(Продолжение. Начало в №№ 224-232)

Глава одиннадцатая

С при­ходом в Турин нацистов Примо Леви знал точно, что его ждет как еврея. А его очень близкий друг и по сей день Луче д'Эрамо, наоборот, была уверена, что  немецкие нацисты и уж тем более итальянские фашисты борются за правое дело во имя светлого будущего двух этих стран-со­юзниц. Иначе и быть не могло.

Отец ее, бывший летчик, во времена Муссолини сделал блистательную  карье­ру — к сороковому году стал вице-мини­стром авиации. Мать — из весьма состо­ятельной семьи — во всем безропотно по­виновалась мужу, убежденному фашисту первой волны. До войны они подолгу жили всей семьей во Франции, где было еще лег­че поверить барабанной фашистской про­паганде. Все газеты и журналы муссолиниевского черного двадцатилетия неустанно твердили о высочайших идеалах фашизма, его редчайшем бескорыстии и благород­стве.

Но началась Вторая мировая война, и Луче д'Эрамо вернулась в родной Рим. Там она вскоре познакомилась с румынским графом Георгом, и два месяца спустя он стал ее  официальным женихом. Жизнь складывалась бы просто счастливо, если бы не рассказы Георга о зверствах нацистов даже  в союзной Румынии. Поклонники Шиллера и Гёте и там создали пересыльные лагеря для недавних советских военноплен­ных и антифашистов. И обращаются наци­сты с ними куда более жестоко, чем древ­ние римляне с рабами. О евреях же и го­ворить не приходится — их нацисты чаще всего убивают на месте, а потом голыми бросают в ров. Луче слушала его, содрога­ясь от ужаса, веря ему и не веря.

С отцом говорить об этом она не решалась. Он и после того, как Муссолини, свергнутый соб­ственным «Политбюро», бежал с помощью нацистов в Северную Италию, остался пре­данным слугой своего хозяина. Любую, са­мую робкую критику действий эсэсовцев отец называл «баснями злобных поражен­цев и тайных врагов режима».

Но Георг приводил такие точные, леденящие душу подробности, что считать их сплошной выдумкой никак не удавалось. Рушились одни за другими все ее фашист­ские идеалы и розовые иллюзии. Так кто же из двух, отец или Георг, не лжет?!

Луче в кругу семьи;
обложка ее книги
на немецком языке

И тогда Луче решает, само собой тай­ком от родителей, добровольно отправить­ся в рабочий немецкий лагерь — узнать, есть ли хоть доля истины в рассказах жени­ха. Ночью переходит границу с Германией и после двух дней скитаний попадает в рабочий лагерь СН-89 в окрестностях Франк­фурта. Сюда гитлеровцы сгоняли для рабо­ты на заводах концерна «Фарбениндустри» «добровольцев» из СССР и захваченных ими стран Европы.

Не прошло и двух недель, как Луче убе­дилась, что рассказы Георга - вовсе не плод его фантазии. Непосильный труд и постоянный го­лод — морковка и не очень гнилая картош­ка были великой радостью — косили лю­дей, как траву в поле.

Увы, даже общее каждодневное страда­ние далеко не всегда объединяло узников.
В своей автобиографической книге «От­клонение», принесшей после войны Луче д'Эрамо, как до этого Примо Леви, всеев­ропейскую славу, она отмечает такую печальную закономерность. Раньше всех в ра­бочих лагерях погибали те, кто утрачивал веру в себя, и те, кто утрачивал веру в честность других. Первым уже не казалось диким, что у них нет больше ни имени, ни фамилии, а есть лишь номер, и надзирате­ли считают их, словно скот, поштучно. Не оставалось у них и моральных и физичес­ких сил - не то что на борьбу, но даже для самосохранения. Вторые, наоборот, пыта­лись выжить любой ценой. Ради лишнего куска хлеба и миски похлебки они способны бы­ли на любую низость. При этом они легко и быстро находили себе оправдание: «Дру­гие ради той же похлебки на брюхе полза­ют перед надзирателями, терпят самые ди­кие издевательства, а мне тоже жить охо­та».
Забывали только, что всегда находился еще больший негодяй, способный за пайку хлеба спокойно предать и отправить на смерть вчерашнего «компаньона».
Оба эти пути, которые вели либо в мо­гилу, либо в капо, если ты оказывался осо­бо безжалостным и подлым, Луче отвергла сразу и бесповоротно. Она твердо верила, что и в лагере можно и должно сохранять человеческое достоинство. Даже ценой собственной жизни.

К несчастью, ее положение было траги­ческим вдвойне. Ведь поначалу она очутилась в полном одиночестве. Порой ей не с кем было даже словом перемолвиться. Многие солагерники приняли Луче за фашистскую шпионку и доносчицу. Они не просто ее боялись, а ненавидели лютой не­навистью. Представить себе, что дочь фашистского министра, близкого друга Муссолини, добровольно обрекла себя на лагер­ные муки, чтобы только понять истинную суть нацизма, они никак не могли. Слиш­ком это было фантастично.

А тут еще Луче получила из Италии письмо от матери. Лагерное начальство милостиво дозволило вести переписку с род­ными — одно письмо в две недели — толь­ко англо-американским и французским во­еннопленным и «фрайарбайтерам».
Луче спустя месяц отправила матери письмо — с ней она все-таки была в более теплых отношениях, чем с отцом.

Желая ее успокоить, солгала, будто еды здесь хватает. Только вот в бараке изрядно холодно. Не может ли мама прислать ей из дому теплые ботинки или сапоги? Мать ми­гом ответила, что наконец-то избавилась от ужаса после внезапного исчезновения доче­ри. А в конце письма не забыла доченьку неразумную упрекнуть: «Я всегда знала, что слухи о жестокости немцев в лагерях — наглая ложь. Поэтому тебе воистину неле­по было подвергать себя огромной опасно­сти — ведь англичане безжалостно бомбят города Германии — во имя постижения и без того неоспоримой истины о благород­стве наших немецких союзников. А еще, Лучетта, боюсь, как бы ты не схватила вос­паление легких. Одевайся, дорогая, потеп­лее». Это при том, что у Луче было лишь драное летнее пальтишко да тоненький шарфик...

Ясно, что переписка Лучетты с матерью лишь укрепила подозрения тех узниц, кото­рые отважились даже тут продолжить борь­бу с нацистами. Настал момент, когда Луче стала подумывать о самоубийстве. Спасла ее французская партизанка Мартин. Она с самого начала удивлялась, как это нацисты не сумели придумать для шпионки легенду похитрее и поумнее. Какой же дурак или дура станет делиться тайнами лагерного подполья с дочерью министра фашистской Италии?

Соседки Луче по бараку подобным сложным раздумьям не предавались. Од­нажды вечером они избили ее до крови, пообещав в следующий раз и вовсе при­кончить. Луче не выдала надзирателям ни одной из них, хотя видела всех в лицо, да они и не таились. Теперь Мартин ясно поняла — Луче вовсе не враг, а вскоре смог­ла убедить в этом и подруг.

В рабочем лагере действовала подпольная интернациональная группа, о чем Луче даже не подозревала. Ядро ее составляли недавние французсекиепартизаны Аллен, Этьен и Мартин, четверо поляков — участников Варшавско­го восстания — и советская военнопленная по  имени Грушенька. Штаб в строжайшей тайне готовил забастовку иностранных ра­бочих. По совету Мартин решено было привлечь к подготовке и Луче.

Узникам сильно мешала языковая разоб­щенность. А Луче, кроме родного итальянского, знала французский и немецкий, а в лагере научилась говорить и по-русски. Вот она-то и могла стать незаменимой связной. Конечно, в случае провала ее ждали пытки и мучительная смерть. Обо всем этом Мар­тин откровенно сказала Луче и посоветовала ей хорошенько подумать. Но к тому вре­мени Луче стала убежденной антифаши­сткой и без раздумий согласилась.

2 июня 1944 года лагерь СН-89 не вы­шел на работу. В первый момент началь­ство растерялось, и подавить забастовку удалось лишь к вечеру. Сразу началась беспощадная расправа. Штаб забастовщи­ков — Аллена, Мартин, Этьена, Грушенку — нацисты отправили в Дахау, где все они и погибли. Сама же Луче уцелела только потому, что никто из членов штаба и под пытками не назвал ее имени. Однако вскоре она, вконец ослабевшая, с тяжелей­шей дистрофией, оказалась в больнице. Врач написал ее матери, что в лагерных ус­ловиях Луче и месяца не протянет. И тогда по ходатайству отца-министра, о чем Луче не знала и не просила, ее отпустили домой.
Четыре дня тяжелейшей дороги — и вот Луче снова в родной Италии. Только не в городе Комо, где теперь находились ее отец и мать, а в Вероне, у подруги. Род­ные ждут ее с минуты на минуту, а Луче решает... вернуться в свой рабочий лагерь. Почему? Да потому, что цель своей жизни она видит теперь в том, чтобы не дать себя запугать и превратить в трусливого раба. А главное, что бы ее там ни ждало, она раз­делит судьбу стойких врагов нацизма, сво­их недавних солагерников. В городе насту­пил комендантский час, но Луче осталась на улице. Хотя знала, что эсэсовцы уже на­чали облаву.

Патруль мгновенно схватил девушку и отвел в городскую тюрьму. Короткий до­прос — свою подлинную фамилию она скрыла, — и ее вновь отправляют в лагерь. Но не в СН 89, а в Дахау. Ведь она явная, закоренелая антифашистка — посмела обо­звать их, эсэсовцев, канальями.
Дахау сами гитлеровцы называли лаге­рем  «поэтапного  уничтожения  заключенных». Здесь избиение узников было делом ежечасным, а пытки и убийства — повсед­невным. Но в редкие минуты «затишья», когда охранники и надзиратели отдыхали за шнапсом и закуской, у них были обыч­ные, незлые даже лица. В той, мирной жиз­ни, пишет Луче, их вполне можно было принять за чиновников, мастеров на заво­де, почтовых служащих. Большинство из них таковыми и были в долагерные време­на. Однако они все до одного прошли нацистскую школу «бездумности и безнаказан­ности своих действий».

Похоже, самое страшное как раз и за­ключается в «нормальности» пыток и убийств, которые нацисты и их сообщники воспринимали как обыкновенную работу. Да еще и прекрасный способ обогатиться. Уничтожив очередную партию заключен­ных, они спокойно вырывали у мертвецов золотые зубы, снимали одежду, башмаки. Так вершился их бизнес на крови.

Правда, Луче д'Эрамо в конце своей книги «Отклонение», когда на лагерные воспоминания наложился опыт почти двад­цати послевоенных лет, приходит к умоза­ключению довольно-таки неожиданному. Теперь у нее возникла мысль, что не толь­ко сломившиеся морально узники, но и многие надзиратели, охранники, капо тоже были рабами, послушными исполнителями воли нацистских главарей и монополий.

А раз и они рабы, слуги хозяев, их надо всей душой не ненавидеть, а презирать.
Однако своими же личными лагерными воспоминаниями Луче сама опровергает эти более поздние рассудочные умозаклю­чения.

Когда мы впервые встретились с ней (а до этого общались по телефону) в Риме в 1975 году, я напомнил Луче эпизод о ее неудачной попытке бежать из лагеря.
Поймали ее во Франкфурте, и расправу над беглянкой учинил собственноручно лагерфюрер герр Барек.

«Гнусная тварь, — удар ногой в жи­вот, — предательница, — новый удар. — Да я тебя сейчас прикончу, — кричал он.
А я не отрываю от него взгляда, из мо­его горла еле слышно вырывается «Teige» — трус. Безостановочно и как бы машинально я повторяю: «трус, трус, трус», точно в этом слове сосредоточилась вся моя воля к жизни».

Луче отложила свою книгу и тихо сказ­ала:
- Ты прав, Лев. В тот момент я не за­думывалась, раб он или нет, я смертельно его ненавидела. Значит, и такое забывает­ся. А ведь помнить это надо всегда, до последнего дня.

Одно Луче подметила с абсолютной, не­оспоримой точностью. Даже в Дахау существовало разделение узников на три категории. К первой принадлежали «арийцы», за­ключенные из стран Западной Европы. Лишь им дозволялось пусть крайне редко,  но получать продовольственные посылки от Международного Красного Креста. А в вы­ходной день они могли на целые двенадцатъ часов покинуть лагерь. Вторую состав­или советские военнопленные. Их постоян­но избивали, пытали и часто просто убивали за малейшую провинность. Но все-таки реже, чем евреев. Они, евреи, входили в низшую, третью категорию «недочеловеков», обречен­ных на истребление повальное.

Убивали не сразу. В своем большинстве это были ремесленники: портные, сапожни­ки, столяры из восточноевропейских гетто и городков. А значит, до поры до времени их можно использовать как опытную и тол­ковую рабочую силу на нужды Третьего рейха. Ну а евреи — врачи, химики, инже­неры в самом конце войны, по словам Луче д'Эрамо, воспринимались нацистами как «ценный умственный капитал».

Все равно, узники-евреи знали, что рано или поздно их ждет в Дахау смерть. Но одна-единственная надежда все-таки теплилась.

Знакомый Луче, лагерник с нашив­кой — «красным треугольником», иными словами, уголовник, рассказал ей, что друзья-евреи доверили ему тайну: нацисты будто бы ведут со швейцарским правитель­ством секретные переговоры. Обсуждается возможность продажи большой группы уз­ников-иудеев за весьма, понятно, крупную сумму денег. Проблема лишь в том, где ее заполучить, и быстро.
Насколько мне известно, переговоры эти завершились ничем — Швейцария была нейтральной страной больше на словах, чем на деле.

Вернемся, однако, к судьбе Луче д'Эрамо. Из проклятого Дахау ей удалось бежать во время бомбежки городка союзной ави­ацией. Убежище же в городе Майнце ей дал ее сотоварищ по лагерным мукам, по­ляк, раздобывший себе и Луче фальшивые документы. Она даже сумела устроиться работать уборщицей в гостинице.
Казалось бы, сиди себе тихонько в сво­ей конуре и не высовывайся — благо, вой­ска союзников в каких-нибудь двадцати ки­лометрах от города. Но после очередной бомбежки к Луче и Иоханну подбежала не­мецкая девушка и, плача навзрыд, крикну­ла, что под развалинами дома остались ее отец с матерью. Разве могла Луче не прийти ей на помощь? Она бросилась откапывать за­живо погребенных под обломками немцев. В самый разгар работ на нее рухнула стена. Спас Луче от верной смерти ее друг Иоханн. Прыгнул в дымящуюся воронку и вытащил раздавленную балкой, полуобгоревшую и по­терявшую сознание Луче на улицу.
Ее привезли в больницу, врач осмотрел ее и сказал, что она мертва. Собрались отне­сти ее в морг, и тут Луче открыла глаза и ска­зала по-немецки: «Я пока еше не умерла».

Врачам удалось сохранить ей жизнь, но ноги навсегда остались покалеченными. На­до было обладать огромным мужеством, чтобы перенести затем в Италии семнад­цать тяжелейших операций и вопреки все­му вернуться к активной жизни. Луче смог­ла закончить в Риме университет, стать прекрасным журналистом и переводчиком, выйти замуж и родить сына.

Увы, семейная ее жизнь сложилась весь­ма неудачно. Когда Луче уже не могла ходить на костылях, а передвигалась и по комнате лишь в инвалидной коляске, муж стал донимать ее разговорами о ее физи­ческой ущербности.

Вскоре они развелись. Женщина воли не железной даже, а стальной, Луче выдержала и это тяжкое испытание. Продолжила борьбу за права инвалидов, печатала статьи в римских газетах и журналах, а главное — написала книгу воспоминаний «Отклонение». Книгу переиздали в Италии уже 12 раз, она опубликована почти во всех странах Западной Европы, в Японии и Америке, но не в России.

Еше в 1974 году я предложил издатель­ству «Прогресс» перевести ее на русский язык и познакомить с ней широкого совет­ского читателя. Бдительный редактор ответил решитель­ным «нет». Доводы были иными, чем при отказе печатать книгу Примо Леви «Чело­век ли это», однако почти схожими.

По его словам, в книге — он прочел ее на французском языке — нацисты, конеч­но, предстают хладнокровными убийцами. Только ведь и сами узники выглядят часто жалкими, безвольными существами, неспо­собными противостоять хоть как-то своим мучителям.

— Но была же в рабочем лагере и заба­стовка! — возразил я.
— Так это всего лишь мелкий, нехарак­терный эпизод, — парировал редактор.

Бесспорно, «Отклонение» — книга не только предельно откровенная, исповедальная, но и тяжелая, трагичная. Порой до от­чаянья. Все так. Но за таких людей, как мой друг замечательная итальянская писа­тельница Луче д'Эрамо, я испытываю глу­бокое чувство гордости.

(Продолжение следует)