Logo
1-10 сент. 2017


 
Free counters!
Сегодня в мире
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17
09 Сен 17









RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Поднимите глаза от печали
Ефим Гаммер, Иерусалим

Незадолго до отъезда в Израиль, покидая без надежды на встречу друзей своих, я написал такие строчки:

Поднимите глаза от печали.
Взвейтесь в небо, оставьте жнивье.
Мы сегодня свое откричали.
Завтра вы откричите свое.

И вот передо мной книга “Поднимите глаза”. Подзаголовок “Шма, Исраэль”. Составитель Цви Патлас - человек, известный мне, почитай, с 1979 года. Мы познакомились в центре абсорбции Гило, где жили по соседству,  в то незабываемое время первичного восприятия Израиля, когда  наши глаза, тая в сетчатке своей еще контуры родных городов Риги, Одессы, Москвы, поднимались к небу  над Святой Землей, к непостижимо мистическому небу, соединяющему нас и с царем Давидом, и с Маккавеями и с Бар Кохбой.
Всем нам надо было учиться в ту пору постижению  собственного  “я”, не галутно-еврейского, уступчивого, податливого давлению сапога, а израильскому, в нашем, конечно, представлении, сформированном после Шестидневной войны и войны Судного дня. Это было не перерождение одного человеческого существа в другое. Это было обретение самого себя, опять-таки по нашим тогдашним представлениям.
Каждому ясно, ни начальних школ, ни высших учебных заведений по переустройству хромосом подневольного человека из тоталитарного государства в свободного и живущего по демократическим порядкам ни тогда, да и по сей день, в Израиле не существовало. Приходилось проходить обучение самостоятельно, путем проб и ошибок.
На этом пути  вспоминались, выходя из закрытых прежде на замок запасников, какие-то слова на идиш, канторские мелодии, давнее предощущение праздника, когда, разнаряженный, собирался с дедушкой в синагогу.  Вспоминалось все то, что в мельтешении буден и стремлении стать  как все, было выбито из нас на пионерских сборах, на армейских стрельбищах, в казармах и в университетских аудиториях.
Цви Патласу было легче и проще.  В Израиль он приехал в кипе и ему не требовалось душевно напрягаться, чтобы перейти по мировоззренческому мосту из недавнего прошлого в настоящее, настоенное на исторических хрониках. Он этим жил. Как, впрочем, и положено это религиозному еврею, одухотворенному воплощению десяти заповедей и ежедневной, повторяющейся из века в век молитвы “Шма, Исраэль!”
Читаем в книге “Поднимите глаза”: “Слушай, Израиль! - эти слова  сопровождают еврея всю его жизнь, с самого рождения. Что же такое “Шма, Исраэль”? Молитва? Пароль? Символ веры? В чем важность этой заповеди? Как нужно ее исполнять? В чем смысл каждого слова?  Мы постараемся ответить на эти вопросы.” 
... Когда Цви Патлас подарил мне книгу “Поднимите глаза”, он сказал: “Напиши о ней.” И предвосхищая мои сомнения, естественные для человека, не связанного глубоко с исполнением  традиций иудаизма, поспешно добавил: “Она для таких как ты...”
Поэтому я и размышляю над книгой, а не пишу рецензию...
Пусть я не раввин, не студент йешивы, не толкователь Торы, но я из тех, кто в раннем дестве, лет с пяти-шести, ходил по субботам с дедушкой Фройкой в Рижскую синагогу или стоял возле него дома на утренней молитве и следом за ним произносил “Шма,  Исраэль!”
Мне и по сей день помнится, как дедушка повязывал кожаными ремешками тфилин на лоб и кисти рук, как открывал молитвенник и начинал нараспев произносить какие-то загадочные слова. Но они - удивительно! - мне были тогда понятны: “Эйл Мелех Неэмон. Шма, Йисроэил! Адойной Элойгейну, Адойной эход.”
Мне помнится и другое, секретное по меркам Сталинской эпохи. Как дедушка Фройка показывал мне свернутый в трубочку нетленный, желтоватого оттенка список  и, разглаживая его ладонью на белой скатерке стола, надиктовывал  имена предков, от моего отца Арона до царя Давида. Эти имена следом за дедом повторял и я, отталкиваясь от первого, правильнее сказать, последнего в списке - своего.
В классе, в Первом - А  67 семилетней школы я, разумеется, не упоминал о своем  внеклассном чтении. И без того Евдокия Евгеньевна получила из-за меня втык, о чем она и рассказала моей маме, прося ее прекратить мои хождения в синагогу. Иначе меня, религиозного мальчишку и  хулигана при том,  не примут в нужный срок, во втором классе,  в пионеры. За давностью лет вина моя, полагаю, анулируется. Честно признаться, эта просьба была выполнена со значительным опозданием, спустя пару лет, хотя исходила от самой красивой на свете учительницы, в которую мы все, первоклассники, были влюблены и полагали, что, когда вырастем, женимся на ней, непременно.
Помнится мне и иное. Как вскоре после визита к нам Евдокии Евгеньевны, в самый страшный момент разгула антисемитизма в СССР, но уже будто бы на переломе эпох, бабушка Сойба, под траурную музыку похорон Сталина, сказала всем нам, живущим с ней под одной крышей на Аудею,10: “Дети мои! Мы умрем здесь и будем похоронены на Рижском еврейском кладбище. А вы будете жить в Израиле и увидите Иерусалим.” Вот что сказала она тогда, в Пурим 1953 года, светлея глазами от своих невозможных слов, -  старая, восьмидесятитрехлетняя еврейка, дочь раввина Розенфельда из местечка Ялтушкино, родившаяся в один год с Лениным и пережившая его вместе со Сталиным.
Слова ее оказались пророческими. Все мы, дети ее - три последующие за ней поколения, - в Израиле. И в Иерусалиме мы. И в Тель-Авиве мы. И в Хайфе, и в Кирьят-Гате. А бабушка Сойба и дедушка Фройка на Рижском еврейском кладбище. Там же - другой мой дедушка, по материнской линии, Аврум Вербовский  и дочь его, моя тетя Беба Гросман.
В 1992 году, в морозный январский день, я вновь побывал на этом кладбище. Запущенном в ту пору, необустроенном. Я плутал между памятников, искал родные, выбитые еврейскими, мной уже хорошо читаемыми буквами имена. И не находил их.  И вдруг словно что-то вытолкнуло меня из растерянности. То ли вслух, то ли в уме я произнес всему кладбищу, тысячам погребенным здесь евреям какие-то священные слова на иврите. Может быть, “Шма, Исраэль”. Может быть, “Барух ата Адонай...” И ноги сами понесли меня по тропинке моего детства,  той, что вела меня в августе 1957 года во главе траурной процессии за гробом дедушки Фройки. И я нашел его могилу. С камнем у изголовья. Но уже без надгробия - уволокли, вероятно, современные дельцы-бизнесмены на новое захоронение.  
Эта история каким-то мистическим образом связана с той, которую поведал нам Цви Патлас на страницах своей книги “Поднимите глаза”.
Вот она, в сокращении.
Раби Йосеф-Шломо Каганэман приехал в Израиль из Литвы, города Паневежис. Разъезжая по странам мира, собирая деньги на строительство йешив, он занимался еще одним благородным делом - разыскивал детей, пропавших без вести в годы катастрофы европейского еврейства.
Однажды...  “Поиски привели его в некий католический монастырь в Польше, в котором, по слухам, во время войны укрывалось несколько потерявшихся еврейских ребят, - пишет Цви Патлас. - Настоятель монастыря заявил, что никаких еврейских детей в монастыре нет, что все это дети католиков. Сейчас они готовятся к конфирмации. Все они пережили ужасы войны, измучены и истерзаны. Стоит ли причинять им боль бесполезными распросами о прошлом?
Раби Коганэман попросил у него всего три минуты. И на это настоятель нехотя согласился. Раввина повели в просторную спальню, где маленькие воспитанники с любопытством уставились на необычно одетого бородатого незнакомца. А тот прикрыл глаза ладонью и громко произнес: Шма, Йисроэль! А-дой-ной Э-логейну, А-дой-ной эход!
И тут несколько подростков соскочили со своих кроватей и бросились к человеку, напомнившему им эти родные слова, которые каждая еврейская мать повторяет перед сном со своими детьми: “Шма, Исраэль!..”
“Шма, Исраэль!” Эти слова моя бабушка Сойба повторяла перед сном каждому из своих тринадцати детей, с начала двадцатого века.. Всем - и тем пяти, что выжили на вечной бескормице, и тем семи, что умерли. Это и было ее основным занятием, кроме, разумеется, содержания бакалейной лавки, готовки, стирки, активного - бегством! - сопротивления погромщикам и пассивного - неприятием! - советской власти и непременных родов. Ежегодних. С 1900-го по 1913-й. Тринадцатым был мой папа Арон, родившийся  12 мая 1913 года в Одессе и умерший за три дня до восьмидесяти восьми лет 9 мая 2001 года в Израиле.
Бабушка Сойба дожила до 90 лет. Покинула бренный мир  в Риге в 1960-м, через три года после дедушки Фройки. На том свете они, наверное, опять соединились. Ибо  их земное соединение было будто бы продиктовано свыше, во всяком случае, прошло как по написанному в нашей  Книге Книг.
Мой дедушка Фройка, подыскивая себе жестянную работу, забрел в жаркий летний день в местечко Ялтушкино и, мучаясь от жажды, обратился к приглянувшейся красавице-незнакомке у колодца, дочке местного раввина Розенфельда,  с просьбой - напиться.  Девушка зачерпнула ему ковшиком воды, и с тех пор - до конца жизни  он пил с ней, своей суженной, воду из одного источника. Везде, где ни жил - тогда в Одессе, потом в Кировобаде, Баку, Риге.
Он был кормильцем, а бабушка служила при нем защитным щитом семьи. У Сойбы было три брата. Два старших Розенфельда, Шика и Янкель, укатили в 1905-м от  погромов на Украине  в Аргентину и Бразилию. И иногда присылали своей сестрице оттуда  доллары,  пока не наехали на нее коммуняги с пахнущей Туруханским краем  анкетой:  “есть ли родственники за границей?”
Младший  брат Сойбы подался от погромов  в революцию. Он был одним из заместителей Щорса, вроде бы по тылу. Так говорил мой папа Арон. А еще он говорил, что младшего Розенфельда, когда он умер от тифа, хоронили не где-нибудь, а в самой Одессе, на лафете орудия. Под скорбные звуки музыки его оплакивала советская власть, не догадываясь, что только благодаря его стараниям и находчивости наша семья спаслась в свое время от карающей десницы той же советской власти.
В оригинальной упаковке это выглядело так...
Накануне окончательного взятия Одессы красными, но еще в пору иного цветового давления-правления, младший Розенфельд явился на улицу Среднюю в бакалейную лавку мадам Сойбель Гаммер. И сказал: “Сойба! Я имею тебе сказать пару слов. Сейчас придет советская власть и заберет твою лавочку. Продавай ее немедленно, не держась зубами за хорошую цену. И называйся, прошу, уже не лавочница, а по мужу, по Фройке - “жестянщица.” Пролетарское происхождение спасет тебя и всю твою мишпуху.”
Бабушка не перечила. Она поступила по подсказке брата.  И из дочки раввина и матерой эксплуататорщицы-лавочницы - на нее работал один только дедушка! - превратилась в жену неимущего пролетария, чем и спасла  себя и всех  домочадцев от неминуемого наказания. Впрочем, лично она считала, что спасла всех не политическими  ухищрениями ума единокровного брата, а своими молитвами. Ежедневными своими молитвами. 
“Шма, Исраэль!” - молилась она, склонясь над колыбелью. И чувствовала - это слова веры, слова спасения, слова защиты от врагов. И не покинет ее Шхина - Б-жественное присутствие, не покинет ее и не покинет семью ее, пока она молится. А она молилась всегда. И до рождения Сталина, и после его смерти, пришедшейся на самый веселый еврейский праздник  Пурим.
Шма, Исраэль.
Слова веры, слова защиты от врагов, слова спасения.
Слова веры. (Пример из древнейших времен...)
Шхина, Б-жественное присутствие, покинула нашего праотца Яакова  в момент, когда он, собрав своих сыновей, хотел открыть им  то, что произойдет в далеком будущем, рассказать о событиях, которые должны случиться в конце дней, когда придет Машиах.
Яаков не знал, почему Шхина покинула его и спросил:
- Может быть, это произошло из-за того, что у одного из вас есть сомнения в  вере?
Ответили ему разом сыновья:
- Шма, Исраэль! (Слушай, Израиль! Г-сподь - Б-г наш! Г-сподь один!) 
Их слова означали следующее, если их толковать: “Слушай, Израиль, отец наш! Мы принимаем на себя бремя  Царства небесного, принимаем Творца как единственного Царя  над собой, и нет в наших сердцах никого, кроме Него, так же, как и у тебя в сердце - только Он”.
Шма, Исраэль!
Слова защиты от врагов...  (Пример из недавнего прошлого, почерпнутый  из лагерных стихов бывшего узника Сиона Шимона Грилюса).

В сердце устроив кровавый погром,
Снова в наручниках, бороду сбрили.
Стали ермолку срывать вчетвером, -
“Шма, Исроэль”, - губы сами творили.

Шма, Исраэль!
Слова спасения. (Пример из времен Второй мировой войны.)
Я расскажу вам невероятную иторию. Но она правдива. Слышал я ее из уст ассимилированного еврея Давида, мужа русской женщины Нины. Слышал в Риге. Неоднократно слышал. И каждый раз старый Давид захлебывался слезами, когда рассказывал эту историю. Он захлебывася слезами, и его обоженное, кирпичного цвета лицо корчилось передо мной, будто снова схвачено было пламенем газовой печи Освенцима. 
Нацисты затолкнули Давида в печь и закрыли заслонку. И он горел, не сгорая, в ней, рядом с умирающими людьми. Он слышал автоматные очереди. Он знал: освободители близко. И знал: они не успеют. Под звуки выстрелов он превращался в кусок горелого мяса. И тогда, в беспамятстве что ли, Давид вспомнил молитву детства, ежедневную молитву матери, и стал шептать: “Шма, Исраэль!” 
Заслонка печи открылась. И он, задыхаясь в запахе своего изжаренного тела,  увидел солдата, со звездочкой на пилотке. И вывалился к нему на грудь, прожигая защитную гимнастерку угольями мяса своего человечьего.
Это все, что мне известно о спасении Давида. Дальше, обычно, он говорить не мог. Голос его пресекался. И он начинал плакать, судорожно умывая слезами лицо обгорелое.
Шма, Исраэль!
Еврей живет не в Пространстве.
Еврей живет во Времени.
Это главная тайна еврея.
Его изгоняют из Израиля. Он уходит из страны отцов и говорит : “Шма, 
Исраэль!” А слышат его Авраам, Ицхак, Яаков
Еврея изгоняют из Испании. Он идет в другие народы и говорит: “Шма,
Исраэль!” И слышат его царь Давид и сын его Соломон Мудрый. А с ними - 
Авраам, Ицхак, Яаков.
Еврея изгоняют из Советского Союза. И он возвращается на круги своя - в Израиль. Идет к Махпеле - гробнице праотцев и говорит “Шма, Исраэль”. И слышат его великие наши пророки и проводники по вечности Моисей и Илиягу. А с ними и Авраам, Ицхак, Яаков, некогда похороненные здесь, в Хевронской пещере..
Евреи живут во Времени.
Каждому - до 120!
А всем вместе?
Помножте нас на 120. Помножте всех вместе. Всех. Оставшихся после Катастрофы. И народившихся еще после. Помножте на 120. Это и будет срок нашей жизни, имя которой -  История, а отчество - Вечность. 
Мы были - “до...”
Мы были - “после...”
Мы были и после тех, кто был после...  И будем...
Мы были, есть и будем!
Шма, Исраэль!

2. МАЛ АЛФАВИТ ДЛЯ ГАММЕРА

1965 год. Мне двадцать лет. Я - солдат, служу в армии.
Калининград…  Спортрота...
Который уже раз я чемпион по боксу. И кандидат на публикацию в журнале с многомиллионным тиражом “Смена”. В нем уже третий год подряд Не Печатают цикл моих миниатюр, хотя заведующий отделом юмора и сатиры Михаил Андраша обещает из разу в раз дать подборку, и не одну. Но все ему что-то мешает и мешает...
По наивности и молодости я не понимал - что. А ведь впереди первое Всесоюзное совещание молодых юмористов и сатириков, на которое меня, как мне стало по секрету известно, должны пригласить со дня на день и издать там, на столичных печатных станках, мою книжку - в рубрике “Голоса молодых”. Однако, как попадешь на форум в Москву, если Москва не публикует Гаммера, даже в солдатской форме защитника Родины Ленина, Родины Сталина, Хрущева, Брежнева и своей, разумеется.

И вдруг письмо.  Из редакции “Смены”. Обалдеваю: как своевременно! Заказывай билет на поезд, бери отпускной у начальника штаба полка подполковника Дука и катись в Альма-матерь литературную, под маковки-купола, как на водке “Столичная”. К матери я таки покатился. Правда, звали ее по другому, не на немецкий манер Альма, на русский. Но как? Это военная тайна. Хотя... хотя она у каждого русского человека на слуху.
Итак, письмо из “Смены”. Открываю конверт. Читаю и обалдеваю вторично.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
СМЕНА                                       
Литературно-художественный и общественно-политический журнал ЦК ВЛКСМ
Издательство “ПРАВДА”
Москва, 47, 1-я ул. Ямского поля  28. Телефон 3-34-24.
-------------------------------------------------------------------------                    
Дорогой Ефим!
С каждой вещью я вижу, что Вы талантливый автор. Несмотря на то, что мне не удалось ничего напечатать из присланного. Хорош и последний присыл. В Новом Году желаю Вам удачи. Постараюсь что-нибудь опубликовать.
Сейчас пока - нет.
С приветом. М.Андраша.
P.S. В вашей фамилии маловато букв для фамилии Гамеров, Ефим Гомеров, а? М. А.

Пусть русский алфавит оказался маловат для Гаммера, я все же благодарен Михаилу Андраше за это письмо, написанное от руки на типографском бланке журнала “Смена”.
Ведь, если вдуматься, он рисковал, и очень, доверяя официальному бланку, направляемому в воинскую часть,  такие слова о сущности интернациональной политики кремлевских старцев, что по головке его не погладили бы. Рисковал, получается, ради меня. А если смотреть шире, ради новой, нарождающейся в таких же, как я, молодых парнях литературы, честной, свободной, неустрашимой. Я отказался быть, чтобы слыть. Не стал ни Гамеров, ни Гомеров, не был напечатан в ”Смене” и не попал на московское совещание молодых юмористов и сатириков, которое могло вывести гвардии рядового Ефима Гаммера в свадебные генералы от книжной продукции.
Зато и сегодня миниатюры тех времен я спокойно могу представить на газетно-журнальных страницах, не думая о совместимости русского алфавита с моей фамилией.
Могу, и так иногда поступаю. Ибо помню себя, прежнего, и понимаю, насколько обязан ему -  именем, честью и совестью.
Тот, прежний, вернувшись после демобилизации из армии в Ригу, стал поступать в Литературный институт. Он посылал в Москву на творческий конкурс свои произведения. А в ответ получал анкету. Вызова на экзамены не получал, так как  Чрезвычайная Комиссия Советских Специалистов, ознакомившись с анкетными данными, определяла: “творческий конкурс не прошел”.
Двойку я получал по “национальности”. Был такой негласный предмет в застойном интернационализме диалектиков от материализма. Они во имя учения своего “еврея” Маркса боролись с идеализмом собратьев по крови, учеников и последователей  другого еврея - “их”, так сказать,  еврея - Иисуса Христа.
Для меня оба эти евреи были одной национальности. И мне дико было представить, что и их, заполни они провокационные анкеты, не примут в институт: Маркса - в Литературный, на экономическое, допустим, отделение,  Иисуса - в Богословский, на факультет, предположим, иврита,  запрещенного для изучения  евреям.   
Догадываясь о том, что Гаммеру не попасть под своей фамилией  в Литературный институт, но не желая чувствовать себя каким-то неполноценным фраером, не прошедшим “творческий конкурс”, я стал посылать на “творческий конкурс” ЧК  СС две подборки своих произведений. Одну под собственной фамилией. Вторую под другой, образованной из моего имени.
Г. Ефимов, в отличие от Е. Гаммера, всегда успешно преодолевал творческий конкурс, как будто мои же стихи и рассказы писал лучше меня.  Вернее, конкурс преодолевала его анкета. В ней он значился русским. Вот и все отличие.  Остальное - то же самое: и год  рождения, и адрес, и незаконченное высшее в техническом ВУЗе.
На экзамены в Москву я, конечно, не ездил, не желая раскрываться в этой далеко не безопасной игре с радетелями моего  творческого роста. Но несколько лет потерял: технический ВУЗ забросил, в Гуманитарный не поступил, хотя  написал уже кое-что стоющее, что и потом, спустя семнадцать лет, мог представлять для публикации даже за пределами Родины Ленина, Родины Сталина, Хрущева, Брежнева и моей, разумеется.
Мог, и иногда представлял. Ибо помню себя, прежнего, и понимаю, насколько обязан ему - именем, честью и совестью. (Повесть  1971 года “Комбо” под названием “Уйти, чтобы вернуться” опубликована в американско-французском литературном журнале “Стрелец” в апреле 1988 года.)
В 1975-ом мне стало известно, что Рижская киностудия направляет меня на Высшие двухгодичные курсы сценаристов и кинорежиссеров. Рукопись моей повести “Комбо” о джазовых музыкантах и боксерах, о любви, вероломстве и мужестве, была признана лучшей на республиканском двуязычном конкурсе. И несмотря на то, что Латвия должна была бы по идее рекомендовать в Москву латыша, она, эта повесть, убедила  жюри сделать ставку на еврея: мой фильм, по мнению экспертов, сулил явный успех и призы. В Риге, в Москве, и в Каннах. 
Непременным условием для поступления  было высшее образование. Я же учился в то время на пятом курсе Латвийского государственного университета, отделение журналистики. Однако, не прошло и трех месяцев как я спуртом сдал все экзамены и зачеты за два последних курса, пятый и шестой. Мой рекорд - восемь экзаменов и зачетов за один день.
Летом я уже защитил диплом и, готовенький для поступления на Высшие двухгодичные курсы, предстал перед начальницей отдела кадров Рижской киностудии, строгой, волевой женщиной, одетой в столь же строгий и волевой костюм. Она протянула мне для заполнения Московскую анкету и твердо, с заметным латышским акцентом, сказала:
- При заполнении анкеты вы можете сделать две ошибки. 
“Какие ошибки? - подумалось мне. - Чай, грамотный.”
Странная поначалу фраза разъяснилась сама собой, когда я стал заполнять  опросной лист.
Фамилия   -  Гаммер. (Для засланца антисоветски настроенной Латвии  фамилия подходящая, но с подвохом. Для русского уха вроде вся как у национального кадра, для латышского однако с основательным немецким корнем. Может, из бывших Курляндских баронов, правивших некогда матушкой-Россией, наподобии Бирона или полюбившейся Петру Первому латышской красавицы. Вроде бы на первый взгляд прачка с большой грудью и задницей, а на самом деле тоже баронскго приплода девка, вставшая из-под Меншикова царицей Екатериной.)  
Имя - Ефим. (Сойдет. К тому же намекает на то, что русский язык  не наковырял по буковкам из партийных газет - родной язык, семейный, не позаимствованный из школы.)
Отчество... (Стоп! Вот где хранится ошибка моя. Первая, стало быть. Начерти Арнольдович - и все сойдет с рук. А как после этого папе в глаза смотреть? Всю жизнь, в школе, литобъединении, на ринге и в армии, провел под отчеством Аронович. Не искушай меня, планида,  не струшу и на сей раз.)
Отчество - Аронович.
Национальность... (Вот она и открылась: вторая и окончательная ошибка еврейского народа - подделываться под фирму, под нацию-гегемон. Пиши, не задумываясь, латыш, хотя говоришь на русском, мыслишь по-своему, а жизнь воспринимаешь по-еврейски. Да, здрасте вам, друзья-коммуняги! Ехали-ехали и приехали! Метил на Высшие курсы сценаристов и кинорежиссеров, а угодил опять на кадровую комиссию Литературного института имени Горького. “Мать” - его!)
Национальность - еврей.
В Москве мою анкету покрутили-повертели вместе с рукописью “Комбо” - повестью о джазовых музыкантах, боксерах, любви, вероломстве и мужестве. Покрутили-повертели, прихлопнули прикорнувшего на краю стола комарика и попросили прислать на Высшие курсы национального кадра, латыша по паспорту, имени и фамилии, и пусть он не очень будет в ладах с русским, не обидят: научат и говорить, и писать, и петь “Шумел камыш, деревья гнулись”...
И то...  Тогда, в 1977-ом, летом, вышел у меня разговор с широко популярным советским писателем Юрием Яковлевым. Он приехал в Ригу на Десятый Всесоюзный кинофестиваль, на котором блистала Лариса Шепитько, хотя ГРАН-ПРИ получила не она, а  Не-Помню-Кто, снявший документальную ленту “Повесть о коммунисте” - о Л. И. Брежневе.
Вот такая непредсказуемая метаморфоза произошла на фестивале Художественного фильма. И провозгласить э т о на весь  зал, причем без намека на исторический по сути конфуз, был вынужден не какой-нибудь партийный недоносок из Союза кинематографистов, а признанный мастер, маэстро экрана С.Ростоцкий, впоследствии лауреат Ленинской премии и Герой Социалистического труда. Времена и нравы! Но из песни слова не выкинешь, правда, гнусные это были песни, да и слова подстать им.
Безотносительно к “Повести о коммунисте” я брал  интервью у Юрия Яковлева, члена жюри конкурса по детским  фильмам. И в процессе почти что дружеского общения  он дал мне понять, что он такой же Яковлев, как я Ефимов. Однако русский писатель, говорил он, должен все-таки носить русскую фамилию, иначе русские читатели будут воспринимать его произведения с некоторым недоверием, как чужеродные.
Может, он  прав. А, может, не совсем, если вспомнить Фонвизина, Лермонтова, Фета, Гоголя, Герцена, Блока, Мандельштама, Бабеля, Грина (настоящая фамилия более русская, чем псевдоним, - Гриневский), Зощенко, Ильфа, Ахматову (Горенко), Пастернака, Бродского...
Прав  или не прав, но он до сих пор, наверное, русский писатель. А я уже русскоязычный. Хотя “зычного” этого добавления к творческому процессу не люблю и предпочитаю именоваться израильским писателем, пишущем на русском языке. Скромно, и при этом  в меру горделиво. Ведь, согласитесь,  американских писателей не называют  англоязычными, хотя по логике вещей они такие же “зычные”. Почему же нам зазорно слыть  просто израильскими писателями? Что, у нас нет своих Нобелевских лауреатов по литературе? Есть! И еще будут! Не в этом дело. Дело в том, что  израильских писателей, пишущих на русском языке на Земле Обетованной все еще маловато, а русскоязычных плюс советских вагон и маленькая тележка.
Я же израильский, пишущий на русском. Это и представляю на газетно-журнальных страницах, не думая о совместимости русского алфавита с моей фамилией. Ибо помню себя, прежнего, и понимаю, насколько обязан ему именем, честью и совестью.
...В подверстку к сказанному хотелось бы добавить информацию, прежде известную понаслышке и передаваемую негласно, а сегодня звучащую с экрана телевизора. 28 октября 2003 г. в передаче “Кумиры” российского телевидения Нина Еремина, известная в прошлом баскетболистска и первая в Союзе женщина - спортивный радио- и телекомментатор (работала в радиопередаче “Маяк” и в телевизионной вечерней программе новостей “Время” в 1980-е гг.), привела наглядный пример русификации средств массовой информации в последние советские десятилетия. Лапин, который курировал теле-радиовещание (а также кино), потребовал, чтобы срочно нашли и поставили в программу “Время” спортивного комментатора с русской фамилией. “Маслаченко и Рашмаджан не подходят”, - сказала с экрана Еремина, цитируя Лапина. Тогда разыскали ее и сходу ввели в передачу. Потом Лапин делал ей замечания, что она быстро говорит - она стремилась уложить в отведенные спорту несколько минут как можно больше спортивной информации - но Лапин указывал, что нельзя частить, т.к. не все жители СССР хорошо понимают по-русски. Еремина также отметила высокий интерес советских телезрителей к спортивной части программы “Время” - “когда кончались вести с полей и начиналась международная информация и спорт, люди подсаживались к телевизору”.
Сегодня бросается в глаза разнонациональный спектр фамилий в штате московского телевидения, особенно разительный на фоне памятной советской монотонности. К советскому анекдоту о еврее, который говорил в отделе кадров, что его фамилия на “ко” - Коган, можно прибавить свидетельство Нины Ереминой - и на “ко” (Маслаченко) не всегда проходило. 

Количество обращений к статье - 11083
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2017, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com