Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
19 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
Привет от Чонкина
Владимир Левин, «МЗ»

На Манхэттене, неподалеку от Эмпайр Cтейт билдинга, на 33-й East St. - обычный старинный дом, мало чем отличающийся от остальных. Зато на его стене – мемориальная доска с портретом Шолом-Алейхема, а внутри – уменьшенная копия памятника героям восставшего Варшавского гетто. Здесь находится Центр еврейской книги и редакция журнала «Слово», издаваемого и редактируемого неугомонной Ларисой Шенкер. Сюда в ветренный и промозглый день, несмотря на штормовое предупреждение, стремились машины из Коннектикута, Пенсильвании, Нью-Джерси, огромного города Большого и Кислого яблока.

Два-три часа приходилось пилить по скользким дорогам ради встречи с писателем. Это по-нашему. Потому что настоящих писателей  уже немного осталось, а новые не хотят появляться.

Если бы я был каким-нибудь телевизионным начальником, послал бы сюда по бригаде с каждого канала, ради того, чтобы показать не только писателя, а глаза этих людей – умных, участливых, понимающих, знающих литературу и то, как она влияла на нашу жизнь. Это совершенно иная публика, которой нет на Брайтон-Бич. Это интеллигенция, носительница великой культуры, которая, казалось бы, должна раствориться  в океане чужого языка и иной культуры. И очень интересна эта взаимосвязь «писатель-читатель», высекающая непонятные и необъяснимые искры взаимного доверия. Такое надо показывать, если хочешь сказать, что здесь есть некая община  образованных и культурных людей.

Увы, нет здесь профессиональных телеканалов и газет на русском, которых бы интересовали такие «мелочи», не приносящие барышей.

Владимира Войновича встретили как положено. Он читал главы из последней, третьей книги про Чонкина. Трилогия называется «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Это роман-анекдот. Первая часть – «Лицо неприкосновенное», вторая – «Претендент на престол», третья – «Перемещенное лицо». Между первой и третьей частью расстояние в 49 лет. Войнович читал отрывки, а уж потом я начал разговор и помучил автора, хотя особенным поклонником «Чонкина», который переведен более чем на 30 языков,  и не являюсь. Меня потрясла и до сих пор не дает покоя другая книга Войновича – «Москва, 2042».

- Владимир Николаевич, как так вышло, что антиутопия, написанная без малого лет двадцать назад, где дана полная воля авторской фантазии, полностью совпала с российскими реалиями сегодняшнего дня? Страной правит ЦК КГБ, лидер страны гениалиссимус - в прошлом шпион, владеющий немецким, Безбумлит – безбумажная литература, взятая на службу спецорганами – это же сегодняшний интернет с его провокациями, триумфальное возвращение в Москву на белом коне Сим Симыча Карнавалова, в котором все узнали Солженицына, генерал Звездоний, все в стране начали креститься-звездиться, бурят- монгольская война (то, что произошло в Грузии), августовская революция (1991 год), Краснознаменный ордена Ленина публичный дом имени Крупской, три кольца безопасности, категории потребностей... Вы что – современный Нострадамус? Как это всё удалось предсказать, вычислить, осмыслить?
Я наблюдал тенденцию. Было видно, что влияние коммунистической идеологии падает с каждым днем, правящей верхушке нужно что-то делать с идеологией. Все чаще комсомольские работники начали говорить о религии, стали ходить в церкви. Случайно такое не делается. Звездоний обязательно должен был появиться. Они непременно должны были заключить союз – КГБ и церковь. Я был убежден, что власть не упустит возможности привлечь церковь на свою сторону, слиться с ней. Ну, а то, что иерархи церкви служат в КГБ, - это было хорошо известно. 
Вот я и стал фантазировать на эту тему, в результате чего появился Москореп – московская коммунистическая республика. Я увидел тенденцию к распаду СССР. Ведь не зря Сталин боялся КГБ, его усиления, он постоянно менял руководство спецслужб. И тут впервые глава КГБ становится членом Политбюро. Все стало ясно с приходом Андропова и его команды. Раньше в КГБ были одни костоломы, люди не шибко образованные. А тут пошли туда выпускники самых престижных вузов, все с иностранными языками, окончившие МГИМО, Институт восточных языков, специалисты по кибернетике, финансам и экономике.  Кстати, их главные учебные центры  рядом были выстроены – академия КГБ и Дипломатическая академия – это сообщающиеся сосуды. Поэтому я и подумал, что руководителем страны станет чекист с немецким языком. Новая плеяда должна была заменить старую преторианскую гвардию. Остальное предсказать было нетрудно, нужно было только внимательно следить за процессами, происходящими в обществе. Что касается Сим Симыча Карнавалова, то это не совсем Солженицын, хотя некоторые черты этого карикатурного образа я и взял. Хотя образ собирательный. На меня тогда многие обиделись.
Особенно одна окололитературная дама с радио «Свобода». Она буквально орала на меня: «Нельзя обижать Солженицына». Я спросил у нее: «Кого еще нельзя обижать и пародировать? Назовите фамилии, я обязательно напишу на них пародии». Обиделся и сам Солженицын. Крепко обиделся, сказал, что я его оклеветал, хотя Сим Симыч Карнавалов – это пародийный элемент,  литературный герой. Пришлость мне написать небольшую книгу «Портрет на фоне мифа», в которой я показал настоящую фотографию Александра Исаевича, помог ему лишиться самим себе присвоенного статуса пророка. Хотя поначалу я был в восторге от «Одного дня Ивана Денисовича». Повесть тогда называлась «Щ – ....» - далее шел номер, который носил на куртке зэк Солженицын, и подпись была «А. Рязанский».
Мне дал эту рукопись почитать Александр Трифонович Твардовский. Я был в гостях у своего новомировского редактора Игоря Александровича Саца. Неожиданно туда пришел уже хорошенько пьяненький Твардовский, и мы стали читать эту повесть. Именно потому, что она привела его в восторг, принял на грудь Александр Трифонович. Он очень гордился тем, что это готовится к печати в «Новом мире». За эту повесть мы выпили еще. И я всем о ней рассказывал. Мне дали почитать рукопись на пару дней.    

- Я читал ваш «Портрет на фоне мифа», это честная и добрая по сути книга. Воистину, не сотвори себе кумира. Про лагерь, ГУЛАГ и жизнь зэков у Варлама Шаламова сказано куда как глубже, интересней и человечней, но о нем молчали, он умирал в нищете в какой-то московской богодельне. А Солженицын стал-таки самосотворенным  мифом и давал советы, как обустроить Россию.
- Мне еще очень понравилась его повесть «В круге первом». «Раковый корпус» уже не такой ровный, но все равно до него на эту страшную тему ничего не было. А вот потом я прочитал первую книгу «Красного колеса», и Солженицын, как автор, для меня кончился. Неинтересно мне это. Обид Солженицын никому не прощал. Мы больше не встречались.

- Владимир Николаевич, простите за не совсем корректный вопрос: а как начинался писатель Войнович?
- Начинался с того, что родился. А появился я на свет в Сталинабаде, теперь это Душанбе. Только не пишите об этом. Потому что некоторые немецкие газеты писали так: «Спасаясь от нацистов, таджикский мальчик Войнович бежал из Таджикистана на Украину». Или так: «Молодой таджикский рабочий Войнович бежал в Германию, чтобы стать здесь русским писателем». Это «Зюддойче цайтунг». А еще одна газета назвала меня профессором Принстонского университета, хотя с моим образованием точно можно стать профессором: из 10 классов средней школы я учился только в пяти: в первом, втором, третьем, седьмом и десятом. В Таджикистане я жил до восьми лет, потом мы жили в Запорожье на Украине, затем в Куйбышеве, а с четырнадцати лет я уже пас коров в колхозе Вологодской области. Потом учился в ремеслухе на столяра, работал на железной дороге, мечтал стать летчиком и в аэроклубе летал на планере, самолете-кукурузнике, прыгал с парашютом. Поэтому на армейскую службу  меня взяли в авиацию, где отслужил четыре года. Формального образования у меня не было. Что я умел? Ничего. Вот и решил стать писателем. Послал документы в Литературный институт. Не приняли. Отбил им телеграмму: «Несмотря на это, стану я поэтом». И поехал в Москву. Со стихами. А это уже были шестидесятые годы, первые полеты в космос. Вот я и написал:

Заправлены в планшеты космические карты
И штурман уточняет в последний раз маршрут.
Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом,
У нас еще в запасе четырнадцать минут.
Я верю, друзья: караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды.
На пыльных тропинках далеких планет
Останутся наши следы.

Стихи были положены на музыку, а потом эту песню пели космонавты из космоса и даже сам Хрущев ее пел. Потом, правда, космонавт Попович (он как раз и пел эту песню на орбите) выговаривал мне, что космонавты не курят. А я сказал, что это не про вас, а про тех, кто полетят от звезды до звезды и к другим планетам.  

- И много вы песен сочинили? Вот это, например, чьи стихи?

Полыхает метель
за морозными стеклами окон.
Старый друг, где теперь
наша юность? Далёко-далёко.
Мы шинелью одной
укрывались с тобой в непогоду.
Три войны за спиной,
три войны за спиной
Комсомольцев двадцатого года.
...Наши дети росли
и учились совсем не напрасно.
Им водить корабли
суждено по космическим трассам...

- Мои. Это песня «Комсомольцы двадцатого года». Я написал их штук сорок. И после песни о космонавтах меня взяли на работу на Всесоюзное радио младшим редактором.  Потом опубликовал подборку стихов в «Московском комсомольце», по поводу чего какой-то маршал сказал, что это удар в спину Советской армии. Они тогда все очень хорошо разбирались в литературе и с литературой. Маршалы, партийные секретари – большие были знатоки литературного дела. А я закончил свою первую повесть «Мы здесь живем» и понес ее в «Новый мир». Там женщина-редактор предложила мне пройти в секретариат и зарегистрировать рукопись. Я категорически отказался, потому что знал весь этот бюрократический процесс- зарегистрируют, потом отдадут какому-нибудь литконсультанту, которому платили по три рубля за ответ автору, и на рукописи можно поставить крест. Ну, не хотел я, чтоб на мне кто-то заработал трешку. Я сказал: «Прочитайте десять страниц, и если вам не понравится, верните мне тут же». Она прочитала первые десять страниц и сказала, что рукопись следует оставить. А через дней пять я получил телеграмму: срочно явитесь в редакцию. Пришел, и оказалось, что повесть прочли все члены редколлегии, а Твардовский написал резолюцию: «Сократить и печатать». Повесть была принята на «ура!» не только в редакции «Нового мира». Она вызвала широкий отклик. Твардовский был в восторге. И я тут же написал маленькую повесть «Хочу быть честным». Это было мое литературное и гражданское кредо. Но ее напечатали не сразу. Твардовский попросил, чтоб я принес стихи. Я отказался и сказал, что ничего не принесу, пока не выйдет «Хочу быть честным». Она появилась, и с тех пор я перестал писать стихи. В Союз писателей меня приняли по этим двум публикациям в «Новом мире». Обошлось, как видите, без Литинститута. Но некий критик, Михаил Гуз его фамилия, написал: «Молодой писатель Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни такой, как она есть». Еще кто-то написал: «Это не наша проза».
Но то было только начало. Поскольку я  хотел быть честным, то начал писать письма в инстанции по поводу процесса над Синявским и Даниэлем, потом по поводу травли Солженицына и Сахарова. И они начинались обычно словами, с которыми клеймившие их «колхозники и рабочие» обращались к мыслившим людям: «С глубоким презрением». Только я это глубокое презрение адресовал редакции «Правды». К тому же на Западе опубликовали первую часть «Чонкина». Тогда начали писать про меня, что я оклеветал народ, стали сравнивать меня с разными насекомыми, что я агент ЦРУ, что «автор льет воду на мельницу врага», «мы никогда и никому не позволим гадить на нашем советском огороде», «цепные прихвостни западных спецслужб» и всё в таком роде.  Я это долго терпел, а потом стал огрызаться. Мне отключили телефон, и вскоре пришел некий товарищ в штатском, представился заместителем председателя райисполкома и сообщил, что терпению советского народа пришел конец и больше так продолжаться не может. Из Союза писателей меня исключили, а в 1980 исключили и из Советского Союза: отправили читать лекции в Германию, а следом вышел указ Брежнева о лишении меня советского гражданства.

- Вот как бывает, когда человек хочет быть честным. Писали бы себе комсомольские стихи и про космонавтов, и про героев-летчиков, а вы - про неполноценного Чонкина целый роман. У Гашека Швейк - официальный идиот, о чем он имеет казенную бумагу, но те, кто его окружают, еще большие идиоты.
- Чонкин не идиот, он обыкновенный простодушный человек, хотя немножко смахивает и на Швейка, и на Василия Теркина, и на сказочного русского солдата, который в огне не горит и в воде не тонет, и на Тиля Улленшпигеля. Я его не задумывал как идиота. Просто он оказывался в идиотских ситуациях, в которых нормальный человек вполне может стать идиотом. А это наши, обычные советские ситуации.

- Я помню шок, который испытал при чтении первой части «Чонкина», опубликованной в «Юности» - полное неприятие. Думал: вы это всерьез или нарочно? Ведь я искренне верил, что «на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы»  и в святость того, что делали комсомольцы двадцатого года. Так продолжалось до тех пор, пока не дошел до Гладышева, который выращивал дивное растение ПУКС – путь к социализму, скрещивая помидор с картошкой и делая самогон из дерьма, которым и угостил Чонкина. И старого еврея по фамилии Сталин, и чекиста Милягу, и коня по имени Осоавиахим. И начал читать сначала, и понял, наконец, что это великолепная сатира на всю нашу смурную действительность. Я не читал третью часть Чонкина, и многие наши еще ее не читали. Как он стал «перемещенным лицом»?           
- Там события развиваются так: генерал Дрынов атаковал Чонкина, потом был свидетелем подвига солдата, наградил его орденом, рассказал о Чонкине Сталину – как один солдат воевал с целым полком. Корреспондент «Правды» Александр Криницкий приехал к генералу Дрынову в санаторий, где тот отдыхал, и генерал рассказал ему об отважном солдате. Потом генерал с правдистом выпили, а бойкий журналист по пьянке все забыл и потерял свой блокнот. Но у него в голове застряла мысль о том, что Чонкин был летчиком, и он дал волю фантазии точно так же, как ранее написал о 28 гвардейцах-панфиловцах и мистическом политруке Клочкове, который якобы произнес придуманную Криницким фразу: «отступать некуда, за нами Москва». А про Чонкина он соорудил очерк, как всегда, о том, чего сам не видел. И Чонкин стал летчиком-героем Н-ской части. «Правда» дошла до деревни, в которой жила Нюра. Она написала Чонкину на адрес Н-ской части, но ответа не получила. Тогда она стала писать сама себе письма от имени Чонкина и, поскольку работала на почте,  штемпелевала их, а потом вслух читала всей деревне. По ходу войны Нюра повышала его в чинах и званиях, и когда война кончилась, Чонкин уже был произведен Нюрой в полковники и в Герои Советского Союза. А на самом деле Чонкин сидел в тюрьме, потом совершил побег, слонялся по лесам, стал партизаном и в конце войны оказался в той же части, в которой служил. А часть эта стояла в Германии. Чонкин с приятелем пошли в самоволку к немецким фрау. И попались. Их решили примерно наказать. Но установили, что Чонкин -  это, на самом деле, вроде как князь Голицын. И Сталин приказал доставить его в Москву на штурмовике, чтобы начать устанавливать отношения с эмиграцией. Но летчик, которому было поручено отвезти Чонкина-Голицына в Москву, оказался не дураком. Он приземлился в американской зоне оккупации и попросил политического убежища. Так Чонкин стал перемещенным лицом. И оказался в Америке, где работал на ферме. В результате различных происшествий он стал хозяином фермы в 900 акров земли. И хорошо работал, да так, что вскоре зерно с его фермы стал закупать Советский Союз. А в начале 90-х лучшие фермеры США по решению Конгресса  поехали в распадающийся СССР. Среди них был и Чонкин из штата Огайо. Он нашел Нюру, пригласил ее погостить в Америку, ей сделали фарфоровые зубы. А управляющим своей фермы назначил Геракла Гладышева, сына своего приятеля, с которым они когда-то выпивали самогон из дерьма. Тот завершил дело отца: генетическим путем все-таки соединил картошку с помидором и получил гибрид, который назвал не ПУКС (Путь к социализму), а АМЕДРА, что значит америкэн дрим – американская мечта. Вот так кончается трилогия про Чонкина.

- Выходит, что Чонкин еще и Россию подкармливал...
Владимир Николаевич, а что это за история с гимном? Говорят, вы пустились в соперничество с самим гимнописцем Сергеем Михалковым и что ваш вариант российского гимна обсуждался в Государственной думе. Депутат Сергей Юшенков, впоследствии точечно отстрелянный, как и Галина Старовойтова, и отравленный Юрий Щекочихин, поставил текст вашего гимна России на голосование. И Дума вынуждена была его выслушать.
- Не только выслушали, но за него проголосовали 23 депутата. Вот этот текст:

Распался навеки Союз нерушимый,
Стоит на распутье распутная Русь.
Но долго ли будет она неделимой,
Я этого вам предсказать не берусь.
К свободному рынку от жизни хреновой,
Спустившись с вершин коммунизма народ,
Под флагом трехцветным, с орлом двухголовым
И гимном советским шагает вразброд.
Припев:
Славим Отечество с каждого столика,
Где собирается нынче народ,
И горячо обсуждает символику
И не имеет важнее забот.

Когда-то под царскою властью мы жили,
Но вот наступила заря Октября:
Мы били буржуев и церкви крушили,
А также поставили к стенке царя.
Потом его кости в болоте достали,
Отправили в Питер на вечный покой.
Простите, товарищи Ленин и Сталин,
За то, что дошли мы до жизни такой.
Сегодня усердно мы господа славим
И Ленину вечную славу поем.
Дзержинского скоро на место поставим,
Тогда уж совсем хорошо заживем.
Всем выдадим всё: офицерам – квартиры,
Шахтерам – зарплату, почет – старикам,
А злых террористов замочим в сортире,
Ворам-олигархам дадим по мозгам.
Коррупционеров загоним в Бутырку,
Чтоб знали, насколько народ наш суров.
Зато мужикам раздадим по бутылке,
А бабам на выбор дадим мужиков.
Символику примем, заплатим налоги
И к светлой заре по прямому пути...
Вот только б опять дураки и дороги
Нам не помешали до цели дойти.

- Хоть давно это все было, зато как актуально звучит сегодня! Сейчас власти к вам хорошо относятся. И не пинают за невосторженный образ мыслей. Ваша повесть «Монументальная пропаганда», каким-то боком примыкающая к «Чонкину» через героиню Аглаю Ревкину, спасающую памятник Сталину,  отмечена Государственной премией, вас широко издают. Вы возвратились в Москву и, судя по всему,  неплохо там себя чувствуете. Не так ли?
- Да, мне в Москве хорошо. Не могу сказать, что равнодушно отношусь и воспринимаю всё то, что там сейчас происходит. Мне все это не очень нравится, особенно вектор движения. В лоб омоновской палкой я еще не получал, потому что не хожу на митинги и на марши. Но я жил в России и в худшие времена.
Сейчас власти не вмешиваются в литературу, это не хоккей и не футбол, где крутятся большие деньги. Ну, и слава богу. Работаю над мемуарами, иногда пишу картины.  Езжу в Мюнхен, там у меня дочь. Сюда приезжаю, где наши люди, мои читатели. На встречу с Чонкиным, в штат Огайо. Привет всем от фермера Джона Чонкина.

Количество обращений к статье - 5078
Вернуться на главную    Распечатать

© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com