Logo
1-10 декабря 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18
06 Дек 18












RedTram – новостная поисковая система

Наша история
Яков Косман, отлученный от мира поэт (ч.2)
Ян Топоровский, Тель-Авив

Окончание. Начало в «МЗ», № 576

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

Так прожили мы до 1 декабря 1934 года.
В 5 часов утра этого страшного дня начались аресты ссыльных… - как известно, С.М. Киров был убит днем – в 16 часов этого дня. Яшу в этот день «не потревожили». Оказалось, что управляющий банком написал от имени всего коллектива, что без Якова Натановича они не смогут составить отчет за 1934 год. С 1 декабря 1934-го по 14 марта 1935-го мы прожили в молчаливой тревоге. Незадолго до бракосочетания мы, по инициативе Яши, дали друг другу слово: что бы ни случилось – всегда быть мужественными и не терять бодрость духа.

Выполнить это обещание, к сожалению, не всегда нам удавалось.
15 марта вызвал меня новый предисполкома и попросил съездить на пару дней в Москву и «выбить» в Минфине 50 тысяч рублей для «неотложных» работ в городском хозяйстве. Яша принял эту весть с большой тревогой и настоятельно просил меня отказаться от командировки. Обычно без меня он не любил входить в квартиру, до моего прихода бродил у дома, а когда я полтора месяца лежала в роддоме (после операции было общее заражение крови), Яша после работы проводил на лестнице этого дома все ночи.

ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

1936 г.
Дорогая,
мне опять хочется побеседовать с тобой. Вчера отправил тебе письмо, в котором приводил мотивы моей попытки возобновить с тобой переписку. Я в упор ставил – и продолжаю ставить – вопрос в наших отношениях. Я не могу примириться с тем, что я так мало знаю о твоей жизни, не знаю, увидимся мы или нет. Я очень по тебе скучаю, совсем не могу заниматься. Мне нужно расцеловать и приласкать тебя. А если я пойму, что ты и не собираешься приехать ко мне, то я поболею, поболею, да и найду себе другую девочку. Так и знай.

Вспомни те многие хорошие минуты, часы, дни, которые мы проводили вместе. Разве тебе не хочется, чтобы я тебя приласкал и приголубил, расцеловал бы реснички и все твои родинки? Если еще хоть немножко любишь меня, так приезжай скорее, я жду тебя с нетерпением. А если не хочешь ехать, так и напиши.

Скудные весточки про твое житье-бытье доходили до меня через месяц. С этим я. Конечно, не мог примириться и потому написал тебе, хотя стороной узнал, что ты уже моя бывшая жена. Но, авось, ты снова вспомнишь былое и вернешься к своему старому другу? Я могу тебе обещать с чистым сердцем сравнительно приличные условия жизни.

Сегодня я думал опять о том, какая ты дурочка и как ты собственными руками разбиваешь наше красивое счастье, равного которому нет вокруг. У меня теперь такое состояние, что мне обязательно нужно в кого-нибудь влюбиться. А если нет под рукой живого человека, то я влюблюсь в свою мечту. Пусть ты и будешь этой мечтой. Смотри, если ты обманешь меня, то горька будет моя месть. Сегодня я написал тебе маленький стишок:

«Льется вечерняя теплая тишь.
Гладит ресницы и щеки.
Скоро, любовь моя, ты улетишь,
Как встрепенувшийся сокол.
Что же останется? Мертвая гладь.
Зыбью не тронута память.
Так на прощанье мне руку погладь,

Прежде, чем дунуть на пламя».

Ну, хватит болтать. Уже скоро полночь. Целую все-таки твои глазоньки и губоньки.
Яша.
Ты все-таки моя очень крепко любенькая.

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В УХТИЖЕМЛАГЕ

В цепком сумраке тающий полдень…
Ветер черный вселенской молвы.
Громыхая чугунной щеколдой,
Замыкает просвет синевы.
Где-то жалобно хлопают двери,
Где-то рвется со стоном плетень…
И приходит мне память, поверьте,
О крутящей, как смерть, клевете.
Где-то штора срывается с петель,
Где-то куст в три погибели гнут…
Это ветер – продажный свидетель,
Соглядатай, предатель и плут.
Старый лес забулдыгой поруган,
Вековой дуб с корнями сражен,
И деревья в помине по другу
Подымают ветвей капюшон.
Воя стаею алчущих вОлков,
Черный ветер к окраинам мчит,
Заглянуть бы ему втихомолку
В заповедный таинственный скит.
Он исходит в звериной потуге,
Он бросается в каждую щель,
Но ни вихрю, ни каторжной вьюге
Не проникнуть рывком в цитадель.
Не узнать, что вмуровано в стенках,
Не свалить исподволь ворота,
Как бы ливнем ни брызгала пена
Из его почерневшего рта.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

В Москве, в министерстве, мне сразу вручили Яшину телеграмму – мольбу скорее вернуться. В тот же день 50 тысяч рублей были переведены в Астрахань и куплен мне билет. Я дала телеграмму о возвращении, а вечером товарищи проводили к поезду и через сутки меня встретил «пустой вокзал», а у дверей нашей квартиры плакал комендант…

Утром пришел следователь и принес письмо и стихи:

«Тугой паровоз,
Торопись-ка!
А вы, набежавшие
Капельки слез,
Останьтесь случайной опиской…»


(Середина стихотворения не сохранилась… А вот концовка:)

«И разве в толпе равнодушных огней
Не можешь, мой друг, ты разли́чить
Огонь беспокойной надежды моей,
Который одну тебя кличет?»


Ну, родненькая, пока. Будь здоровой и веселой, и, если тебе взгрустнется, помни обо мне и о моей бодрости. Целую твои глаза. Твой Яша.
22 марта. 10 утра. 1935 г.»

С этого дня каждый день я относила в комендатуру еду и обменивалась с Яшей письмами.

Запомним эти имена: Яков Косман, Берта Новгородская

ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

25.05.36
Дорогая дурышка,
сегодня утром отправил тебе письмо и сегодня же получил твое злое, сердитое письмо от 16-го с. м. Я радуюсь хотя бы тому, что это письмо, наконец, сравнительно быстро пришло, и я надеюсь, что теперь с перепиской станет легче. Раздражение твое – дело преходящее. Разве можно всерьез и надолго сердишься на меня за то, что я добиваюсь ускорения нашего свидания?!
На мой упрек, что ты не хочешь ко мне приезжать, а радуешься новой службе, которая лишает тебе возможности приехать, вместо того, чтобы воспользоваться случаем и повидаться со мной, - на этот мой основной упрек ты ничего не отвечаешь. Самое тяжелое в твоем письме для меня – это не твоя озлобленность и раздражительность, хотя и это прискорбно, а то, что ты подтверждаешь, что получишь отпуск только в ноябре, и фактически отвечаешь на мою мольбу о приезде отказом. Ведь ясно, что ехать сюда в ноябре – нет никакого смысла. Это очень грустный для меня факт. Служба в комнате дороже для тебя, чем наша совместная жизнь. Ничем, никакими рассуждениями ты не прикроешь этого голого факта.

Это очень тяжело. Это просто невыносимо. Как можно примириться с этим? Никак. Мне очень больно от волнения и от обиды. У меня забрали кусок моего сердца, вырвали с кровью и мясом. Мне нечего прибавить к тому, что я уже писал, а я пишу тебе почти каждый день. Я был уверен, что ты обещаешь мне приехать в августе. Я больше не стану влиять и давить на тебя. Уверен, что теперь твоя сердитость на меня прошла, поэтому я не стану отвечать на твои несуразные упреки.

Почему я не получил извещения о разводе? Разве ты не указала мой адрес?
Ты упрекаешь меня, что в наших личных делах прибегаю к твоей маме. Я не писал твоей маме никаких особых писем по отношению к тебе. Единственное, откуда твоя мама могла узнать обо всем, - из моих писем к тебе. Я очень сожалею, что твоя мама волновалась, но ведь не моя вина, что письма шли через нее. Неудобно было посылать во втором запечатанном конверте.

Прости меня за боль, причиненную тебе. Но мне все-таки кажется, что тебе должно было быть несравненно больнее, если бы я не стремился ускорить наше свидание. Ужасно глупо получается: двое любят друг друга и один сердится на другого за то, что этот другой хочет повидаться с первым. Все это доказывает условность и ограниченность твоей любви. Увы, она увядает.
Мне тяжело продолжать это письмо.
До свиданья, Белочка.
Твой Яша.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

До нас дошли слухи, что в Москву отправлены предварительные следственные сообщения о неучастии группы арестованных (в том числе Якова Космана) в организации убийства С.М. Кирова.

Однажды следователь зашел за мной и предложил, как он пошутил, помочь ему отвезти Яшу в зубную поликлинику. Мне разрешили с ним встретиться, счастливые, мы шли, обнявшись, по улицам очень медленно. Охранник в штатском шел рядом. В поликлинике он попросил врача принять Яшу в последнюю очередь. И мы несколько часов были вместе.

Вскоре мы узнали, что на посланном в Москву документе о невиновности Яши в организации убийства С.М. Кирова и возвращенном в Астрахань, стояла резолюция: «Найти состав преступления. И. Сталин».

Совместными усилиями «состав» удалось найти:
с 1.12.34 по 17.03.36, когда Яша был дома, мы помогали семьям арестованных - керосином и продуктами… Чаще всего это делал Яша после работы, а соседка «посвящала» этому факту свои доносы. Через некоторое время был оглашен новый приговор: ссылка на 2.5 года в Среднюю Азию.

Сразу начались регулярные свидания. Яша был счастлив частым встречам и жил надеждой на мой будущий приезд в азиатскую республику.

ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

30.10.1936
Моя дорогая,
писал тебе три дня назад. Сегодня отвечаю на твое письмо от 14-го с. м. Оно понравилось мне больше прочих твоих скупых весточек, во многих строках его сквозит неподдельное чувство, встречающее во мне горячий отклик.

После получения твоего письма в ту же ночь мне снился сон: Одесса, наши студенческие годы. Я приезжаю откуда-то и решаю, что мне с тобой нужно поселиться вместе и зажить по-настоящему. Спешу к тебе поделиться решением, иду по Куликовому полю, там темно, ни одного фонаря, окна твоего дома тоже не освещены, стучу долго, с нетерпением, никто не отвечает, я огорчен до чертиков. Вдруг ты прибегаешь со двора, оказывается, ты была у соседей и там услышала мой стук. Мы решаем, что я переезжаю к тебе, так как у тебя есть отдельная комната, а у меня нет. И тут же я начинаю перетаскивать свои книги, тащу уйму книг разного формата, разных переплетов, и укладываю в твой шкаф и говорю радостно тебе: смотри, Белочка, какая у нас будет богатая библиотека. И на этом сон, к сожалению, кончился. Напиши, что тебе снится.

Родненькая, от одного твоего хорошего письма пропадает вся моя досада «на тебя», если можно так выразиться. Ты жалуешься на нашу судьбу, и по этому поводу мне хочется с тобой побеседовать. Садись рядышком, дай мне лапку и слушай внимательно.

Ты пишешь, что тысячи людей ходят вокруг, смеются, ласкают друг друга и счастливы, а вот мы с тобой, как проклятые. Не совсем это так, Белочка. Или даже совсем не так…

Наша любовь так резко отличается от любви всех твоих сверстниц, которым ты завидуешь, что, право, не стоит равняться на их счастье. И еще пойми, именно особое качество наших отношений было связано с нашей разлукой. И то и другое росло из одного корня. Но это относится к прошлому. Нужно сказать прямо, что в этом году твоя любовь не выдержала испытания. Надеюсь, что в будущем окажется иначе. Поэтому, моя светленькая, вооружись терпением до будущей весны. Моя судьба, по-видимому, решится в январе-феврале. Я рассчитываю на благоприятный исход, но, так или иначе, куда-нибудь отсюда перевезут. Оценить новое место с точки зрения перспектив нашей совместной жизни можно будет, по всей вероятности, только после приезда туда…
Твой Яша.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

В октябре 1936 года получила от сестры телеграмму с сообщением, что бронь на третий год не продлят. Пришлось собираться в дорогу. Яша принял сообщение относительно спокойно в полной уверенности, что и он скоро пустится в далекий путь, а я скоро к нему приеду. О том, что его новое место жительства – г. Туртгуль, Яша узнал лишь в конце своего долгого путешествия.

В Ленинград я уехала лишь в конце октября. В день отъезда нам с Яшей дали возможность провести целый день в приемной. Свои вещи я захватила с собой в комендатуру, на свидание, а вечером один из работников отвез меня на вокзал и усадил в поезд, следовавший из Москвы.

ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

16.01.1937
Белочка,
получил через родителей твое письмо от 24-го пр. м. Очень горько, что ты так плохо настроена. У меня сильно сжимается сердце, когда я читаю твои косолапые строчки. Но все-таки я должен еще раз тебя побранить за твой глупышкин образ жизни…

Ты, видимо, совсем безнадежно смотришь в будущее. Я настроен совсем не так пессимистически. Если даже этот год мне и придется потерять, чтобы добиться сносных условий для нашей совместной жизни, все же я думаю, что мне удастся эту задачу осуществить. И ты напрасно льешь слезки, дурочка ты этакая, и вешаешь нос на квинту. Конечно, никто, белочка, не требует от тебя, чтобы ты веселилась, когда тебе на сердце грустно. Но не следует опускаться, много спать, лить слезы, намеренно искать одиночества. Брось все эти благоглупости, спи поменьше, читай больше и не забивай себе голову кривыми мыслями.

Судя по твоему замечанию о моих стихах, ты даже не удосужилась прочесть их сколько-нибудь внимательно. Впрочем, ввиду твоего полного равнодушия к ним, я посылаю тебе стихи только для сохранения.

Насчет словаря я тебя просил не меньше трех раз, но толку никакого. Мне нужен толстый орфографический словарь в одном томе, чтобы я мог таскать его с собой. Ты бы брала пример в отношении энергии и бодрости с моей мамы. Когда я боялся, что жизнь в Нукусе может для нее быть тягостна (в пору предполагавшегося моего переезда вместе с учреждением в Нукус), то она писала, что ее ничто не страшит и что она не отложит свой приезд ни на один день (я полагал, что лучше подождать, пока я не организую свой быт в Нукусе). А теперь она пишет, что приедет ко мне, в какой бы точке земного шара я ни находился. А между тем ей 56 лет – и ты знаешь, каково ее здоровье.

Я теперь весь поглощен своей работой о Пастернаке, которая разрастается в целую книжку. Следующую свою критическую работу я полагаю писать (если будут сколько-нибудь подходящие условия) о Михаиле Пришвине. Работа о Пастернаке идет успешно, но в ней будет ряд спорных положений. Прилагаю несколько стихов и целую твои глазки.

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В УХТИЖЕМЛАГЕ
(фрагмент)

Подснежник и под снежной пеленою
Хранит, как в тайне, свежесть и тепло.
Под игом льда, под чащею лесною
Корой терпенья сердце обросло.
Но день забыт, забыт гнетущий камень.
Все стерто трепетными строками письма.
И пахнет ночь душистыми ростками,
И в жилы льется тающая тьма.
И скупость слов, оборванных мгновеньем,
И промелькнувший рядом силуэт
С ожившей жгучестью былых прикосновений
Уходит в память выстраданных лет.


ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

За долгие годы «безделия» Яша самостоятельно получил поистине энциклопедическое образование, не говоря уже о десяти языках, которые он, как и отец, с легкостью изучил. По его просьбе высылались книги по математике, физике, химии, биологии, литературе, поэзии и много художественной литературы. Он занимался самообразованием в политизоляторах и в пересыльных тюрьмах. Яша написал работы о Герцене, Пришвине, Пастернаке, Мандельштаме, Киплинге, перевел стихи Гейне.

Долгие годы странички, адресованные мне, пересылались в конвертах писем к его родителям. Когда следователи спрашивали его о жене, он отвечал, что ничего о ней не знает. Яша спасал мою жизнь.

ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

10.02.1937
Моя дорогая,
итак, начинается новый этап в моей жизни. Неопределенность сменилась известностью, немного жестокой, но во всяком случае никакими ужасами не угрожающей. Решение по моему делу вынесено. Мне придется ехать в У(хт)-Печорский трудовой лагерь, расположенный в Северном крае, восточнее Архангельска, на территории Коми-области (бывшая Зырянская), столицей которой является город Сыктывкар.

Управление лагерем находится во вновь выстроенном городе Чибью. На территории лагеря, как писали в «Правде» в ноябре прошлого года в связи с 15-летием Коми-области, развернуто крупнейшее промышленное строительство. Там – крупные залежи угля, нефти и пр.

Выеду я отсюда еще не скоро, так как придется ждать начала навигации, т.е. месяц или полтора. Поэтому ты можешь еще ответить мне сюда. Я рассчитываю, что моя квалификация и мое уменье работать помогут мне обеспечить нормальные условия жизни там. Вопрос о возможности создания благоприятных условий для нашего свидания, конечно, сможет выясниться только на месте и. возможно, не сразу. Мне известны прецеденты, когда эти вопросы разрешались в весьма благоприятном смысле. Не пойми моих слов в том смысле, что я собираюсь обречь тебя на неудобства, которые, может быть (я сам этого не знаю), связаны с поездкой – лагерь расположен далеко от железной дороги. Вообще сейчас еще очень трудно предусмотреть будущие возможности в этом направлении. Я совершенно здоров, бодр, работаю по-прежнему, и предстоящее изменение моей судьбы не оказывает сколько-нибудь серьезного влияния на состояние моего духа. Меня только тревожит мысль о том, как ты и родители будете реагировать на все это. Если бы не это, то ничто меня бы не смущало. Я уже столько раз обжигался, что моя кожа стала нечувствительной к новым ожогам. Конечно, особого подъема духа я не испытываю, но и унынья тоже нет.

Прости меня за внешнюю суховатость письма. Мне как-то неловко в моем новом положении писать тебе с былой нежностью, которая укрепляла бы наши отношения перед лицом совершенной неизвестности перспективы нашей встречи. Я думаю, Белочка, что ты, со свойственной тебе чуткостью, угадываешь мои чувства и помыслы сквозь внешнюю скупость строк.

Шерстяные носки я получил от Феди, поэтому можешь не искать. Из твоего письма я вижу, что ты купила мне орфографический словарик, но если он маленький, как ты купила мне в Астрахани, то он меня не устраивает. Я тебе уже писал, что мне нужен словарь побольше. Кроме того, мне нужно достать стихи Верхарна, но обязательно в оригинале, т.е. на французском языке. Узнай в «Международной книге» - может быть, там есть.

Я не теряю надежды, что и на этом извилистом повороте жизни, который мне предстоит, эти книги мне понадобятся…

Несмотря на то, что железная дорога до У(хт)-Печлага не доходит (конечный пункт, по-видимому, Котлас), все же лагерь значительно ближе расположен к Центр. России, чем Каракалпакия. Там, по моим расчетам, должно быть сильно развито автомобильное сообщение.

Я только что штудировал карту и пришел к заключению, что поездки в лагерь на свидание для живущих в России менее затруднительна, чем в Каракалпакию. На этом пока заканчиваю, моя дорогая, и крепко целую твои глазки.
Твой Яша.

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В УХТИЖЕМЛАГЕ

Елене К.
Ночная мгла придет с повинной
Под кров алеющих небес…
И ты, мой друг, и ты покинешь
Болотным сном объятый лес.
И если будешь одинокой
В тумане улиц городских,
Ты вспомни скованные строки
И сердце, бьющееся в них.
Чтоб на мгновенье голубые
Глаза улыбкой озарить,
Готов сокровища любые
Поэт-бедняк всем подарить.


ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ

18 февраля 1937 г.
Моя дорогая,
давно не было от тебя писем. Последнее письмо было от 21-го пр. м. Несколько раз мне хотелось писать тебе эти последние строки, но все-таки как-то не мог настроиться. Ты знаешь – это для меня необычно. Я ведь на письма мастак и пишу их при любом настроении.

Читал сегодня моего любимца Пришвина, наслаждался и впивал в себя его мудрость, но вот по каким-то неведомым ассоциациям всплыло во весь рост другое и заполонило все чувства так, что пришлось бросить чтение и отдаться во власть причудливых сцеплений затаенных дум.

И пахло это другое горьким стремлением к чему-то, овеянному девичьей лаской, и связывалось какими-то уголками с тобой или. Вернее, с мечтой о тебе, с тобой не какая ты есть в жизни, а какой я бы хотел тебя видеть и, может быть, увижу. И так стало невмоготу, что пришлось бросить книгу, лечь и закрыть глаза. Пришла настоятельная, непреодолимая потребность написать тебе об этом и рассказать то, что я думаю о тебе на сегодняшнем крутом повороте моей жизни. Он, этот буйный изгиб, не страшит меня и не пугает. Я уже свое место в жизни обрел, оно у меня внутри, и никто из-под ног не может его выбить. Это – итог моей молодости, которая уже завершилась. Ср. Азия или далекий Север, Каракалпакская или Коми-область – всюду обрету свое место, либо это право уже заработано, хотя и горькой ценой.

Но я не один. И вопрос сводится не только к смене песков на леса. У меня горячо любящие и горячо любимые родители. У меня есть женушка, которой без меня, по-видимому, грустно и тоскливо коротать в одиночестве неприглядную, серую жизнь. Как они все это воспримут?

Любовь родителей вечна и нерушима. Но где предел твоим жертвам? К чему толкать тебя? На что обречь?

Жду от тебя, дорогая, ответа. Пиши пока сюда, но не поленись копию письма отправить в чарджуйскую тюрьму, пересыльному п/з такому-то. Может быть, я скоро уеду. До Чарджуя же буду ехать отсюда, возможно, дней 6-7, так как против течения. Поэтому на всякий случай пиши и в Чарджуй.
Горячо тебя целую.
Твоя Яша.

ДЕЛО № 1020


ЗАЯВЛЕНИЕ
В оперативно-чекистский отдел ГУЛАГа НКВД

Весь мир раскололся на два лагеря: первый – лагерь коммунизма и демократии, и второй – лагерь фашизма. В этот исторический момент всякий, кто остается преданным знамени Октябрьской революции, не может равнодушно выжидать, умывая руки и отходя в сторону. Это было бы равносильно дезертирству с поля битвы. Или в одном лагере – или в другом. Третьего не давно. Уход в сторону – есть объективное пособничество фашизму.

В момент консолидации всех антифашистских сил я должен заявить, что мое место бесповоротно определено – оно в лагере коммунизма и демократии. Я много лет подвергаюсь репрессиям за свои убеждения. В прошлом у меня были разногласия с генеральной линией ВКП (б) по вопросу о рабочей демократии. Но теперь, при зареве борьбы с фашизмом, все эти разногласия померкли и потускнели, утратив какое бы то ни было значение.

Через месяц – 14 сентября текущего года – кончается срок моего заключения. В течение пяти лет я добросовестно отбывал МСЗ (мера социальной защиты. – Я.Т.) – как на общих работах, так и в рядах низового техперсонала. Теперь прошу дать мне возможность использовать мою высокую квалификацию, мои крупные знания, мои литературные и организационные способности, мою беззаветную преданность большевизму на любом участке фронта и тыла. Я имею право рассчитывать на доверие, ибо в течение 15 лет, прошедших с момента моего вступления в ряды бывшей коммунистической оппозиции, я никогда не подавал никаких заявлений, никогда не пытался двурушничать.

Я подаю заявление именно теперь, в минуту тяжелой опасности, когда проверкой на деле могут быть познаны все подлинные друзья большевизма.

Моя краткая биография:
Родился в 1907 году, в 1927-1929 гг. принимал активное участие в коммунистической оппозиционной группе «Демократический централизм» (т.н. «сапроновская оппозиция») за что и осужден в 1929 году к пяти годам политизолятора, после которого отбывал ссылку. При аресте в 1936 году, когда я никакой борьбы не вел и привлекался только за пережитки своих прошлых убеждений, мне приклеили этикетку «троцкист», от которой я всегда резко отмежевывался, ибо я никогда ни организационно, ни идейно не примыкал к троцкизму и мне никогда не инкриминировался ни один факт, связанный с именем Троцкого.
Теперь я почти бесплодно растрачиваю свои силы и способности в лагере. По специальности я высококвалифицированный организатор-аналитик в области финансового хозяйства (имею высшее образование) и все время пребывания в ссылке 1933-1935 гг. был на весьма ответственной руководящей работе.
Прошу использовать мои незаурядные способности на любом участке фронта или тыла в защиту большевизма от врага.
12 августа 1941 года
Я. Косман.

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В УХТИЖЕМЛАГЕ


Елене К.

Пусть к сумеркам жизни родные могилы
Нас тянут тенетами тайных теней,
И зыбкие мысли болотною гнилью
Влекутся в овраги свалившихся дней.
Пускай в восковых и слабеющих пальцах
Бунтарскую жадность уже не найдешь.
И мы, как чужие на день постояльцы,
Гонимы вседневьем на ветер и дождь.
Ты будешь, неведомый друг и товарищ,
По-прежнему спутником пасмурных лет,
Чтоб дать на заре отпылавших пожарищ
Исканьям потомков горячий ответ.


ПИСЬМА ИЗ ССЫЛКИ


5.03.37
Белочка, дорогая,
сегодня мне захотелось побеседовать с тобой. Какая ты ни бываешь иногда плохая, но ты единственный человек, который остался у меня (кроме родителей) по ту сторону стен моей жизни. И этим сказано все, сказано бесконечно многое. Ты и родители не можете заменить друг друга. Так что ты у меня в своем роде единственная. И поэтому моя мысль частенько возвращается к тебе – как ты там живешь, о чем думают твои серые глаза.

Меня волнует, что я до сих пор не имею от тебя ответа на извещение о крутом повороте моей жизни. Мне бы очень хотелось получить от тебя хорошее письмо. Из мамочкиного письма выглядывает глубокая подавленность. Дорогой светлый отец мой прислал мне замечательное письмо. Не в том дело, что он ободряет меня. Я, признаться, настолько крепко стою на ногах, что не нуждаюсь даже в отцовском ободрении. Но лучше, когда тебя ободряют, чем, когда ты ободряешь.

Отец пишет:
«Страдания порождают с удесятеренной силой чувства любви, и в этот серьезный час испытания хочется излить на тебя всю глубину родительской любви… Много страданий ты нам причинил, принципиально я тебя всегда осуждал, но не слова укора, а слова ободрения диктует нам наше чувство. И сейчас ищу слов, которые могли бы хоть в отдаленной степени выразить, как мы любим и прощаем все причиненные страдания». «Так безмерно наше чувство любви к тебе, что мы готовы заглушить всякий ропот и упрек и думаем об одном, как бы влить чувство бодрости в твою душу, чем и как смягчить тяжесть испытаний».

Благородство любящего духа внушило эти прекрасные слова. Я хотел бы, чтобы и твоя головка была так устроена. Посмотрим, как ты выдержишь это тяжелое испытание. Как бы я хотел, чтобы и ты мне прислала письмо в таком духе.

Вопрос о возможности нашей совместной жизни выяснится только по приезде на место. Конечно, обрекать тебя на продолжительную жизнь там – бессмысленно. Если бы удалось добиться того, что ты хотя бы пару месяцев в году проводила со мной, то и это было бы хорошо.

О моем выезде еще ничего не известно. Представь себе, что у нас со 2 марта началась зима, окна замерзли доверху. Возможно, что выезд задержится. Я чуть ли не впервые в жизни провожу последние дни в безделье за неимением серьезных книг. Есть только беллетристика, да и то не по выбору. Приходится читать то, что есть, а ты знаешь, как я этого не люблю. Впрочем, прочитанная мною – среди других – книга польского писателя Фердинанда Гетеля «Изо дня в день» оказалась неплохой, прочти и ты. Стихи пишу, но меньше.

Последнее твое письмо, наполненное разными милыми пустяками, было от 31 января. С тех пор ничего от тебя нет. С полугорькой усмешкой прочел я то письмо, что у тебя «залежалось»… Почему это у меня письма никогда не залеживаются?

О дне моего выезда ты получишь телеграфное уведомление от меня, либо от моих родителей. После этого направляй мне письма в ташкентскую тюрьму и сызраньскую пересыльную тюрьму. К концу путешествия – в кировскую (б. вятскую) тюрьму и в г. Котлас (не знаю, что там – тюрьма или пересыльный пункт: пиши и так, и так). На письмах пиши: пересыльному политзаключенному. Адрес лагеря: Северный край, город Чибью, Ухт-Печорский лагерь.

Я, конечно, здоров. Немного томлюсь от безделья и нелепой траты времени. Вообще обстановка «на колесах» и не располагает к занятиям. Нет нужного покоя, чтобы дух мой уйти в себя и восстанавливать нарушенное равновесие. А это – необходимое условие творчества. Опять легко раздражаюсь, как раньше, потому что не люблю ничего бесцельного.

Но это всё – пустяки, преходящее. Дело не в этом. Другое – оно важнее. И мы с тобой держим в руках два крайних звена, разорванной цепочки. Когда они сомкнутся?

Ну, пока, до свидания, моя дорогая. Желаю тебе покоя на сердце. Сам же я предпочитаю волнения!
Целую тебя крепко в реснички.
Яша

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БЕРТЫ НОВГОРОДСКОЙ

В сентябре 1925 гола мы поступили в ВУЗ. На первом курсе было очень много молодых ребят, а девушек всего лишь пять. Третьекурсники свое знакомство с нами начали с проводов домой после лекций. Ходили ребята и со мной. Однако сидевший рядом со мной первокурсник-очкарик (у Яши близорукость была на пределе) написал в моей тетрадке: «Если еще раз за Вами пойдет этот «табун», я за себя не отвечаю…».

После занятий «властная рука» взяла меня и вывела черным ходом. У моего дома Яша, галантно попрощавшись, удалился. С этого дня провожать меня домой стало его «правом».

Переписка в тетради рядом с записями лекций (в то время учебников не было) была постоянной в течение всех лет учебы. Эти записи хранятся у меня и по сей день. Есть там и такие «перлы»: «Если ты сейчас же не погладишь под партой мое колено, я поцелую тебя во время лекций». Требование выполнено не было…

Как-то Яша сообщил матери, что «кажется, полюбил свою сокурсницу». И 21 октября 1925 года, в первый месяц дружбы, в моей тетрадке появилась новая запись: «Мои родители приглашают Вас сегодня к семи вечера на чашку чая». А в его тетрадке появился ответ: «А мои родители запрещают мне ходить в гости к незнакомым людям». Следующая запись в моей тетрадке: «Пожалуйста, запишите следующую лекцию, а я пойду к Вашим родителям за разрешением».

К тому времени Яша уже изредка бывал у меня дома, и родители даже не думали запрещать. Мой незабвенный отец попросил «просителя» посидеть, а мне предложил перейти в другую комнату, где отец отгладил мое платье, начистил до блеска мои туфли, а маму направил к жившей рядом ее сестре за шарфиком. Затем из шкафа были вынуты маленькие золотые часики с цепочкой и надеты на мою шею.

Мы добежали до самой фешенебельной улицы Одессы. Встретила нас мать Яши – молодая, очень красивая и прекрасно одетая женщина. Она пожурила сына за опоздание, меня одарила ласковым приветствием…
В столовой был накрыт стол и дымился самовар.

ДЕЛО № 1020

АКТ
1942 год, сентябрь, 20-го дня
Совершенно секретно
Пос. Ухта Коми АССР

Мы, ниже подписавшиеся: начальник оперативного отдела Ухтижемлага НКВД старший лейтенант госбезопасности Леонов П.И., оперуполномоченный оперативного отдела сержант госбезопасности Торжинский Н.П., председатель судебной коллегии Верховного суда Коми АССР Омеличев Н,А,, начальник следственного изолятора оперативного отдела Ухтижемлага НКВД Кириллов П.А., лекпом следственного изолятора оперативного отдела Оводовский В.С. – составили настоящий акт в том, что сего числа на основании отношения председателя Судебной коллегии Верхсуда Коми АССР при Ухтижемлаге НКВД тов. Омеличева за №1227 от 19 сентября 1942 года привели в исполнение приговор Судебной коллегии Верхсуда Коми АССР при Ухтижемлаге НКВД от 7-10 июля 1942 года в отношении осужденных по ст. ст. 58-10 ч. II b 58-11 УК РСФСР к ВМН – расстрелу следующих заключенных:

1. Косман Якова Натановича, 1907 года рождения.
2. Шибаева Константина Сергеевича, 1904 года рождения.
3. Лейтан Адама Владиславовича, 1896 года рождения.
4. Козловой Елены Владимировны, 1894 года рождения.


Всего расстреляно пять (5) человек. Трупы расстрелянных зарыты в землю в специально отведенном для этого месте. Перед приведением приговора в исполнение производилась сверка личностей с контрольным материалом личного дела и контрольно-наблюдательным делом.
Настоящий акт составлен в двух экземплярах, из них: один экземпляр – Судебной коллегии Верхсуда Коми АССР при Ухтижемлаге НКВД, и второй экземпляр – в дело оперативного отдела при Ухтижемлаге НКВД.
Подписи: Леонов
Торжинский
Омеличев
Кириллов
Оводовский

В БОЛОТНОМ ЛЕСУ



Яков Косман: «Я втиснут в ряды
под ударом приклада»
Яков Косман описал место, где впоследствии он будет расстрелян: «болотный лес» (по Акту - «специально отведенное для этого место»). И предвидел, как поведут туда приговоренных: «Я втиснут в ряды под ударом приклада». И в этом, последнем в жизни ряду (в Акте перечислены четыре фамилии – одну забыли) было пять человек. И было бы несправедливым не сказать (Б-г знает, когда еще кто-то напишет об этом?!) и о них несколько строк. На самом деле несколько, ибо это все, осталось, все, что нашлось в «ПОКАЯНИИ» (Коми-республиканском мартирологе жертв политических репрессий):

«Шибаев Константин Сергеевич, 1904 г.р., армянин, место рождения: г. Баку, место проживания: Ухтижемлаг НКВД, заключенный, зоотехник в сельхозе №2. Арестован 29.10.1941 г. осужден 10.07.1942 г. Верховным судом Коми АССР по ст. 58-10 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 20.09.1942 г. (КомиКП-7 ч.2).

Лейтан Адам Владимирович,
1896 г.р., латыш, место рождения с. Бындоры, Двинский у., Витебской губернии., место проживания Ухтижемлаг НКВД, заключенный, агроном, ст. оператор инкубации ОЛП-12. Арестован 28.10.1941 г. Осужден 10.07.1942 г. Верховным судом Коми АССР по ст. 58-10 ч. 2, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 20.09.1942 г. (КомиКП-7 ч.2).

Косман Яков Натанович, 1907 г.р. место рождения: г. Одесса, место проживания: Ухтижемлаг НКВД, заключенный, бухгалтер-экономист, бухгалтер хозчасти ОЛП-4. Арестован 28.09. 1941 г. Осужден 10.07.1942 г. Верховным судом Коми АССР по ст. 58-10 ч. 2, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 20.09.1942 г. (КомиКП-7 ч.2).»

В Акте о расстрелянных есть и Козлова Елена Владимировна. Но в «ПОКАЯНИИ» Коми-республиканского мартиролога Козлову зовут не Елена, а Зинаида Товьевна: «Козлова Зинаида Товьевна, 1894 г. р., еврейка. Место рождения г. Богуслав, Киевская обл., Украинская ССР, место проживания: Ухтижемлаг НКВД, заключенная, педагог, портниха в ОЛП-7. Арестована 27.09. 1941 г. осуждена Верховным судом Коми АССР по ст. 58-10 ч. 2, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 20.09.1942 г. (КомиКП-7 ч.2).» Может, в группе была и «Елена К.», но эта чекистская пьянь (выше названа пофамильно!) расстреляла людей, а в Акте перепутала имена и фамилии?! И даже количество убитых!

Фамилию и детали биографии «Елены К.» удалось восстановить по дате расстрела: 20.09.1942 г., Ей посвящал Яков Косман стихи. Может, она была ему добрым слушателем, единственным товарищем, а может, лагерной музой:

Конохевич Елена Владимировна, 1898 г. р., украинка, место рождения: г. Чугуев, Харьковская обл., Украинская ССР, место проживания: Ухтижемлаг НКВД, заключенная, медработник, лаборант ЦНИЛ. Арестована 27.09.1941 г. Осуждена 10.07.1942 г. Верховным судом Коми АССР по ст. 58-10 ч. 2, 58-11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 20.09.1942 г. (КомиКП-7 ч.2).

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В УХТИЖЕМЛАГЕ


Еще не остыла в суставах ломота
И сон предрассветный упрямо зовет,
Когда мы, сутулясь, в холодных лохмотьях,
Выходим в примятый туман и развод.
И снова заученных слов бормотанье,
О близости смерти бубнящий припев.
И снова я слышу в ответном молчаньи,
Как дышит запрятанный в рубища гнев.
Я шелест вдыхаю кустов придорожных,
Хмелею от хлынувших с порослей строк,
Гляжу по бокам следопытом таежным
И вижу: во мхах голубеет цветок.
Мечте, как и смерти, душою подвластен,
С простертой рукой окунаюсь в росу,
Но скалит в лицо мне собачьею пастью
Колдун из легенды в болотном лесу.
И мне, не нашедшему слов заклинанья,
Сужден для похмелья кровавый укус,
В петлю затянуть бы всю горечь изгнанья
И просто повесить на ближнем суку.
Я втиснут в ряды под ударом приклада,
Но, страстью старинной до гроба влеком,
Я вижу с тоской, обернувшись украдкой,
Какой-то чудак ворожит над цветком.
Количество обращений к статье - 401
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (2)
sava | 03.12.2018 21:37
Все это чудовищное преступное деяние советского режима ныне современными российскими защитниками великих исторических заслуг почитаемого Сталина, не принимается во внимание.Иногда, в силу непредвиденных для них обстоятельств,они бывают снисходительно вынужденными упоминать вскользь о некоторых, случайных допущенных нарушениях законов,оправдывая их тем, что не ошибается лишь тот , кто ничего не делает.
Абрам | 03.12.2018 18:01
Светлые люди, кошмарный режим.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com