Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Корни и крона
Семейные свитки
Рахель Лихт, Ришон ле-Цион

(Продолжение. Начало в №№ 205-208)

Книга Фейги*

1. Левуся
У Левии, как и у многих выходцев из бывшего СССР, сохранился не искоренившийся за долгие годы жизни в Израиле русский акцент.
- Место рождения? – спрашивали ее порой в присутственных местах Израиля.
- Тель-Авив.
Услышав ответ, секретарши скептически поджимали губы и объясняли непонятливой женщине, что их не интересует место ее жительства, их интересует место ее рождения.
-Тель-Авив, - привычно повторяла Левуся, не вдаваясь в подробности.
А подробности того заслуживают.


Фейга, Кременец, 6 апреля 1914 г., справа – она же в сентябре 1923 года

Лето 1921 года. Студентка московского медико-педологического института Фейга Биберман проходит летнюю практику в детском санатории в Химках, под Москвой. Среди ее воспитанников - братья Шамай и Гилель. Мать малышей умерла в холодном и голодном 1920-м. Из Москвы навещать детей приезжает отец, еврейский поэт Давид Гофштейн. Фейге уже знакомы его стихи, теперь она познакомилась с их автором. Спустя два года они поженились. К тому времени Давид Гофштейн уже автор нескольких стихотворных сборников. Его поэтический язык – идиш.


Фейга и Давид Гофштейн

Маленькая потрепанная книжка в моих руках. Невзрачная сизая обложка. Пытаюсь открыть. Дедушка Шойл смеется – оказывается, эту книжку надо открывать с обратной стороны. В моих руках еврейско-русский словарь.

Хотя дальше названий букв алфавита в этой книжке я в детстве так и не продвинулась, но запомнила, что есть иврит – язык молитв, и есть идиш, про который, что только не говорили: и жаргонный, и разговорный, и живой. А вот про то, что на территории Совдепии велась война между адептами этих двух языков, я узнала сравнительно недавно.

Иврит и идиш. Два еврейских языка, которым пришлось отстаивать свое право на жизнь. Один – древний язык Библии, хотя на нем писали и художественную литературу, и педагогическую, и философские трактаты. Другой – разговорный (уличный) язык европейских евреев, естественным путем перекочевавший в литературные произведения Шолом-Алейхема, Маркиша, Квитко, Гофштейна и других еврейских писателей и поэтов.

Чтобы ответить на вопрос, что не поделили между собой те, кто владел обоими языками, и почему не смогли в еврейской литературе мирно сосуществовать оба языка, оттеняя и дополняя друг друга, неплохо было бы понять: что мешает человечеству существовать в мире?

Я на такие вопросы отвечать не берусь.

Насколько я понимаю, подспудную борьбу за право называться литературным языком идишисты вели с тех самых пор, как появились первые печатные издания на этом языке. Нет сомнения, что со временем они завоевали бы это право, как завоевывает право на жизнь любой другой язык, на котором думает и выражает свои чувства целое поколение. Но с приходом советской власти борьба за первенство приняла угрожающий идеологический характер. Естественно, что объявленный "пролетарским" языком идиш занял более выигрышное положение, чем иврит, который волей-неволей превратился в "буржуазный язык религиозных мракобесов".

Гримасы власти? Не только. Опережая власть и преданно заглядывая ей в глаза, выше всех идейное знамя "пролетарского" идиша несли родные еврейские комитеты и еврейские секции. Это они объявили язык древней цивилизации языком классового врага. Это с их легкой руки были закрыты ивритские издательства и преследовался единственный театр, ставивший свои постановки на иврите, - "Габима". Это они всерьез полагали, что один язык может быть идеологически выдержанным, а другой реакционным. Это они не простили Давиду Гофштейну подписи под меморандумом к правительству в защиту иврита и разыграли пьесу по малознакомому тогда сценарию: отлучение поэта от писательского коллектива. Заодно его вывели из состава редакции еврейского журнала "Штром".

Вместе с другими попавшими в опалу еврейскими писателями (Давид Бергельсон, Лейб Квитко, Нохем Штиф) Давид Гофштейн с женой уехал в Германию, которая в начале 20-х годов считалась одним из активных центров еврейской литературы.

2. На Земле предков
Ранней весной 1925 года из Триеста в Александрию вышел пароход, на борту которого находились туристы, плывущие в Палестину на открытие иерусалимского Еврейского университета. Среди пассажиров, которые пересели в Александрии на иерусалимский поезд, были и Гофштейны.

В Иерусалим Фейга и Давид прибыли утром, как раз в день торжественного открытия университета. Фейга не предупредила родных, и на иерусалимском вокзале супругов встречали только теплое апрельское солнце да безоблачное,   неправдоподобно высокое небо. Араб с осликом органично вписались в этот пейзаж. Араб вызвался быть проводником. Погрузив на ослика чемоданы, новоприбывшие отправились в путь по кривым иерусалимским улочкам, где история легко уживалась с чудесами.

Первое же чудо с восторженными воплями бросилось к Давиду на шею в самом начале их путешествия. Можно было бы предположить, что этот незнакомец с огненным чубом принял Давида за кого-то другого, если бы не его восклицания: "Гофштейн! Гофштейн!" Никакой ошибки не было. Просто в тот день в Иерусалиме пересеклись пути двух еврейских поэтов: только что ступившего на Святую Землю Давида Гофштейна и уже полтора года живущего там Ури Цви Гринберга.

Такова, по-видимому, сила поэтического тяготения, усиленная магнетизмом земли предков. Ури Цви Гринберг, никогда до этого не видевший Гофштейна, моментально узнал его. Недолгий обмен улыбками, восклицаниями, и у Давида с Фейгой появился замечательный проводник, с помощью которого все вместе довольно быстро добрались до дома братьев Фейги.

Замок на двери лаконично напомнил, в какой день Гофштейны приехали в Иерусалим. Братья Фейги, "халуцим" (первопроходцы), принимавшие активное участие в строительстве иерусалимского Еврейского университета, конечно, были на горе Скопус, где проходила торжественная церемония открытия. Оставив Фейгу караулить чужой замок и собственные чемоданы, Давид с Ури Цви тут же исчезли.

Поздно вечером вернулся Давид в дом родственников. Чувства переполняли его. Он в стране Израиля. Эрец-Исраэль. Эрец шелану.

Открытие иерусалимского Еврейского университета – веха в жизни еврейского народа. Но для Фейги и Давида 1925 год знаменателен и еще одним не менее важным событием. Вскоре после приезда они прошли хупу - оформили "по закону Моисея и Израиля" зарегистрированный в Москве брак.

В феврале 1926 года на свет появилась их дочь, нареченная Давидом гордым именем прародителя колена левитов - Левия.


Фейга и Левия, Тель-Авив, 1929 г.

Было много надежд и планов на будущее. Но реальная жизнь диктовала свои нелепые законы. Подходил срок окончания советской визы. Берл Каценельсон и Моше Бейлинсон, зашедшие к Гофштейнам, уговаривали поэта не уезжать. Обещали обеспечить его работой. Да и сам Гофштейн чувствовал, что прикипел к этой земле душой. Но сердце рвалось к оставленным в России сыновьям.

Решающую роль сыграло письмо отца Давида, у которого жили Шамай и Гилель. Он писал, что мальчики скучают и не понимают, почему в школе осуждающе говорят об уехавшем отце. Гофштейн принял трудное решение: возвращаться.
Неожиданно выяснилось, что родившаяся в Тель-Авиве шестинедельная Левия не имеет права на советский рай. Пришлось Давиду уезжать одному. Фейга с дочерью остались до улаживания формальностей и получения визы на ребенка. В день отъезда Давида никто из них не мог предположить, что они расстаются на долгих три года. И что потребуется обращение Фейги к тогдашнему министру иностранных дел Литвинову, чтобы разрубить этот гордиев узел.

3. Охота на ведьм
Не менее запутанный узел ожидал Фейгу по возвращении в Киев. Она вернулась весной голодного 1929 года: коллективизация, толпы обездоленных украинских крестьян, брели вдоль убогих дорог в город за хлебом. И трупы отмучившихся, тех, кому уже не угрожали ни раскулачивание, ни ссылка, ни голод. Однажды утром, выглянув из окна, Фейга увидела труп молодой крестьянки. По мертвому телу матери полз ребенок. Беззвучно. На плач нужны были силы, которых у измученного голодом ребенка не было.

Продовольственные "пайки". Унылые очереди. Этот путь страна Советов будет еще не раз проходить в разные годы своего коммунистического развития.

Трехлетняя Левия с трудом переносила трудности "абсорбции". Привыкшая к тель-авивскому солнцу, она мерзла в Киеве даже летом. Дети не понимали ее иврит. И друг за другом два детских учреждения отказались принять ребенка, говорящего на иностранном языке.


Фейга и Левия, Киев, 1930 год

"Я чувствую, что ты уже больше никогда не вернешься туда..." – в глазах девочки, обращенных к матери, стояли слезы.

Но Левуся ошиблась. Миновали еще более страшные годы и испытания, но в 1973 году она с матерью вновь поселилась в теплом Тель-Авиве. Вот только иврит был уже забыт. Пришлось учить его заново. Отсюда недоверие секретарш всех мастей, уверенных, что уроженка Тель-Авива не может говорить на иврите с тяжелым русским акцентом.

Зато как замечательно она говорила на идиш! На языке, который наверняка завоевал бы право называться литературным и без той "охоты на ведьм", которую объявили в далеком 1929 году чиновники евсекций. Они беззастенчиво цензуровали всю еврейскую литературу. Строго следили, чтобы в идиш случайно не просочились ивритские слова или цитаты из Библии. Тщательно вымарывали из всех произведений посвящения уехавшему в Палестину Бялику. Их обвинительные речи на собраниях звучали все жестче, и отлучение от писательской среды расценивалось, как политическое обвинение со всеми тяжкими последствиями.

Что мог им ответить Давид Гофштейн, кроме той фразы, которая много лет спустя прозвучала на процессе, закончившимся для него смертельным приговором. "Врагом советской власти я никогда не был..." Но для того, чтобы понять, почему он не покинул занятый петлюровцами Киев, почему не защищал советскую власть с оружием в руках, как его двоюродный брат поэт Ошер Шварцман, погибший во время войны с петлюровцами, нужно было согласиться, что существует и иная форма защиты обездоленных. Давид Гофштейн посчитал нужным заботиться о детских садах, школах и сиротах, пострадавших после петлюровских погромов. Человек дела, а не идеи, он жил болью и страданиями людей, поддерживал их веру в страну, в высший смысл и Божий промысел.

Не допусти,
Отмеряющий дни,
Чтобы напрасными
Были они.
Я не прошу
Избавленья от бед,
Платы за скорбь
И продления лет.
Лишь об одном
Я сейчас бы просил:
В вихре игры
Сокрушительных сил
Проблеску цели
Позволь промелькнуть,
Черточке смысла,
Намеку на путь.
(Давид Гофштейн. Перевод с идиш Валерия Слуцкого) **

4. "Яка людына!"
Осень 1948 года в Киеве. Самая золотая ее пора, когда уходящее лето еще заглядывает по утрам в гости к своей сопернице. Когда соперница еще не осознала свою силу и уступчиво разрешает солнечным лучам ласкать и нежить. Когда настроение, подобно погоде за окном, солнечно и благодушно.

Давид доволен погодой и собой.
Он впервые уплатил за установку баллона с газом – так ему хотелось облегчить жизнь жены.
Он купил жене самый хороший билет, "купейный". Фейга заслужила ехать с удобствами на свой первый в жизни курорт, в Цхалтубо.
Он купил жене часы. Не самые лучшие, но когда-нибудь он сможет купить ей и более дорогие, а пока что ей никак нельзя без часов.
- Ты же едешь на курорт, - говорит он. - Ты не должна опаздывать на ванны.
Он лежит на диване и читает свою недавно вышедшую книгу. У него благодушное настроение.
- Ой, какой я золотой поэт! – восклицает он.
Он отказывается от обеда. Все это позже, позже, а пока что надо воспользоваться тем, что жена еще не уехала на курорт и поработать вместе. Вместо обеда на столе хозяйничают пишущая машинка и рукописи.

Звонок в дверь. Давид стремительно бросается навстречу своей судьбе.
За дверью - трое незнакомцев. За дверью – осень.

Что ищут эти люди в чужом им доме? Почему они переворошили все вещи и с таким подозрением разглядывают книги, написанные на незнакомом им еврейском языке? Когда закончится этот день?

- Будь спокойна, - говорит Давид жене в который раз за этот день, вечер, ночь...
Был ли спокоен он сам?
Фейга вглядывалась в его мгновенно потемневшее усталое лицо. Суждено ли ей увидеть его еще раз? Еще немного, и ему бы исполнилось шестьдесят.
И вот его уводят. Голодного, так и не пообедавшего в тот день.
Плачущая домработница, крестьянка средних лет, бросилась следом с яблоком в руках. По двору разнесся ее вой. Так воют в деревне, когда из дома выносят покойника.

Утром двери всех друзей и знакомых закрылись перед Фейгой. По какому беспроволочному телеграфу разносятся дурные вести? Этого не знал никто, но на каждый новый арест реагировали мгновенно. Страх диктовал законы поведения. Скованные страхом люди порой теряли человеческий облик. Впрочем, встречались странные исключения.

Как было сказано – на улице уже давно осень. Звуки дождя навевают грустные мысли: где он, что он ест, как он спит? Стук в дверь пробуждает червячок постоянного страха. Возникнув где-то в области живота, червячок страха неумолимо ползет к сердцу, бешеным стуком отзывающимся на его приближение.

От сердца немного отлегает, когда понимают, что стучат в дверь черного хода. Дурные вести приходили обычно, не таясь, – с парадного.

В слегка приоткрытую дверь черного хода в кухню боком протискивается незнакомый человек. И обитатели квартиры, и пришелец выглядят одинаково испуганными. Наконец, пришелец, который оказался тюремным надзирателем, тихим голосом объясняет:
- Сегодня ночью я увожу вашего мужа в московскую тюрьму. Он здоров. Он просит немного денег, чтобы купить ему еды в дорогу. Яка людына! Не волнуйтесь, он скоро будет дома.

Через десять дней добрый посланник Давида снова стучится в дверь черного хода. В обращенных к нему глазах один только вопрос: что с Давидом? В руках у посланца небольшой клочок бумаги с драгоценными строчками, написанными знакомым почерком. Надзиратель выполнил обещание и может уходить. Но он топчется у порога и сбивающимся от волнения голосом рассказывает о той ночи, когда он вез арестованного к поезду, о том, как разволновался его конвоируемый, когда в небольшом окошечке арестантской машины на мгновенье мелькнул и исчез его родной дом, о том, как дрогнул его голос, когда он перечислял всех тех, кого оставил там, дома. Упомянув имя двухлетней внучки Виточки, он не выдержал и тихо заплакал.

- Яка людына, - продолжил свой рассказ надзиратель. – Мы с ним много разговаривали, он мне читал стихи Шевченко... Его взяли за какую-то мелочь, он скоро будет дома. Яка людына!

"Яка людына, яка людына..." - Эти украинские слова, сливаясь с перестуком колес, долго звучали в голове у Фейги, ехавшей в Москву. Отныне вся ее жизнь – между Киевом и Москвой. В Москве, где живут ее родной брат Моисей, ее двоюродные, Иосиф и Малка, ей негде приклонить голову. Даже к дочери, Левии, выпускнице Московской консерватории, она не может зайти. У всех соседи. А у соседей глаза и уши. Никто не должен знать о находящемся под следствием Давиде. Это может повредить всем.

Прямо с вокзала Фейга с чемоданчиком в руках отправляется в канцелярию на Лубянку, чтобы после многочасового стояния в немой очереди подойти к заветному окошечку и услышать один и тот же ответ: "Под следствием!"

Этот ответ звучал и после 12 августа 1952 года, когда решением неправого суда были расстреляны тринадцать членов Еврейского антифашистского комитета. Цвет творческой еврейской интеллигенции, именуемый в лубянских застенках шпионским гнездом, центром еврейской националистической пропаганды.

С чемоданчиком в руках Фейга идет по улицам Москвы. Ей больше нечего делать в этом городе. Можно возвращаться в Киев, где она вновь не будет находить себе места и вновь рваться в Москву к заветному окошечку. И радоваться тому, что приняли разрешенные для передачи 200 рублей, значит...

Но это абсолютно ничего не значило. Деньги исправно принимали, слова "под следствием..." произносили и в начале января 1953 года.

Так их "щадила" контора. О судьбе расстрелянных родственники узнали только в ноябре 1955-го, когда была объявлено об их реабилитации. Фейге "посчастливилось" прочитать страшный приговор гораздо раньше: киевскому Союзу писателей понадобилась ее квартира. Вот тут ей и предъявили бумагу, которой писательская организация предусмотрительно запаслась, послав запрос на Лубянку. Какие могут быть сантименты, когда речь идет о лишних квадратных метрах жилой площади. Фейга читала приговор мужу и знала, что это приговор и ей, и детям.

В конце января 1953 года была арестована и сослана на 10 лет Левия Гофштейн. Чуть позже та же участь постигла саму Фейгу и Шамая, сына Давида от первого брака. Не избежал этой участи и второй сын – Гилель.

Но смерть настигает и диктаторов.
После реабилитации Фейга получила назад ту часть передаваемых мужу денег, которые принимали после его смерти. В «конторе» была образцовая финансовая отчетность.

Возвращать жизнь они не умели.
Фейга мечтала вернуть жизнь стихам мужа и вернуть дочери утраченную страну ее рождения.

5. Клякса в паспорте
Не все с гордостью доставали из широких штанин "серпастый и молоткастый" паспорт. Были и такие, кто пострадал от введения в 1932 году в СССР паспортной системы.

Вводили эту самую книжицу не для гордости советского населения, а для того, чтобы его одурачить, унизить и разделить. И не только потому, что в паспорте красовались пресловутый пятый пункт и прописка-якорь. А потому, что паспорт выдавался далеко не всем гражданам страны Советов. Служители культа, например, колхозники и лица "сомнительного" происхождения паспортов не получали. Беспаспортным было запрещено приближаться к крупным городам на 100 километров. Запрет принес много страданий, разбил семьи, оставил людей без работы и крова.

Для получения паспорта у Фейги была только метрика с обозначенным в ней далеко не пролетарским происхождением (ее отец Шимон был владельцем галантерейного магазина) и сомнительная бумажка, выданная ей тель-авивским муниципалитетом для подтверждения имени. Эти компрометирующие ее документы Фейга подала в заветное окошечко, где вершились судьбы. В помещении, набитом ожидающими своей участи людьми, страх превратился в нечто почти материальное, обладающее цветом и запахом, парализующим движения и мысли.

Наконец, подошла очередь Фейги. От волнения она плохо видела и соображала. Услышав спасительное: "Распишитесь", - дрожащими руками поставила на паспорте свою подпись и... кляксу.

Только покинув переполненное людским страхом помещение, она заметила, что в графе "отец" вместе Шимон написано Соломон. Фейга неуверенно делает шаг назад: надо исправить ошибку.
- Не нужно, получила, и пойдем! – тянет ее подальше от заведения муж.
Не хотел снова окунаться в парализующую атмосферу страха? Или не верил, что, отдав паспорт на исправление, можно будет получить его обратно?

В сибирской ссылке паспорта не полагались. В течение почти двух лет Фейга отмечалась в комендатуре небольшого городка Енисейска Красноярского края. Город был до отказа набит ссыльными. Новые продолжали прибывать толпами. Число прежних не сокращалось, потому что срок ссылки имел странную тенденцию увеличиваться.

Но после марта 1953 года машина по переработке жертв, вдруг приостановилась. Пробуксовав некоторое время, она начала обратный ход. Дошла очередь и до семьи Фейги Гофштейн. Радость известия о полной реабилитации и вручения новых паспортов была омрачена на следующий же день после их выдачи. Вызванным в комендатуру предложили сдать свои паспорта на небольшую поправку, а когда их вернули владельцам, "небольшая поправка" оказалась большим "минусом". Минус 39 городов. Это значит, что в родной Киев путь закрыт. Это значит, что сменилось только место ссылки. Это значит, что они – меченые, неблагонадежные, люди второго сорта. Из Енисейска Гофштейны перебрались в Воронеж. Только в январе 1956 года, после посмертной реабилитации Давида Гофштейна, им выдали новые паспорта.


Фейга и Левия, накануне отъезда в Израиль, 1973 год

Глаза Фейги были полны слез, когда она ставила подпись на "чистом" паспорте, рука дрогнула... и в паспорте опять появилась клякса.

Это клякса оказалась последней. Когда в 1973 году она уезжала с Левией в Израиль, их лишили советских паспортов.

6. Сказка о репке
После реабилитации еврейских писателей стало возможным реабилитировать их книги. Не сразу. Небольшим тиражом. После тщательного просеивания.

Первое посмертное издание стихов Гофштейна на русском языке вышло в Москве в 1958 году. Увы, сказав в предисловии много добрых слов о коллеге, поэт Максим Рыльский не мог даже заикнуться о его трагической судьбе.


Давид Гофштейн в юности; мемориальный барельеф
на доме, где жил Давид Гофштейн в Киеве

Тоненький сборник стихов Гофштейна 1958 года выпуска стоял в книжном шкафу родителей рядом с книгой Д. Бергельсона и русско-еврейским словарем, в котором оба сборника не нуждались, поскольку были изданы на русском. О Гофштейне я тогда только и знала, что он поэт и отец Левуси. В памяти сохранились мамины рассказы о его милых чудачествах. О его трагической судьбе мама, как и Рыльский, умолчала. Стихи мне не запомнились. Признаюсь, поэзия Гофштейна открылась мне только в Израиле, когда Левия подарила нам с мамой выпущенный ею в 1997 году сборник стихов отца в поэтически безупречных переводах Валерия Слуцкого.

К сожалению, я никогда не смогу прочитать стихи Гофштейна в оригинале. Идиш так и остался для меня "взрослым" языком, к которому прибегали родители, когда не хотели, чтобы предмет их разговора был понятен нам, детям.
Но и для советских евреев, в совершенстве владевших еврейским языком, книги, журналы и газеты на идиш стали недосягаемой мечтой после погрома, устроенного еврейской культуре в 1948 году. Решение вопроса о возрождении в СССР литературы на идиш напоминало сказку о репке, которую на протяжении многих лет не могли вытянуть ни дедки, ни бабки, ни внучки. Почва ЦК КПСС оказалась целиной, которую не так-то легко было "поднять".
- Секретариат Союза писателей (А. Сурков) просил указаний от ЦК КПСС по поводу изданий книг на еврейском языке (16 декабря 1955 года).
- Председатель иностранной комиссии Союза писателей (Б. Полевой) сигнализировал в ЦК КПСС о реакции зарубежных журналистов на факт уничтожения Сталиным цвета еврейской интеллигенции и нежелания СССР восстанавливать очаги еврейской культуры (март 1956 года).

Общими усилиями часть репки показалась из-под земли. В конце 50-х на идиш выпущено 3 (три) книги классиков еврейской литературы: Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер-Сфорима и Ицхока-Лейбуша Переца. Но все еще погребены в земле разрешения на издание литературного альманаха, на создание собственного издательства и собственной радиостанции. Как видно, без "внучки" с репкой не справиться.
- В мае 1960 года еврейский литератор А. Вергелис обратился к Хрущеву, главному российскому "куратору культуры", с пространным письмом, поясняющим, как можно заткнуть рот зарубежным клеветникам, пишущим на идиш без непосредственного партийного руководства, если противопоставить им отечественную литературу на идиш, которая будет только этим и руководствоваться. И как будет хорошо, когда "Голос Израиля", льющий "потоки грязи" на СССР, можно будет заглушить отечественной радиостанцией, которая на всем понятном идиш разъяснит мудрую национальную политику Советского Союза.

Можно было бы сказать, что Вергелис был хитер и хорошо знал предмет, если бы не то, что писал он искренне. За что и был потом назначен главным редактором разрешенного литературного еврейского журнала и не очень любим авторами разрешенного альманаха.
- Прибежавшая вслед за внучкой Жучка, зав. отделом культуры ЦК КПСС Поликарпов, оказалась вредной шавкой, которая уверяла, что еврейские книги издаются в достаточном количестве, а создание радиовещания на идиш и издание на этом языке газеты или альманаха лишено целесообразности.

В подтверждение отсутствия спроса на еврейскую культуру организовывали встречи представителей зарубежной прессы с теми из советских евреев, которые не нуждались в театрах и книгах на родном языке и уверяли, что русский уже давно стал их родным языком. А когда давление со стороны зарубежной прессы увеличилось, настырным объяснили, что возрождение еврейского языка будет тормозить "добровольную ассимиляцию евреев" и гнать их назад в гетто.

Самое страшное в этом утверждении – оно очень похоже на истинное положение дел. За последние 13 лет в Советском Союзе подросло поколение евреев, которое развивалось вне своей языковой среды, вне национальных традиций, вне еврейской культуры!

Так что сидеть бы репке, как и прежде в темнице, если бы на помощь не прибежала мышка из другой сказки, где она только хвостиком вильнула и... Под давлением французских евреев-коммунистов, пригрозивших всем "кагалом" покинуть ряды французской компартии, Хрущев был вынужден уступить. В 1961 году в Москве начал выходить журнал "Советиш геймланд" ("Советская Родина"). И все же остальная часть репки - обещанное еврейское издательство, радиовещание на идиш, созыв совещания всех представителей еврейской культуры... – так и осталась погребенной глубоко под землей.

Единственный литературный журнал "Советиш геймланд" едва справлялся с тем количеством еврейских произведений, которые скопились за годы вынужденного молчания еврейских писателей. Образовалась длинная очередь на публикацию. Как и во всякой очереди, в этой было принято напирать, толкаться, отчаянно работать локтями, пробивая себе дорогу. Случались исключения из общего правила. Об одном из них рассказал в день поминовения Левии Гофштейн еврейский прозаик Михаил Лев, с 1961 года работавший ответственным секретарем возрожденного еврейского журнала "Советиш геймланд".

В тот день мы возвращались с кладбища, и наши разговоры так или иначе касались семьи Гофштейнов. Почти у всех сидящих в машине было что вспомнить. Михаил Лев вспомнил, как удивила его просьба Фейги отложить уже полностью подготовленные к публикации стихи Давида Гофштейна, уступив место в альманахе другому еврейскому писателю.

Странная просьба объяснялось очень просто. Кто-то рассказал Фейге об одиноком писателе, для которого каждая лишняя публикация – это не только кусок хлеба, в котором тогда нуждались многие, но и возможность стать членом Союза писателей (для членства требовалось определенное количество публикаций). И это членство было важно ему тоже не почета ради, а ради все того же куска хлеба. Фейга сочла, что ее положение не столь плачевно и поступила так, как поступил бы на ее месте сам Давид.

- Благородство души было у них в крови...
Произнесшая эту фразу Ира Гохман о характере Гофштейнов знала не понаслышке. Ее дедушка Велвл, родной брат Давида, не умел отказать просящему в долг, даже если для того, чтобы помочь, ему приходилось самому занимать деньги у соседа. В писательской среде (брат Давида Гофштейна был переводчиком) частенько жили от гонорара до гонорара. Такой заработок не отличался ни постоянством, ни пунктуальностью. Так что занимать деньги в долг у собрата по перу не было чем-то из ряда вон выходящим.

- Почему ты не можешь сказать, что у тебя самого нет денег? – удивлялась не раз жена Велвла.
- Потому, что человек, пришедший просить в долг, уже один раз унизился, - терпеливо объяснял Велвл. - Зачем же я буду унижать его еще раз, отказывая в просьбе?

Велвл Гофштейн не мог унизить, не мог пройти мимо беды, мимо человека, который за неимением крыши, был вынужден ночевать на улице. А то, что приведенный им в дом человек впоследствии оказался еврейским писателем Григорием Добиным, - это уже история из других семейных свитков.

В Израиле Фейга издала двухтомник Гофштейна на идиш. В 1987 году, верная памяти мужа и замечательного поэта-лирика, она учредила фонд имени Давида Гофштейна. Ежегодно в торжественной обстановке в Доме еврейских писателей "Бейт-Левик" проходило вручение этих премий израильским и зарубежным деятелям еврейской литературы и искусства, продолжающим традиции языка идиш, который, переселившись на Землю Обетованную, был значительно потеснен ивритом.

После смерти Фейги в 1995 году Левия сделала то немногое, что было в ее силах. На надгробном памятнике ее матери выбито имя ее отца. А выпущенный ею в 1997 году сборник стихов и писем Давида Гофштейна дополнен страницами воспоминаний Фейги о муже. Так, разлученные в жизни, они встретились по воле дочери на страницах книги.

(Продолжение следует)

________________________

* Информация для первых шести глав "Книги Фейги" взята из воспоминаний Фейги Гофштейн. См.: - Давид Гофштейн. "Избранные стихотворения. Письма". Фейга Гофштейн. "С любовью и болью о Давиде Гофштейне". Иерусалим. 1997.   

 **Стихи Д. Гофштейна цитируются по указанному мною изданию 1997 года.

Количество обращений к статье - 4196
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (0)

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com