Logo
12-20 авг.2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
17 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18
15 Авг 18





ЕВРЕЙСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
БОРИС САНДЛЕР
в студии Черновицкого ТВ





RedTram – новостная поисковая система

Парк культуры
Иерусалимский гид
Борис Сандлер, Нью-Йорк

Если человек хочет понять, кто он в этом мире и какова его миссия, он должен посмотреть назад и начать вспоминать себя.

Сквозь прожитые годы, похожие на пласты на срезе холма, он, как ручеек после дождя, проложит путь к своему Вчера. Это - родник памяти, свежий и чистый. Припади жаждущими губами к источнику и медленно пей. Насладись каждым глотком сполна – не стоит торопить грядущее Завтра…


Эти слова я услышал от моего первого ребе, Лазаря Аро́новича, мир праху его. Теперь он сам стал частью моих воспоминаний, источником, утоляющим и исцеляющим мою душу каплями чистой ключевой воды, к которoму я припадаю в час нужды и печали.

Почему я вспомнил его слова? А вот почему. Меня часто спрашивают, откуда у меня такая странная фамилия – Окунь?

Помню, что ребенком я и сам задавал такой вопрос отцу, светлая ему память. Возможно, мне самому не пришло бы в голову спрашивать об этом, если бы не мальчишки из нашего двора в Марьиной Роще, где я родился и вырос. Они постоянно меня дразнили: «Хищник! Хищник!» - окунь же относится к хищным рыбам, которые питаются другими, более мелкими рыбешками. Меня эта дразнилка обижала до слез. Как же так? Моя мама называла меня «тихоней», а они… Как правило, у меня не было охоты набрасываться с кулаками на людей. Напротив, частенько я сам получал от старших мальчишек во дворе. Так почему же ко мне прилепилось это прозвище?!

Однажды вечером я пристал к отцу, сетуя, что у нас такая нечеловеческая фамилия, из-за которой меня ужасно дразнят. Отец рассмеялся и взъерошил мне волосы, как часто бывало, когда у него было хорошее настроение.

- Не я выбрал эту рыбью фамилию… - начал он, - и вообще, речь здесь не о рыбе. «Окуни» - так называли маленький штетл, городок в Белоруссии, где, по-видимому, жил мой пра-пра-пра-дедушка… В то далекое время, когда стали записывать, как кого зовут, фамилии часто давали по названию того места, откуда человек происходил. Так он получил фамилию «Окунь». Почти уверен, что такие же фамилии получили все жители того местечка. Так «окуни» расплылись по миру…

В тот вечер отец мне разъяснил, что его фамилия не помешала ему ни выучиться на доктора, ни пройти войну, ни стоять сейчас во главе больницы в Марьиной Роще… Я его внимательно выслушал, но про себя подумал, что лучше бы все-таки я носил более человеческую фамилию. Как мои друзья, к примеру, Сидоров или Васильев.

Мое плавание по жизни хоть и не часто, но сводило меня с другими Окунями, не родственниками, а соседями тех дальних предков моих родственников из штетла Окуни. Но однажды мне суждено было повстречаться с Окунем, который открыл мне уголок неведомого, потаенного мира…

В конце 70-х, еще учась во Флатбушской иешиве в Нью-Йорке, я с несколькими соучениками отправился в Иерусалим, чтобы ощутить величие святого города, а также попрактиковаться в иврите. Моя мама тогда уже несколько лет жила в Израиле, снимая квартиру в Гило, новом тогда квартале на юго-западе Иерусалима. Мы не виделись больше трех лет, но я не мог усидеть дома. Меня тянуло в Старый город, и это явно было сильнее даже маминой безграничной заботы.

Иерусалим. Худ. Натан Брутский

Почти каждое утро я отправлялся на автобусе в центр. Ни родственников, ни друзей у меня там не было, нo, тем не менее, лица людей на улицах мне казались знакомыми, я бы даже сказал - родными. Я видел в них не просто случайных прохожих дня сегодняшнего, а типажи из преданий и легенд моего детства. О них рассказывал мне Лазарь Аронович у высокой березы, прикрывающей тенью скамейку, на которой мы сидели в нашем дворе.

Как только березовый зонтик сдвигался в сторону, уступая наше местечко жарким солнечным лучам, мой ребе с тяжелым вздохом - «уф-уф-уф» - поднимался на ноги и направлялся к дому:
- Прости, Мирончик, пойду, полежу до вечерней молитвы…

Тогда я всей своей детской душой сожалел, что у меня нет силы Иегошуа бен-Нуна, иначе я удержал бы солнце, чтобы оно не смещало прохладную тень с нашей скамейки...

Ноги сами несли меня по узким улочкам Иерусалима, и истории, услышанные под белоствольной березой, оживали. Мой ребе сам, как если бы он вдруг восстал из мертвых, становился моим гидом. Я помнил, что он мечтал о возращении в Иерусалим. Так почему бы его мечте не осуществиться через меня, его преданного хасида? «Смотри, - шептал он мне в левое ухо, - видишь вон того еврея в шортах с толстой сигарой во рту? Видимо, американский турист. На самом деле, он перевоплощение того скряги, что пришел со сломанной ступкой к портному, чтобы тот еe починил. Помнишь, Мирончик, что сделал иерусалимский портной? Он поднял с земли горсть песка и протянул тому умнику со словами: с преогромным удовольствием, но прежде потрудитесь вытянуть нитку из горстки песка…»

Я, было, рассмеялся, но уже чувствовал горячее дыхание ребе у правого уха: «Давай подойдем вон к тем воротам. Именно там рабби Придас Зейде нашел человеческий череп, на котором были написаны следующие слова: «столько и еще чуть-чуть…». И я сразу вспомнил старое предание, тоже услышанное под березой. Тогда я не мог заснуть ночью. Меня преследовал череп казненного царя Иоакима. И вот в Иерусалиме, стоя возле полуразрушенных ворот, я услышал уже не шепот моего ребе, а злое пророчество Иеремии: «Как осел будет похоронен он. Вытащен и выброшен за ворота Иерусалима!»

Я возвращался в Гило уже после наступления темноты, после майрева - вечерней молитвы. Слава Богу, в Иерусалиме хватает мест, где можно помолиться. И именно в скромной синагоге, втиснутой в закрученный переулок имени некоего рабби Калмана бен Мордехая встретил я другого Окуня, которого звали Рафаил.

Поскольку все дороги еврейских странствий сходятся в Иерусалиме, в Иерусалиме и собирают они всех евреев. Когда я рассказал про эту встречу маме, она, конечно, тут же ответила на идише: «Азой из башерт» - «Так суждено!». Рафаил или Рафи Окунь был парнем лет 17, уроженцем Иерусалима в седьмом поколении. Он мне так и сказал, без заносчивости, a просто, чтобы я знал: в Иерусалиме древнюю историю имеют не только камни, но и люди. Объяснение моего отца, откуда произошла наша фамилия, не произвело на него никакого впечатления.

- Для русских евреев это, может, и звучит убедительно, но для меня это – привет из галута, - сказал он. И тут же последовало его собственное толкование: Окунь – это аббревиатура «адам капдан ве-нихбад», что означает: «человек строгий и благородный».

Наверное, впервые с тех пор, как я покинул наш двор в Марьиной Роще, я пожалел о том, что мои бывшие соседи этого не слышат. Почувствовав связь со старинной иерусалимской семьей Окуней, я прямо-таки вырос в собственных глазах.

- То есть, твои предки переселились в Иерусалим больше двух сотен лет назад?! – спросил я с завистью еврея, который едва знает, кто были его бабушка и дедушка, и не более того.
- Правильно, из Турции… Тогда здесь хозяйничали магометане…
- Значит, ты турецкий еврей?

Рафи рассмеялся. Его тонкий голос запутался в рыжей юношеской бородке.

- Ты себе не представляешь, сколько еврейских свидетельств замешано в моем происхождении – от Восточной и Западной Европы, до Северной Африки и Среднего Востока.

Он усмехнулся и добавил: - Если бы я был одеялом, то весь состоял бы из разноцветных лоскутов.

Похоже, ему самому понравилось сравнение. Довольный, он добавил: «Ерушалми!» - и в голосе его мне послышались высокие чистые звуки Давидовой арфы.

Так Рафи Окунь стал моим гидом по Иерусалиму. Его распирало от любви к этим местам, о которых он увлеченно рассказывал, и от собственной влюбленности в них. Иногда он примешивал в свой иврит арабские слова, особенно, когда мы проходили мимо рядов лавочек арабских торговцев. Когда я его спросил, понимает ли он арабский, то сначала я услышал его удивленный вопрос «ерушалми?», и затем уже его ответ:

- Не только арабский, но еще и английский, идиш моей бабушки, немного польский моего дяди, а еще недавно я выучил несколько слов на русском: «привьет... как дьела»

Как правило, Рафи вопросов не задавал, будто не желая, чтобы я тоже что-то рассказывал, и тем самым, упаси боже, не лишал его права экскурсоводческого первородства. Возможно, поэтому его неожиданный вопрос застал меня врасплох:

- Чего ты ищешь в жизни?

Мое замешательство, по-видимому, отразилось у меня на лице. К тому же, я неуклюже задрал плечи до мочек ушей, как делают дети, когда не знают, что сказать.

- Кто-то ищет счастья, - тем временем продолжал Рафи, - другие – богатства, третьи хотят, чтобы весь мир говорил о них… Короче, жизнь – это поиск способа жить… Вот ты, к примеру, стал бааль-тшувой [1] в стране, где еврейская вера, как я слышал, под запретом… И именно там ты стал религиозным. Ты нашел свой путь жизни, правда?
- Наверное, так и есть, - пробормотал я.

Несмотря на то, что Рафи только что так ясно и просто разложил для меня смысл моей жизни, я все же чувствовал, что капля сомнения у меня осталась. Неожиданно для себя самого я спросил:

- Рафи, а что ищешь в жизни ты?

Я заглянул ему в глаза и остановился, надеясь получить ответ. Но он отвел взгляд и сказал:

- Уже слишком поздно… В пятницу автобусы рано перестают ходить… Когда ты еще доберешься до Гило… Это же Иерусалим…

Я молчал, и мое молчание давало понять, что его беспокойство, как бы я, упаси боже, не застрял где-то в пути, выглядит преувеличенным. Он поторопился добавить:

- Проведи завтрашний шаббат со своей мамой, а в воскресенье, если Богу будет угодно, мы продолжим наш философский пильпуль [2]…

Ни он, ни я не могли знать, что именно в этот шаббат произойдет событие, которое было даже не просто «провидением», а «иерусалимским провидением»…

А случилось так. Мои поиски Иерусалима божественного, «горнего», и блуждания по кривым улочкам Иерусалима земного, «дольнего», погруженного в далекое еврейское прошлое, привели меня, наконец, к одним-единственным «воротам», где я и встретил девушку по имени Мириам. Она в ту пору лишь недавно переехала с родителями из Украины и жила в одном доме с моей мамой. Без малого через год я скажу Мириам под хупой древние слова, которые связывают два сердца в один священный узел: «харей ат миккудешет ли…» - «этим кольцом ты посвящаешься мне…» [3].

А в воскресенье утром, около девяти, мой автобус из Гило остановился неподалеку от Яффских ворот. Рафи уже поджидал меня. Я помахал ему рукой, и он быстрыми короткими шагами подошел ко мне. Я думал, что мы пройдем через ворота в Cтарый город, но он указал совсем другое направление:

- Я знаю здесь неподалеку один чудесный уголок, пойдем туда.

Спустя двадцать минут, пройдя вдоль высоких известняковых крепостных стен, мы очутились возле древнего оливкового дерева. Если правда, что оливы живут до тысячи лет, то это была как раз такая тысячелетняя олива - свидетель многих исторических событий - с широким узловатым стволом, напоминавшим окаменевшие мускулы греческого героя. Башня Давида, увенчанная каменным магометанским шлемом, из поколения в поколениe сторожившая старый город, прислушивалась к суматохе и шуму дня сегодняшнего, доносившимся с той и другой стороны стены.

На пути к «чудесному уголку» мы почти не разговаривали. Было как-то странно, что Рафи ничего не рассказывает, да и в целом он выглядел озабоченным и то и дело потирал свою рыжую бородку.

- Что-то случилось? – осторожно спросил я.
- Беседер, беседер, все в порядке… - спохватился Рафи, - как ты провел шаббат? Мама наверняка приготовила для тебя вкусное угощение.

Я тоже отделался «беседером». Про Мириам решил пока не упоминать. По правде говоря, я просто стеснялся об этом рассказывать. Разговор не клеился, и мне была неясна причина. Так мы сидели некоторое время под ветвистой оливой, чьи густые, усыпанные темно-зелеными узкими листиками ветви раскинули над нами прохладное покрывало тени.

- В пятницу ты спросил, чего я ищу в жизни. – тихо сказал Рафи. -Ээто связано с одной вещью, которую наши мудрецы называли «буквы мудрости» - буквы, которые делают мудрым…

Рафи посмотрел на меня. В его взгляде отразилась скорбь всех семи поколений жителей Иерусалима. И я потерялся в нем, как в колодце времени.

- Где-то полгода назад я пересматривал книги, оставшиеся от моего прадеда Нафтали бен-Йосефа, да сияет его имя в райских кущах. Ученик иешивы каббалистов в Цфате, основанной рабби Ицхаком Лурией, мой прадедушка был страстным коллекционером редких священных книг. Так вот, среди этих книг мeня привлекла маленькая книжечка, мидраш [4] «Сэфер Зоробавель», написанная в Италии в годы раннего Средневековья. Эта история захватила меня настолько, что я знаю ее наизусть…

Я почувствовал, что меня охватило любопытство, как случалось в те счастливые часы, когда мы с моим ребе сидели под березой, и я жадно глотал каждое его слово.

- Этот Зоробавель, как говорится в мидраше, был отпрыском царского дома Давида. И ему выпало узнать, когда придет машиах и наступит конец света. Однажды - в тот день дул опасный хамсин, - ветер поднял Зоробавеля и понес между небом и землей, пока не принес его в Город крови – так тогда называли Рим. И не просто в город, а на Рынок позора - тo место в Риме, где торговали собой проститутки и сбывали добычу воры. Жители Содома по сравнению с обитателями этого рынка были просто ангелами. И там, в темном, удушливом уголке Зоробавель повстречал страшного, убогого человека. И представь себе, этот заморыш начал заявлять, что он - Машиах из дома Давида, и что именно его пришествия ожидает рассеянный по миру народ Израиля. Страх и ужас oхватили Зоробавеля, когда он слушал слова этого презренного человека. И вдруг этот человек превратился в прекрасного юношу с сияющим белым лицом и зелеными глазами… И Зоробавель его узнал – пред ним предстал лучезарный спаситель…

Без сомнения, мой юный друг носил в себе дар проповедника. Его юношеский, еще ломавшийся голос вибрировал в воздухе, то взмывая ввысь, к тонким звенящим тонам, то, срываясь вниз, доходил почти до хриплого шепота. Не зря Рафи привел меня именно сюда, к тысячелетней оливе, росшей у подножия исполинских крепостных стен под присмотром бессменного городского стража - башни Давида. Рафи здесь себя чувствовал как на древней биме́ [5].

- Как было явлено Зоробавелю, еще во дни Новуходоносора, после разрушения Иерусалимского храма, родился Машиах. Чтобы уберечь его, Бог наслал ураганный ветер, чтобы тот унес и спрятал новорожденного в вечном городе Риме. И не просто спрятал, а заковал в цепи и заставил изнывать в страшных муках, пока не придет назначенный час, и Всевышний не вспомнит о своем бесприютном народе. Только тогда спадут цепи со светлого спасителя, и он воссияет во всем великолепии и блеске…

Неожиданно Рафи встрепенулся, его вязаная кипа съехала с макушки, а в глазах засияли сотни восторженных огоньков. Его губы зашептали:

- И вдруг, в душной темноте про́клятого места воссиял шестикрылый ангел Метатрон. И он начал разворачивать божественный свиток сокровенных тайн грядущего, которые лежат запертыми в лоне «последних дней»: «Имя спасителя, которого ты сейчас видишь - Менахем бен Амиэль. Но прежде, чем придет время и явится Машиах, появится его предтеча - Машиах бен Йосеф, имя его будет Неемия бен Хушиэль. Он соберет всех рассеянных по свету евреев в Израиле, в Иерусалиме, и весь народ будет приносить жертвы три месяца кряду …». Тут Метатрон указал Зоробавелю на белую мраморную статую женщины и сказал: «Oни знают, что от соития Сатаны с этой каменной женщиной родится ужаснейшее из созданий - Армилус. Ростом он в 12 локтей, а руки у него - до щиколотoк. Он весь порос рыжей шерстью. Яд и страх источает его взгляд. Армилус овладеет целым миром. Он убьет Машиаха бен Йосифа и снова рассеет народ Израиля по всей земле…»

Рафи замолк. Подавленный, oн сидел, упершись взглядом в каменистую почву, на которую падали и сразу гасли прекрасные огни его глаз. Машины, с шумом разрезавшие густо заваренный жаркий воздух, торопились по широкому шоссе разогнать дневную суету.

- И что же? – услышал я свой дрожащий голос. - Что означают эти «последние дни»? Когда придет Машиах?..
- Машиах? – переспросил Рафи, приходя в себя после своих скитаний в далеких днях. - «Прежде придет Хефци-ба, - сказал Метатрон, - мать Машиаха бен Давида. После гибели Машиаха бен Йосефа Всевышний передаст ей посох…»
- Какой посох? – спросил я.
- Ну, посох Моше-рабейну. Волшебный посох, который прежде был в руках Моше и его брата Аарона, когда они шли к фараону, и которым Моше творил свои чудеса. После этого посох передавался царями из поколения в поколение… Позже Элияху бен Элиэзер спрятал посох в пещере рядом с городом Тиверия, и там его получил Машиах бен Иосиф. «Потом, - сказал ангел Метатрон Зоробавелю, - посох окажется в руках Хефци-ба. Тогда все звезды и знаки войны будут за нее, и она одолеет двух сильных царей, самых больших врагов Сиона. И когда исполнится девять сотен и девяносто лет со дня разрушения Иерусалима, эта мужественная женщина Хефци-ба передаст посох своему сыну, и в долину горы Арбель явится спаситель с зелеными глазами…»

Увлеченный и захваченный тем, что рассказывал мой гид, я смущенно спросил:
- Но Машиах ведь до сих пор не пришел… Получается, что ангел Метатрон ошибся?

Рафи закивал головой, как бы желая показать, что для него это не новость, а досадный факт.

- Да, и у ангелов, видно, не все гладко… Что-то пошло не так…

Я почувствовал его руку на своем плече и встретился с ним взглядом. Тут я понял, что только теперь, когда Рафи пересказал мне мидраш, он может открыть мне истинную причину нашей встречи. Его голос стал тише и сокровеннее, и я услышал:

- Между страниц книги «Сэфер Зоробавель» я нашел пожелтевший листок бумаги, написанный рукой моего прадедушки, Нафтали бен Йосефа, да воссияет его имя в райских кущах. Его вычурный бисерный почерк было нелегко разобрать. Как велико было, однако, мое удивление, когда я прочел его рукопись. Мой прадедушка писал, что когда он читал мидраш, ему приснилась гора Арбель в Галилее.

Гора Арбель. Фото: Yael Magri / Pikiwiki

Еще будучи учеником иешивы, он однажды был в тех краях и его потрясла их красота. И вдруг во сне он услышал, как из одной пещеры доносится звук шофара. Звук разносился по всей долине, маня его к себе, но он не мог даже пошевелиться, как будто окаменел и превратился в часть горы. Очнувшись ото сна, он еще мгновение следовал за звуком шофара. Именно тогда прадедушке открылось, что звук шофара – это знак, что посох Моше и Аарона, который Хефци-ба должна была передать сыну, спрятан в одной из пещер горы Арбель…
- И что же дальше? – спросил я потерянно, и в тот же момент вздрогнул от внезапной догадки, - ты хочешь сказать что…
- Да! Именно так, реб Мейер Окунь! – гордо ответил Рафи, - это и есть моя миссия в жизни: искать и найти пещеру на горе Арбель, где спрятан волшебный посох наших праотцов.

* * *

Два дня спустя я улетел в Нью-Йорк. Время - лучший бухгалтер в мире – отсчитало 34 года, отщелкали они, как косточки на счетах. С иерусалимским Окунем я никогда больше не встречался. Не знаю, пустился ли реб Рафаил Окунь на поиски волшебного посоха, или его юношеский порыв вскоре угас, или сменился другой «миссией», как это нередко случается у больших мечтателей… Как бы то ни было, жизнь показывает, что времена Машиаха еще не наступили. Иногда я думаю, что, быть может, именно благодаря этому восторженному пареньку с темным лицом и глубокими горящими глазами, в которых отразился свет семи поколений ерушалмим, я в впервые почувствовал вкус своей собственной миссии – искать и раскрывать преступления, чтобы найти истину.

Июнь 2018, Бруклин, Нью-Йорк
Перевела с идиша: Юлия Рец


[1] бааль-тшува – «обладатель раскаяния» - тот, кто возвращается ко Всевышнему, начинает соблюдать законы иудаизма.
[2] пильпуль – философский диспут.
[3] харей ат мекуддешет ли… - начальные слова обручальной формулы, которую говорят под хупой: «харей ат мекуддешет ли бе-таба’ат зо кедат Моше ве-Исраэль» (Этим кольцом ты посвящаешься мне по закону Моисея и Израиля).
[4] мидраш – раздел устной Торы, которая входит в еврейскую традицию наряду с Торой письменной. Различают агадический и галахический мидраши.
[5] бима – возвышение в синагоге, на котором читают Тору
Количество обращений к статье - 522
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Гость Аарон (Вильям) Хацкевич, NYС | 03.08.2018 05:36
Рассказ во многом примечательный.
Одним из достижений автора и переводчика неожиданно стало свежее дыхание идиша, ощутимое сквозь иноязычный текст, распространение идишского мироощущения на новые территории и "виртуальные штетлы". Важно не потерять это достижение. Спасибо автору, переводчику, редакции.
Ида | 24.07.2018 17:32
Согласна, удивительныи рассказ, поражающии своеи глубинои.
Валерий, Бат-Ям | 24.07.2018 10:47
Рассказ сам по себе интересен - сюжетом, языком, мыслью, качеством перевода, но что меня поражает больше всего в сандлеровской саге о еврейском детективе - это глубина его поиска, автор буквально, как говорится, достает "до кишок", исследуя детство сыщика, его семейные традиции, уклад, - на фоне знакомства с судьбой его юного гида по Иерусалиму. Одним словом, такого в еврейской литературе я еще не читал. Спасибо писателю.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com