Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
19 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Самый нежный Грубиян
Лев Фрухтман, Лод

Мне звонят, как специалисту по литературе идиш и спрашивают, знаю ли я такого  поэта Матвея Грубияна. Все равно, что спросили бы, знаю ли я Пушкина? Да я читал Матвея (Мотла) Грубияна в подлиннике, как и Пушкина!

Так что я знал не просто «такого» еврейского поэта, а можно сказать, «золотого»,
оригинальнейшего, глубоко национального поэта, виртуозно владевшего языком идиш. Мы познакомились с ним в писательском клубе в том незабываемом 1967 году, когда даже незнакомые между собой евреи, глядя доверчиво в глаза, понимали, что есть о чем поговорить. Конечно, о Шестидневной войне и о победе Израиля.

Вероятно, это было осенью 67-го. Мы с шли с Овсеем Дризом по фойе клуба, как вдруг Овсей Овсеич говорит: «От, осте нох а идишер дихтер!» («Вот тебе еще один еврейский поэт!»). Мы подошли к скромно сидевшему человеку в сером свитере и пиджаке, с ранней проседью в волосах и на висках, с большими серыми глазами. «Матвей Михайлович, - сухо отрекомендовался он, - Вос эрт зих, Шике? («Что слышно?», - обратился он к Дризу.

- Что ты спрашиваешь, елд, ты же знаешь, что слышно! «Гром победы, раздавайся!»... – ответил Дриз, озираясь по сторонам.

– Эр из а гройсэр грубиян! – пояснил мне вдруг Дриз. («Он большой грубиян»).
- В каком смысле? – не понял я поначалу, зная, что Дриз без шутки не жил.
- В самом прямом: он большой еврейский поэт Грубиян. Мотл Грубиян.
- Минуточку, - полез я в свою сумку и вытащил небольшую книжонку стихов под названием «Лодка и течение». Сверху было напечатано имя автора: Матвей Грубиян. Я купил эту книжечку месяца два назад и носил с собой, читая то в метро, то в электричке. Я жил тогда за городом, в Химках, под Москвой.

Когда Матвей Михалыч увидел у меня в руках свою книжку, он сразу просветлел. Стал «нежным». Глаза его повлажнели: «Зейст, зейст, Шике! («Видишь, Шике!») Есть еще еврейская молодежь!». Ему было очень приятно, что его читают, что книжка быстро разошлась. И что это видит сам Дриз, чьи детские книжки расходились миллионными тиражами (с лирикой и эпикой было сложнее!).

Он быстренько подписал мне книжку, ласково потрепал по спине, и мы пошли в так называемый «пестрый»  буфет, где пили кофе с коньяком, и оба - и Овсей, и  Мотл Грубиян - читали стихи. Грубияну все не верилось, что я знаю идиш, и он все время, прерывая чтение, переспрашивал:

- Ты понял, о чем тут речь, ч т о  это за стихи? «Вос штект ин а фидл»,
как говорил Ицик-Лейбуш Перец. («Что скрыто в скрипке?», известное выражение  еврейского классика). Потом это часто повторялось: Грубиян боялся быть непонятым, и мне приходилось тут же переводить прозой смысл его стиха. Это его трогало.

Он, бывший зэк, много переживший (о чем я узнал много позже), имевший узкий круг друзей, проникся ко мне доверием. Но я и не думал тогда, что буду его переводить. В сборнике «Лодка и течение» (изд-ва «Советский писатель») в числе переводчиков были Лев Озеров, Е. Евтушенко, Юнна Мориц, Ярослав Смеляков. Тут, как говорится, не «протиснуться». И еврейские поэты, молча страдая от неминуемых искажений при переводе их стихов  с подстрочника, соглашались и с редактором, и с именитым поэтом, и с собственным реноме. Ну как же, вот меня сама Новелла Матвеева переводит. Или «Женя» - понятно, Евтушенко. Да, или заполучить в переводчики Бориса Абрамовича Слуцкого! Сам Слуцкий себя переводчиком не считал, уверенно кивал на Давида Самойлова, на Вильгельма Левика, на Иосифа Бродского: «Бродский -  исключительно талантливый переводчик» (слышал сам из уст его – Л.Ф.)…

Сам Грубиян своих переводчиков любил. На Смелякова молился. В связи с чем возник литературный анекдот. А, возможно, быль. Встречаются, дескать, Ярослав Смеляков и Матвей Грубиян в писательском клубе. Оба слегка «подшофе», и Ярослав Васильевич говорит другу: «Матвей, ты настоящий еврейский Смеляков!». Грубиян, польщенный,  отвечает ему: «А ты, Ярослав, настоящий русский Грубиян!».

*  *  *

Но постепенно, через полгода после знакомства, через год, стал наезжать к нему на Вернадского, хочешь-не хочешь попадал в застолья, бывал собутыльником, познакомился у него с замечательным поэтом Семеном Сориным, тоже переводившим Грубияна и написавшим про себя эпиграмму: «И без Семена Сорина в поэзии насорено» (храню о нем теплую память!). Остроумец был, и пил.

Однажды после обильного застолья (я предупредительно пил мало) все разошлись, мы с Матвеем Михалычем пьем крепкий чай с кихелэх, приходит с работы (из Театра им. Пушкина) жена поэта Хана Абрамовна Блущинская, редкой красоты и ума женщина, удивленно смотрит на меня и на мужа:
- Мотл, впервые вижу у тебя приличного человека!? Так вы уже чай пьете?
(Прошу у читателей прощения за похвалы «себе». Но так было! Без этого не было бы дружбы моей с поэтом Грубияном, о котором пишу скупо. Прошло ведь почти четыре десятилетия. Жизнь прошла).

Хана, не любившая собутыльников мужа, понимая, что все-таки это лучше, чем пить в одиночку, терпела их, поскольку поэту нужно было общение, нужно было выговориться, выдохнуть из себя всю горечь пережитых страданий в прошлом: война, тяжелое ранение, потеря семьи в Минском гетто, потом Лубянка, потом приговор «десять лет ИТЛ», СибЛАГ, дружба со Львом Гумилевым, потом полное неведение будущей жизни при возвращении в 1956  году из лагерей … в еврейскую литературу, что казалось чудесным сном. И всё заново: любовь к Хане, создание новой семьи, кипучее развитие при «оттепели» еврейской литературной жизни, «глоток свободы» при полном тоталитарном зажиме еврейской национальной самодеятельности. Где взять столько сердца?.. Сердца-то как раз и не хватило. Как говорят в Израиле: «питом бэ эмца а-хаим» («вдруг посреди жизни»), Матвей (Мотл)  Грубиян умер от инфаркта 9 февраля 1972 года, в возрасте 63 лет. И за год до него умер Овсей Дриз. А еще раньше - Моисей Тейф.

Свежая волна еврейских «шестидесятников» уходила в песок. Река мелела.

Вскоре после похорон Хана Абрамовна передала мне рукопись последнего
стихотворения  Грубияна: без названия, которое я быстро перевел, но опубликовать   
в условиях советского режима не мог. Подборка моих переводов Грубияна истлела в «Литературной газете», где и Гулиа, и Хакимов ничего не решали без Чака (А.Чаковского – гл. редактора «ЛГ» - Л.Ф.).

Вот мой перевод «Последнего стихотворения», датированного 8 февраля 1972 года:

Вот жизнь пошла! Боль не превозмочь.
Кислородные подушки
мне носят всю ночь.
Но я еще жив, жизнелюбы! –
Что-то шепчут еще мои губы.
Вену ищет игла, чуть дрожат ресницы,
А пред глазами мелькают белые птицы.
Врач говорит, буду жить, еще не пора…
Едва не кричу:
Не знаю, буду ли, но хочу! –
Не нравится мне эта игра.
Ты придешь – а я онемел,
Все мелодии, которые пел,
Все строки мои застынут по углам,
И ты прочтешь по моим глазам:
Поэзия людям еще открывается?..
И сердце мое в этот миг
разрывается…

Хана Абрамовна была потрясена, что он написал это за сутки до смерти!

Через пару лет, собирая свою первую книгу стихов «Движенье» (которая лет семь пролежала  без движенья в издательстве «Советский писатель»!), я включил   в нее и несколько переводов из Матвея Грубияна. А также стихи, ему посвященные, в которых  отражены любимые поэтические образы поэта:    

ДЕРЕВО
                            
                            Памяти Матвея Грубияна

Это дерево любили.
Это дерево росло.
Это дерево срубили.
Или молнией снесло?

Только пень один чернеет, и густеет тишина.
Вечереет, вечереет. И взошла уже луна.

И под лунным этим светом
Вновь влюбленные стоят:
Муза юная поэта
И молоденький солдат.

Муза юная поэта и молоденький солдат
Очень тихо, очень тихо по-еврейски говорят.

Дерево их понимает
И расстаться не дает,
И ветвями обнимает
Всю-то ночку напролет.

И дрожит на небе алом,
Весь зарею налитой,
Нарисованный Шагалом
Тонкий листик золотой.

Октябрь 1974, Москва
(Из моего сборника «Заповедь»,1999, Тель-Авив)

*   *   * 

Немногим известно, что в Израиле, в городе Афула, живет падчерица Матвея Грубияна – дочь Ханы Блущинской Лора (Лариса) Певзнер. Лет десять назад она сумела организовать интересный вечер, посвященный 90-летию со дня рождения поэта - любимого ею отчима.

Концерт проходил в одном из городских матнасов Петах-Тиквы. Там прозвучала литературно-художественная композиция о жизни и творчестве поэта, выступили с воспоминаниями и стихами М. Грубияна еврейский поэт Александр Белоусов (ныне покойный), сама Лора Певзнер и автор этого очерка. Лора хранит бесценный
архив поэта, письма, фотографии – всё, что удалось сохранить и вывезти в Израиль в начале алии 1990-х гг. Два месяца назад Лора Певзнер прислала по моей просьбе свои воспоминания о Матвее Грубияне, которые я адресую читателям «МЗ», желающим знать подробности жизни талантливого еврейского поэта.

Воспоминания о Матвее Грубияне

Лора Певзнер-Грубиян, Афула

Я хочу рассказать о еврейском поэте Матвее Михай ловиче Грубияне, моем отчиме, которого знала с 15 лет, когда он женился на моей маме, еврейской актрисе Хане Блущинской.

Он родился 12 июня 1909 года на Украине, в местечке Соколивка, в семье учителя  (меламеда). Еще подростком начал работать, рано ушел из дому, уехал в Минск. Работал на простых работах, писал стихи и, идя как бы по стопам отца, поступил в Минский пединститут, который окончил в 1938 году. В начале 1930-х, на волне расцвета еврейской пролетарской культуры, появляются первые стихи Грубияна, а в 1935 выходит его первая стихотворная книга «Фун келер аф дер зун» («Из подвала к солнцу») на идиш. Незадолго до войны, в 1940 году, вышла книга «Лирика» (тоже на  идиш).

С началом войны в 1941 году Грубиян ушел на фронт добровольцем. Вся семья поэта, в том числе первая жена и сын, погибли в Минском гетто. После страшной войны, с тяжелым ранением в ногу, Матвей вернулся в Москву, где жил и работал вплоть до ареста. Окончив Литиститут, он стал ответственным  редактором Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) и его печатного органа – газеты «Эйникайт» («Единение»). Его арестовали именно в помещении ЕАК в начале 1949 года и увезли на долгих шесть лет. Обвинение был тогда стандартным: «американский шпион» (известная статья 58-я КР – «контрреволюционная деятельность», заключавшаяся в том, что он печатал стихи и очерки в газете «Эйникайт» - прим. Л.Ф.)  

Сначала, как рассказывал нам с мамой Матвей, была Лубянка, потом студеное Заполярье – печально известная Инта. В лагере Грубиян ухитрялся тайком писать стихи. Один из зэков выстругал ему палку, полую внутри, в которую Мотл прятал все им написанное на клочках бумаги.

Когда Матвей вернулся из лагеря в конце 1955 года и  женился на моей маме, Хане Абрамовне, она, не жалея сил, не только выхаживала его, но и переписала все
его сохранившиеся «записочки» в три записные книжки. Когда в 1977 году известная еврейская певица Марина Гордон, мамина подруга, уезжала в Америку на ПМЖ, мы передали с ней эти три рукописных тетради в американский журнал «Идише культур» («Еврейская культура», под редакцией Иче Гольдберга), где они изредка печатались.  В 1956 году Матвей Грубиян был реабилитирован и восстановлен во всех правах, вновь принят в Союз писателей, членом которого состоял с 1939 года.

После всех этих дел Матвей приехал в Минск к моей маме, бывшей актрисе Минского ГОСЕТа, с которой был знаком уже давно (отец наш погиб в первый же год войны, и мама, еще молодая женщина, вдовствовала). Первый раз я увидела поэта в конце 1955 года, он показался мне пожилым человеком (а было-то ему всего 46 лет), бедно одетым, бледным, худым. Мы сидели, бывало, целыми днями, а порой и ночами, и он без конца рассказывал нам об ужасах своей лагерной жизни. Мы все плакали, и Матвей не стеснялся своих слез. Мне, 15-летней девочке, все это было неведомо, мама никогда мне об этом не рассказывала. Матвей и мама очень полюбили друг друга, и в 1956 году он забрал нас в Москву, где они и расписались.

Жили в малюсенькой 8-метровой комнатке на улице Новокузнецкой, зато в центре Москвы. В комнате стоял письменный стол, диван, небольшой шкаф, мне на ночь ставили раскладушку… Но Матвей был счастлив, что он на свободе, с любимой женой. Невзирая на нехватку денег, радовался всему, как ребенок. Он был очень непосредственным, искренним человеком. С ним всегда было интересно. А когда он начинал читать стихи, должно было быть тихо-тихо, чтобы никто ему не мешал. Это было святое дело. Он весь преображался, глаза блестели, он был весь во власти своей Поэзии. Это я запомнила хорошо, на всю жизнь, так как он довольно часто читал нам стихи и как бы погружался в другой мир.

В доме у нас бывало много интересных людей - поэтов, актеров, переводчиков… Осталось в памяти и то, как он работал с переводчиками над своими стихами. Он сражался буквально за каждое слово, ведь у любого поэта есть свое виденье мира, свое мироощущение, и он привносит это в свой перевод, часто искажая мысль автора. Мотя (так я его называла дома) часто работал при мне, перепечатывал свои стихи на еврейской машинке, потом диктовал мне подстрочные переводы, я также перепечатывала их на русской машинке. Потом мы все втроем прочитывали
подстрочники, Мотя много вносил поправок на ходу, переживал, злился на
себя. А когда все получалось хорошо, был счастлив и благодарил меня за помощь.

Ко мне он относился хорошо, как к родной дочери, нежно и заботливо. Я до сих
пор не могу этого забыть. Когда я вышла замуж, он так же тепло относился к мужу моему Давиду Певзнеру, з”л.. Они просто были друзьями. Обожал и внучку свою Наташеньку, мою дочь. Что сказать, благодаря Моте я попала в мир «больших» известных людей, познакомилась со многими еврейскими и русскими поэтами, которые часто бывали в нашем доме. У нас бывали Ярослав Смеляков, Михаил Светлов, Евг. Евтушенко, Виктор Боков, Юнна Мориц, Лев Гумилев, с которым он сидел в одной камере.

Много стихов Матвей посвятил моей маме. Когда она, бывало, уезжала с театром на гастроли, он через пару дней ехал за ней вслед. Не мог быть один. Такая была любовь.

Матвей Михайлович Грубиян похоронен на Востряковском кладбище в Москве. На могиле высится большой красивый памятник: бюст поэта на высоком постаменте – работа выполнена безвозмездно ленинградским скульптором Леонидом Криворуцким. В дни годовщин памятник утопал в цветах!

Да будет светла память еврейского поэта, дорогого мне человека!

1 марта 2009 года, Афула
(Литературная редакция Льва Фрухтмана)

Стихи Матвея Грубияна
в переводах Льва Фрухтмана

НОВОГОДЬЕ
(Из лагерных стихов)

Спичка стоит миллион.
А человек, в коем душа, -
Не стоит ломаного гроша.
И кругом решетки и стены,
И горя глухие отметины…
На дверях – замок,
И я под замком
Встречаю вторую половину
Двадцатого столетия.

                                         1957 г.

НАШ САД
(Отрывок)

Осенний сад весь отражен в окне…
Облетают листья. Ты права:
Без стихов душа моя мертва,
Со стихами – очень горько мне.

Но лишь себя я погублю сперва,
Чтоб не снились сердцу волчьи сны.
Голубые очи – у весны,
А у осени – золотая голова.

ЗВЕЗДА
                                              Хане

Меж ясным моим житьем
И темным небытием,
Прежде, чем я уйду,
Хочу отыскать звезду.
Чтоб красота ее
Заслонила небытие,
Прежде чем я уйду…
Меж нынешним днем
И вечным небытием
Звезда моя не видна,
И только сверкают слезы
Искорками вина.
Когда я уйду, и встанут
Надо мною звезды в тиши,
Пусть эти слезы станут
Песней твоей души.

В ГЕТТО, У ОГНЯ...

У огня сидели и варили
Евреи в ведре Луну. А Луна -
С пшеном и водою плескалась она.
Кругом опасность и смерть,
Что можно сойти с ума,
И даже Луну варить – не сметь!
Иначе расстрел и тюрьма.
Расплескали Луну, и за это
Зарыли евреев в святую землю гетто.

ЛИКИ    ШАГАЛА

Сидит еврей на трубе
И пьет, будто жизнь сладка,
Из блюдца цикорий.
Толстуха продает с лотка
Огурцы зеленые
С тьмой всяких историй,
Глаза утирая концом платка.

Моэль на лестнице висит
Вниз головой,
Делая младенцу обрезание.
Над домами, кривыми и ветхими,
Как из древнего сказания,
Ранний брезжит восход,
И звезды вокруг Луны
Водят еще хоровод.

И бледнолицая невеста
Под крики «Мазлтов!»
Несет удивленно
В руках букет цветов.
А жених ее с неба уже заранее
Летит с поцелуем - долгим,
Как еврейское изгнание, -
Фалды его смокинга
По ветру развеваются,
А события дальше
Так развиваются.

На улице Банной пожар –
И все глядят,
Как с крыши Нохум-Сендера
Искры летят.
А водовоз сидит на бочке,
От страшного хохота
Едва не помирая,
Держится за бока:
«Что за странная река?» -
Сколько воды ни черпает -
Она не убывает…
А посреди базара
Сам Марк Шагал
На белую козочку
Курочку-рябу меняет,
В то время, как теща его
На кочерге летает…

Куда ж ты, местечко мое, улетело?..
Пеплом  каким тебя заметало?..
И сквозь годы
Тебя увидал я глазами Шагала,
Но как далеко ты!..
Как далеко!

Москва, 1960-е

От редакции «МЗ». В ближайших номерах мы продолжим публикацию материалов, посвященных 100-летию со дня рождения Мотла Грубияна. Вас ждет встреча с блестящей переводчицей его стихов Юнной Мориц.

Количество обращений к статье - 2981
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com