радость уже от того, что держу в руках это уникальное собрание текстов уникального человека. В конце 90-х годов, когда все гиганты духа еврейского ушли, этот человек, несмотря на свой преклонный возраст и связанные с ним бесчисленные недомогания, продолжал каждую минуту использовать так, будто в неё вмещаются… две минуты.

Эта книга – единственное в своём роде исследование о том, как последовательно искореняли наш язык иврит, как терзали, душили, уничтожали и расстреливали тех, кто не мог без него жить и творить – писателей, поэтов, языковедов, учителей, причём в судьбах многих из них Белов в разное время принимал личное участие: помогал в житейских делах, спасал и сохранял их творческое наследие, пересылал в Израиль.

Перечислить имена этих рыцарей иврита не значит приблизить их к вам, но не назвать хотя бы некоторых – грех. Мелáмед Хаим-Давид – кто это? Да это же отец Авраама и Шломо Эвен-Шошан, который еще на заре XX века мечтал о создании словаря иврита и не дожил до того дня, когда его сын Авраам исполнил его мечту на земле Израиля. А талантливых поэтов и писателей мы знаем? Элиша Родин, Хаим Ленский, Ицхак Каганов, Натан Забара, Ирмиягу Друкер, Нахман Шварц, Бенцион Фрадкин? Белов не только по крупицам собрал факты их биографий, нашел редкие фотографии, но и показал – в отрывках – их творчество. Когда нет переводов, он переводит сам.

Признаюсь, мне многие из имён были знакомы и раньше, о некоторых и сама писала, но, например, историю семьи Махлиных – Рахели и Биньямина – я узнала впервые. В 83 года узница Сиона, которая провела в советских тюрьмах и лагерях 28 лет, приезжает в Израиль и публикует в журнале оригинальное исследование «Полярные значения слова "нефеш"». Для того, чтобы завершить свою работу, ей потребовались картотека и черновики, которые она, уезжая в 1969 году, оставила на хранение Белову.

«Я поплёлся на Главпочтамт, не ожидая ничего хорошего от начальника по фамилии Тупицын», – рассказывает Белов. До этого он уже побывал у учёного секретаря Института востоковедения, еврея по фамилии Тёмкин, который с пафосом произнёс: «Я не намерен помогать сионистам!». И вот Белов увидел в окошке почтамта начальника Тупицына и принялся объяснять ему, что речь идёт о значении одного древнееврейского слова. Это слово «нефеш» – душа. Тупицын выслушал и говорит: «Тёмкин только что звонил и просил меня ничего у вас не брать...». А потом распорядился: «Упакуйте эти рукописи и пошлите их в Израиль». «Через год с небольшим, – добавляет Белов, – с помощью русского почтового работника с малосимпатичной фамилией Тупицын в Израиле оказался не только весь архив Рахели, но и архив её мужа Биньямина Блюма-Махлина. Оказывается, Биньямин Блюм был так восхищён и очарован своей женой, что присоединил к своей и её фамилию».

Стоит ли комментировать этот рассказ? Видишь и его героев, и личность самого Белова, хотя он себя и свои заслуги нигде не выпячивает. Вот такая книга – и горя в ней полно, и света, и знаний – учебник еврейской жизни. Белов ни за левых, ни за правых, он за то, чтобы в Израиле помнили, какой ценой люди готовы были платить и платили за его существование.

Я обещала вернуться к рассказу Гиты Глускиной. В Иерусалиме на презентации новой книги Белова она не была, но приветственное письмо послала, а мне передала его копию. Перечислив литературные заслуги Белова-Элинсона, Гита, знавшая его ещё по Ленинграду, поведала и о необыкновенной доброте этого человека. Мы знаем, какую роль в творческой судьбе Бориса (Дова) Гапонова сыграл Авраам Шлионский. Но ведь и в Союзе никто об этом еврейском гении не знал.


А. Белов (слева) и Б. Гапонов

С той минуты, как о существовании Гапонова стало известно Белову, он помогал ему всем, чем мог. Он организовал и его приезд в Ленинград, представил поэта-переводчика учёным востоковедам, приютил его у себя, сопровождал, опекал, через академика Владимира Иоффе (оплатившего все финансовые расходы) устроил в нейрохирургический институт. И никто лучше и сердечнее, чем Белов, не написал о Гапонове. Этот очерк тоже можно прочесть в книге.

А участие Авраама Моисеевича в судьбе композитора Гирша Пайкина и его жены – певицы Клары Яковлевны! Они посылали ему в Израиль партитуры музыкальных сочинений на темы еврейских средневековых авторов, а Белов их "пристраивал" - находил исполнителей, собирал прослушивания, вовлёк в это дело и специалиста по еврейско-испанской поэзии Дова Ярдена, а потом пригласил всех друзей в аэропорт, превратив прибытие Пайкиных в Израиль в праздник.

Когда же сама Гита приехала в Иерусалим, Белов поделился с ней литературной работой, предложенной ему... «Первый год абсорбции – самый трудный, – пишет Гита, – это было для нас значительным подспорьем».

Мне нравится, как она закончила свой рассказ: «У евреев есть красивая молитва "Авину Малкейну", мы просим Всевышнего милости к нам (цдака ва-хесед), хотя и нет у нас никаких добрых дел (эйн бану маасим), а у Авраама Моисеевича этих "маасим" воистину много...».

Я хотела бы рассказать и о том, как Авраам Моисеевич был моим учителем иврита, на один день, но об этом позже, а пока - другая история.

У еврейской поэтессы Рахиль Баумволь в 1998 году вышла книга «Трэйст ун троер» – «Утешение и печаль». Вскоре после этого звонит Рахиль: «Белов в свои 87 лет прибежал ко мне в пятницу, в 35-градусную жару, принёс вино, виноград, яблочный пирог, две маленькие халы и две свечки для субботнего кидуша. И тут же начал читать книгу. Я её хотела завернуть, но он так и не выпустил её из рук, будто боялся, что заберу обратно. Она смеётся, затем продолжает: "Потом он звонит: уже прочёл и ему очень нравится. Он такой наивный, он уверял меня, что книга будет ещё не раз переиздаваться». И она снова звонко рассмеялась. После смерти любимого мужа, поэта Зямы Телесина, "у неё так мало радостей, и вот Авраам Моисеевич «причинил» ей такую радость...". Оба, и Белов и Баумволь, уйдут из жизни в 2000 году, он – 24 марта, она – 16 июня. Теперь уже и для меня – невосполнимая утрата.

Но побудем еще немного рядом с Авраамом Моисеевичем. Получив от Шлионского его переводы на иврит басен Крылова, Белов стал их использовать на занятиях со своими учениками. В Израиле он познакомился и подружился с другим переводчиком, очень скромным человеком Нехемьей Райхманом (на снимке). На вечере по случаю 70-летия Белова было много выступающих. Нехемья пришёл, сунул в руку юбиляра листочек и удалился из зала. Там был шутливый стишок на иврите, который я попыталась перевести на русский:

Меня связал с тобой, Белов,
Иван Андреевич Крылов.
Крылова я – переводил.
Тебя ж он ... баснями кормил.
Прославлен ты как журналист,
Толмач, писатель, эссеист.
С младых ногтей вошёл ты в брит
Радевших за язык иврит.
Случилось чудо: «мой» Крылов
Попал к тебе, мой друг Белов.
И ты будил в стране изгнанья
Национальное сознанье...
Спасибо дедушке Крылову:
Он нас учил родному слову!

Я помню тот писательский семинар (я была тогда в стране всего три месяца, иврит учила с жадностью и радостью), на котором случайно оказалась соседкой А. Белова. Видя, что я выписываю какие-то слова на листке, а некоторые гости выступали там на иврите, мой сосед протянул руку к листку, я его покорно отдала, хотя внутренне сжалась от стыда, понимая, сколько там может быть ошибок, а мой "учитель" стал править написание слов и тут же давать русский перевод, а потом принялся вписывать вслед за выступавшими разные сложные термины и их перевод на русский язык.

В перерыве мы познакомились. Всё запомнила – и удивительный почерк, который Шлионский назвал "отвратительным", и радость Авраама Моисеевича, что он может помочь новой репатриантке (для трех месяцев в стране, сделал мне комплимент, я, мол, делаю блестящие успехи, и посоветовал немедленно приступать к чтению газет), и его желание отдать мне не только весь иврит сразу, но и немедленно влюбить меня в Израиль…

Я почему-то тут же рассказала ему, что приятеля моей юности звали Илья Люксембург, а тут я прочла книгу писателя Эли Люксембурга… Белов даже не дал мне закончить фразу: "Так это он и есть, давайте ваш адрес!". И через три дня я получила письмо от самого Эли, который приглашал меня в гости, обещая показать Иерусалим "камнями". О, как давно это было!

27 мая 1999 года я получила заказное письмо от Авраама Моисеевича. В конверте оказалась и копия письма к нему от Ефима Григорьевича Эткинда, филолога, историка литературы, переводчика европейской литературы и теоретика перевода. Дружбой и сотрудничеством с Эткиндом  Белов очень дорожил. Он неоднократно выступал на знаменитых литературных вечерах, которые Эткинд проводил еще в Союзе. На сей раз Е.Эткинд приехал в Израиль на Пушкинскую конференцию, книгу «Рыцари иврита в бывшем Советском Союзе» ему передали, но встретиться им не пришлось. И в канун отъезда Эткинд пишет из Тель-Авива в Иерусалим, Белову:

"Дорогой и бесконечно ценимый… Завтра улетаю в Европу с чувством глубокой горечи от того, что не успел повидать Вас… Огромное спасибо за интереснейшую книгу о "рыцарях иврита" в СССР; несмотря на занятость здесь, в Израиле, я прочел ее – не отрываясь – за (бессонную) ночь, и высоко оценил ее… Написанные Вами портреты… должны стать общеизвестными, - они лучше говорят о советском "интеллектуальном Шоа", чем целые тома публицистики. Надеюсь быть в Израиле не позже, чем через год и верю, что мы увидимся и поговорим – о прошлом и настоящем"…

Письмо отправлено 15 мая, а 22 ноября того же года Эткинда не стало.
Авраам Моисеевич сопроводил письмо Эткинда такой просьбой: "Буду рад, если Вы его опубликуете в Вашей книге в очерке о литераторе А.Белове. Но до выхода книги прошу Вас соблюдать нашу договоренность и не оглашать, не публиковать и не цитировать этого письма. Я научен горьким опытом". И рассказывает мне длинную историю о шутливом стихотворении Рахили Баумволь к его 80-летию (в августе 1991 .), которое он показал только родственникам, а один из них послал эти стихи без его ведома в какой-то русскоязычный журнал. А потом "Рахиль Львовна очень сердилась и обиделась на меня".

В том же году я сделала радиопередачу о Белове, но этого письма, разумеется, не цитировала. Авраам Моисеевич передачу слушал, благодарил, даже прослезился. В мою книгу "На круги свои…" (2005) очерк о Белове не вошел, но публикуя сегодня это письмо впервые, я думаю, что не нарушаю данного ему обязательства…    

3 апреля 2000 года пришла бандероль от только что отметившего свое 90-летие израильского писателя, редактора и переводчика Шломо Эвен-Шошана (1910-2004). Он прислал мне статью Авраама Моисеевича «Неиссякаемая молодость души» («Еврейский камертон», приложение к газете «Новости недели», 16 марта 2000 г.), посвященную своему юбилею, и письмо. «Это самая последняя прижизненная публикация А. Белова, – писал Шломо, – и она обо мне. Он был мне добрым другом, и я относился к нему, как к родному брату».

Ровно через неделю, лежа в постели, Белов смотрел баскетбольный матч, радовался, что израильская команда «Маккаби» выиграла у итальянцев из Болоньи, потом заснул. Но утром он не проснулся. Умер, как праведник, во сне. В тот же день, 24 марта 2000 года, его похоронили. (Вдова Белова, Рахель, скончалась 7 марта 2010, в возрасте 97 лет. Пусть и память о ней будет благословенна!).

Мне почему-то вспомнилось, как мы с Беловым встретились на открытии в Ришон ле-Ционе улицы имени брата Шломо – Авраама Эвен-Шошана. Шломо выступал, а мы с Авраамом Моисеевичем сидели рядышком и слушали. После церемонии я вдруг поняла, что надо как-то устроить, чтобы Авраама Моисеевича отвезли в Иерусалим, и попросила его подождать. Когда договорилась с кем-то, Белов вдруг пропал. Чтобы никому не быть в тягость, он всегда как-то деликатно отходил в сторону. Вот и теперь он пошёл пешком в неизвестном направлении. Где он здесь, на окраине города, мог найти автобусную станцию? Я было запаниковала, но тут увидела его сутулую фигуру и бросилась за ним. Издали он показался мне похожим на моего покойного отца. Разве много нужно пудов соли, чтобы полюбить человека?..

Количество обращений к статье - 4891
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com