Cегодня – вне дат и мировых событий - хочу познакомить вас с галахическим евреем, русским поэтом, прозаиком и критиком Владиславом Фелициановичем Ходасевичем – личностью неоднозначной, нелюбимой многими, но познавшей и любовь разных женщин, и дружбу с Горьким, и жалость к России, перешедшую в нелюбовь...

Москвич по рождению, он появился на свет 28 мая 1886 года в смешаной польско-еврейской семье. Его отец, Фелициан Ходасевич, из обедневшей дворянской семьи, приходился дальним родственником Адаму Мицкевичу. Мать, Софья Брафман, - дочь еврейского публициста Якова Брафмана, который в возрасте 34 лет принял православие и стал преподавать иврит в духовной семинарии в Минске, а затем служил в Вильно и в Петербурге цензором книг на иврите и идиш.

Отец будущего поэта мечтал быть художником, а стал фотографом и даже фотографировал семью Толстого. Мать, с детства воспитывавшаяся в польской семье, выросла ревностной католичкой и учила маленького Владю читать по-польски «Отче наш», «Богородицу» и «Верую». Она же привила ребенку любовь к поэзии. Но поэтом он быть не собирался, в детстве больше увлекался балетом, чем поэзией.

Тем не менее, его первые сознательные литературные интересы проявились в шестом классе Третьей московской классической гимназии – Владя не мог оторваться от стихов Пушкина, Баратынского, Фета. Первые стихи, по его  собственному признанию - «ужасно плохие», в печати появились в 1904-1905 годах.

В. Ходасевич. Рис. Ю. Анненкова

По окончании гимназии он поступил сначала на юридический факультет Московского университета, затем - на историко-филологический. Первые книги стихотворений - "Молодость" (1908) и "Счастливый домик" (1914) - были доброжелательно встречены читателями и критикой. Ясность стиха, чистота языка, точность в передаче мысли выделили Ходасевича из ряда новых поэтических имен и определили его особое место в русской поэзии.

В 1914 году была опубликована его первая литературоведческая работа - "Первый шаг Пушкина", открывшая целую серию его же "Пушкинианы". Исследованием жизни и творчества великого русского поэта Ходасевич занимался всю жизнь. 

В 1917 году Ходасевич с восторгом принял Февральскую революцию и поначалу согласился сотрудничать с большевиками после Октябрьской революции. В 1920 году вышел его сборник «Путём зерна» с одноименным заглавным стихотворением, в котором были такие строки о 1917 годе: «И ты, моя страна, и ты, её народ, // Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год». Эта книга  выдвинула автора в ряд наиболее значительных поэтов своего времени.

Стиль Ходасевича связан со стилем Пушкина. Но классицизм его — вторичного порядка, ибо родился не в пушкинскую эпоху и не в пушкинском мире. Ходасевич вышел из символизма. А к классицизму он пробился через все символические туманы, не говоря уже о советской эпохе. Все это объясняет техническое его пристрастие к «прозе в жизни и в стихах», как противовесу зыбкости и неточности поэтических «красот» тех времён.

И каждый стих гоня сквозь прозу,
Вывихивая каждую строку,
Привил-таки классическую розу
К советскому дичку.

В первые послереволюционные годы Ходасевич служил в Театрально-музыкальной секции Моссовета и в Театральном отделе Наркомпроса, читал в Пролеткульте лекции о Пушкине и создавал писательскую Книжную лавку.

Все болезни, копившиеся в нем с 1916 года - глаза, зубы, туберкулез позвоночника - обострились в 1920 году. В том же году большевики хотели сделать то, что не сделали четыре года назад царские чиновники – призвать его на военную службу. Его надо было бы положить в госпиталь, а они нашли его "годным к строевой". Поэт от истощения еле-еле передвигал ноги, а военная комиссия посчитала, что 34-летний болезненный призывник вполне может защищать «социалистическое Отечество».

К счастью, помог Горький, велел написать письмо Ленину, которое сам и отвез в Кремль. Для проформы Ходасевича освидетельствовали еще раз и, наконец, отстали от него. Но осенью силы окончательно пришли в упадок, он был на грани отчаянья. «Ушли» стихи, он искал любую литературную работу и не мог найти - бился о белокаменную лбом, но Москва была к нему безучастна и равнодушна.

Обращаться было некуда и не к кому, кроме Горького. Тот, любивший в Ходасевиче не только поэта, но и человека, откликнулся и пригласил в Петроград, обещал помочь с работой и жильем. В декабре отвыкший от комфорта Ходасевич в международном вагоне, с командировочным удостоверением от издательства «Всемирная литература», подписанным самим Горьким, вместе с семьей приехал в северную столицу. Но и там не заладилось...

Четвертая его книга - "Тяжелая лира" – оказалась последней, изданной в России.
22 июня 1922 года Ходасевич вместе со своей молодой женой,  поэтессой Ниной Берберовой покинул Россию и через Ригу попал в Берлин. В течение некоторого времени жил у Максима  Горького в Сорренто. Однако в 1925 г. решительно разошелся с ним и уехал в Париж. В 1927 г. Ходасевич издал свою последнюю поэтическую книгу «Собрание стихов», в которую вошел и цикл «Европейская ночь».

Ходасевич — автор романа «Державин» (1931), сборника статей «О Пушкине» (1937) и книги воспоминаний «Некрополь» (1939; в том числе главы об историке русской литературы М. Гершензоне, поэте С. Киссине. Кстати, «Некрополь» критики считают и поныне одной из лучших мемуарных книг в русской литературе прошлого века. 

Приняв окончательное решение не возвращаться в Россию, Ходасевич понял, что его прежние иллюзии в отношении большевиков и «строительства новой жизни» кончились. Он резко выступил не только против призыва парижской журналистки Екатерины Кусковой к терпимости и сотрудничеству с советской властью, но и напрочь отверг саму идею возвращения на родину, которая живо обсуждалась в эмигрантских кругах. «Россию, - писал он, - мы любим и без наставлений Кусковой, а большевиков любить нельзя». И продолжал: «Помочь русскому народу, работая с большевиками, нельзя, ибо они сами «работают» ему во вред. Всякое сотрудничество с советской властью – по существу направлено ПРОТИВ русского народа. Всякая поддержка большевиков есть поддержка мучителей этого народа».

Еще в 1923 году Ходасевич понял, что ждать от людей, желающих сделать политическую и социальную революцию без революции духа, - нечего. Он ждал - по глупости, теперь поумнел и в 26-м пытался предостеречь других от еще более глупых глупостей – возвращение в лучшем случае грозило лагерем.

Он выбирал между молотом и наковальней и выбрал – судьбу эмигранта. После этого с Советской Россией все было кончено. На родине о нем уже давно писали гадости, называли «вчерашним прихлебателем покойного Дома искусств, бывшим лектором для литературных кружков, ныне певцом реакции и самодержавия», в типично советском подзаборном духе обзывали «черносотенцем и негодяем», ругали «мистиком и индивидуалистом».

Но и во Франции он чувствовал себя не лучше – в эмигрантской среде был скорее парией, отверженным, изгоем, нежели своим. Всегда исповедывал пушкинское: «Ты - царь. Живи один». Мало с кем дружил, но почти ни с кем и не ссорился. Житейски ему хватало Нины, неожиданно возник «литературный флирт» с Зинаидой Гиппиус, высоко ценившей его как поэта, но вскоре и он сошел на нет.

Его общественная и литературная позиция вызывала резкую критику и «справа» и «слева», он фактически лишился работы, а значит и средств к существованию, потому что не устраивал никаких платных вечеров, не получал никаких пособий от иностранных правительств и не пользовался помощью фондов, помогавшим русским беженцам.

Положение Ходасевича в эмиграции действительно было тяжёлым - особенно после того, как в 1926 году он прекратил печататься в газете «Последние новости». На страницах эмигрантских изданий Ходасевич, в частности, вёл полемику с Георгием Адамовичем. В то же время, как считает Евгений Евтушенко, Ходасевич вряд ли бы уцелел, если бы не эмигрировал, хотя, конечно, были редкие исключения - Ахматова, Пастернак. В Париже он стал одним из главных литературных законодателей. Его критического пера боялись. Он бывал безжалостным, он мог быть и благодарным - например, в своих взаимоотношениях с Горьким. К Маяковскому он оставался  жесток даже после самоубийства последнего...

В России ХХ века трудно найти поэта, который бы так трезво, так брезгливо, с таким отвращением взирал на мир и так строго следовал в нем своим собственным законам - и литературным, и нравственным. «Я считаюсь злым критиком, - говорил Ходасевич. - А вот недавно произвёл я „подсчёт совести“, как перед исповедью… Да, многих бранил. Но из тех, кого бранил, ни из одного ничего путного не вышло».

Чаще всего к Ходасевичу применяли эпитет «желчный». Максим Горький в частных беседах и письмах говорил, что именно злость — основа его поэтического дара. Все мемуаристы писали о его жёлтом лице. Он и умирал - в нищенской больнице, в раскалённой солнцем стеклянной клетке, едва завешанной простынями, - от рака печени, мучаясь непрестанными болями. За два дня до смерти он сказал Нине Берберовой: «Только тот мне брат, только того могу я признать человеком, кто, как я, мучился на этой койке».

В этой реплике весь Ходасевич. Но, возможно, все казавшееся в нем терпким, даже жёстким, было только его литературным оружием, кованой бронёй, с которой он настоящую литературу защищал в непрерывных боях. Желчности и злобы в его душе неизмеримо меньше, чем страдания и жажды сострадания.

Стихи, написанные им в эмиграции, чисты и прозрачны, как ключевая вода, они дышали мудростью и всеведением, и оттого немного горчили. Биография Державина читалась как классический роман-судьба, «Некрополь» воспринимался как прощание с веком, эпохой, самим собой…

Нина Берберова ушла от него в апреле 32-го. Сварила на три дня борщ, перештопала все носки, взяла чемодан с одеждой, ящик для бумаг и ушла. Она больше не могла выносить совместное существование. На улице ее ждал автомобиль. Нина обернулась, посмотрела вверх - он стоял, как распятый, в проеме окна на 4-м этаже и безмолвно смотрел, как она уезжает.

Через год, в 33-м, в «Возрождении», в статье «Литература в изгнании» Ходасевич обобщил: «Судьба русского писателя – гибнуть. Гибель подстерегает их и на той чужбине, где мечтали они укрыться от гибели». Но в его частную судьбу вмешался случай. С Ольгой Марголиной и он, и Нина были знакомы уже несколько лет. Ей было около сорока, она никогда не была замужем, жила с сестрой. Родом из богатой еврейской семьи ювелиров, в революцию потерявшей всё свое богатство, в Париже Ольга зарабатывала на жизнь вязанием шапочек. Когда Нина Берберова ушла от него, Оля стала заходить чаще, помогала справляться с бытом и однажды осталась навсегда – четвертая и последняя жена поэта.

Кстати, о женах. Первая из них, Марина Рындина, ушла от Ходасевича к поэту и искусствоведу, издателю журнала «Аполлон» Сергею Маковскому, а затем оба уехали в эмиграцию. Умерла в 1973 году. Вторая - Анна Чулкова - прожила трудную жизнь в Советской России. Ходасевич, как и чем мог, помогал ей из-за границы. Она скончалась в Москве в 1964 году, успев закончить «Воспоминания о В. Ф. Ходасевиче». Нина Берберова, третья жена, в эмиграции стала писать прозу, а уйдя от Ходасевича, во второй раз вышла замуж за художника Николая Макеева, в 1950 году уехала из Франции в США, преподавала русский язык и литературу в Йельском и Принстонском университетах. Она - автор одной из лучших автобиографических книг ХХ столетия «Курсив мой». Незадолго до смерти посетила Советский Союз. Умерла в 1993 году.

Ольга Марголина пережила мужа на три года. После смерти Ходасевича она перешла в православие. Когда немцы взяли Париж, они обязали всех евреев носить на груди желтую звезду. Ольга прошла регистрацию и стала ходить со звездой Давида. Вскоре ее арестовали. Нина Берберова пыталась спасти Ольгу, доказывая немецкому чиновнику, что Ольга - христианка. Но для нацистов главной была не вера, а раса, и ее отправили в Освенцим (Аушвиц), где Марголина и погибла в 1942 году.

С Ольгой Ходасевич прожил всего лишь шесть лет. В конце января 1939 года он вновь тяжело заболел. Полгода боролся с болезнью, но на сей раз она оказалась сильнее его.

Он был готов к смерти. Когда его привезли в больницу, он сказал навестившей его Нине, что если операция не удастся, это тоже будет отдых. Увы, во время операции врачи поняли, что уже поздно, рак оказался запущенным и неоперабельным. Изможденного, ослабшего и обессиленного Ходасевича вернули в палату. Хирург шепнул близким - жить ему остается не больше суток. Обезумевшая от горя Ольга пыталась скрыть слезы – она ничем не могла помочь. Вечером 13 июня ему стало плохо, последняя европейская ночь накрыла его с головой, он прикрыл глаза и начал проваливаться в бездну. Пространство исчезло, время превратилось в вечность и перестало существовать, он неожиданно застонал – через несколько минут всё было кончено.

Наполовину поляк, наполовину еврей, русский поэт Владислав Ходасевич, не приходя в сознание, умер в Париже в 6 часов утра, в среду 14 июня 1939 года.

Сегодня мы знаем: Владислав Ходасевич, несмотря на свое православие, был тесно связан с евреями на протяжении всей жизни. Ближайшим другом его юности и литературным соратником был уже упоминавшийся С. Киссин (Муни). Первые два издания сборника «Путем зерна» выходили с посвящением «Памяти Самуила Киссина». Ходасевич поддерживал тесные дружеские отношения и с М. Гершензоном, Раисой Блох, Софией Парнок, А. Эфросом, А. Соболем и др.

Впоследствии Ходасевич вспоминал об этом времени: «Люблю сионистов: это одни из самых безудержных мечтателей, каких я знаю. Тогда, окрыленные надеждой и еще не изведавшие готовящихся разочарований, они были особенно милы». В 1931 г. Ходасевич защищал сионистское строительство в Эрец Исраэль от большевистских упреков, отразившихся в стихотворении И. Сельвинского «От Палестины до Биробиджана», а обреченный на исчезновение патриархальный уклад местечка — от иронии в рассказах И. Иткинда.

В литературной критике Ходасевич часто обращался к творчеству еврейских литераторов, писавших как по-русски, так и на иврите (например, его статья о Ш. Черниховском, «Еврейская трибуна», № 13, 1924; первоначально это был доклад, прочитанный в мае 1924 г. в Берлине, в Союзе русских евреев в Германии; в статье попытка поставить вопрос о «душе современного еврея, с ее борьбою традиций и новшеств, с ее зовами древности и заботами сегодняшнего дня»). В этом плане интересны короткий, но проникновенный очерк Ходасевича «Бялик» (1934), написанный на смерть Х. -Н. Бялика, и обстоятельная статья «С. Юшкевич» (1927).

Кстати, еврейские и библейские (ветхозаветные) мотивы и образы встречаются, хотя и нечасто, в поэзии Ходасевича: «Слезы Рахили» (1917), «Встаю расслабленный с постели» (1923), «Моисей» (опубликовано в 1989 г.).

В своей обширной переводческой практике он часто обращался к творчеству еврейских поэтов. Ходасевич совместно с Л. Яффе редактировал книгу «Еврейская антология. Сборник молодой еврейской поэзии» (Москва, издательство «Сафрут», 1918; Берлин, 1923), куда вошли его переводы с иврита.

Особенно высоко ценил Ходасевич поэзию Шауля Черниховского. Влияние выдающегося еврейского поэта прослеживается в оригинальном произведении Ходасевича «На пасхе» (1918), представляющем собой фрагмент незаконченной повести в стихах.

В свою очередь, Шауль Черниховский написал о Ходасевиче: «Он,  однако,  не  знал ни одного языка, кроме русского. И тут мы сталкиваемся с чрезвычайно интересным явлением. Его  отец  был  поляком,  мать - из еврейской семьи. Мне не известно, насколько  хорош был их русский и насколько верно они выговаривали слова, но от  Ходасевича  я  знаю,  что его бабушка  изъяснялась по-русски примерно так: "Закрывай  фэнстер"...
\
С его смертью мы, евреи, потеряли дорогую душу, близкую нам издалека, - одного  из праведников мира, любителя древнееврейского языка, любителя нашей литературы, от древних ее образцов до новых.

В предисловии к своей книге "Из еврейских поэтов" он пишет: "Мне случилось  перевести довольно много  стихов  для так называемых "инородческих" сборников: еврейских, армянских, латышских, финских. Творчество  поэтов, пишущих в настоящее время на древнееврейском языке, оказалось для меня наиболее ценным и близким".

И он это доказал. Он переводил из Бялика  ("Предводителю хора"), Фришмана,  Фихмана,  Шнеура,  Шимоновича  и  Авраама  Бен-Ицхака. Из моего перевел  идиллии: "Завет  Авраама", "В знойный день", "Вареники", "Свадьба
Эльки" - и еще».

Наш Черниховский назвал «не нашего» Ходасевича праведником мира, любителем  древнееврейского языка и нашей литературы - от древних ее образцов до новых. А много ли среди «наших», сегодняшних  евреев, таких праведников?