Logo
10-20 ноября 2018



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!
Сегодня в мире
19 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18
15 Ноя 18












RedTram – новостная поисковая система

Времена и имена
«Умолк вчера неповторимый голос…»
Д-р Константин Бондарь, Хайфа

Памяти Леонида Фризмана


Смерть, словно последний штрих в картине, ставит точку в биографии и ретроспективно и мощно высвечивает весь жизненный путь. И тогда становится ясно, какая жизнь прожита и кого потеряли окружающие. 27 июня скоропостижно скончался Леонид Генрихович Фризман – харьковский ученый – историк литературы и общественной мысли, текстолог и биограф, политический публицист, педагог, организатор науки. Он был значимой фигурой русского литературоведения более полувека, участником и свидетелем всех важных событий интеллектуальной истории в культурном ландшафте русского языка.

Его необыкновенно плодотворная жизнь началась 24 сентября 1935 г. в Харькове, где прожил всю жизнь, накрепко связав с этим городом свою творческую судьбу. Предпосылки к выбору профессии и широкий кругозор мальчик получил уже в семье: его отец был историком-медиевистом, много лет преподававшим на историческом факультете Харьковского университета, а мама работала концертмейстером в консерватории. В 1957 г. Леонид закончил русское отделение филологического факультета Харьковского педагогического института им. Г. С. Сковороды. Второе высшее образование получил в Харьковском университете, на отделении романо-германской филологии факультета иностранных языков. Трудовой путь начал учителем школы рабочей молодежи, находившейся на территории завода «Свет Шахтера», и проработал в ней более десяти лет. Преподавал русский язык и литературу, немецкий язык, а когда придумали новый предмет – «Обществоведение», по которому вначале не было ни программ, ни учебников, взялся и за него.

В 1965 г., еще оставаясь учителем, начал работать почасово в педагогическом институте. Преподавал немецкий язык: на кафедру литературы его не взяли даже после того, как в 1967-ом он защитил кандидатскую диссертацию. Лишь в 1975 г., когда Фризман представил к защите докторскую, ему неохотно дали возможность – если называть вещи своими именами – работы по специальности. Не удостоенный ни аспирантуры, ни докторантуры, он в 1977 г. получил степень доктора наук в одном из самых авторитетных вузов страны – в Московском университете.

Крупнейший пушкинист ХХ века, многолетний руководитель Пушкинской группы Института русской литературы АН СССР, бывший старше его более чем на двадцать лет, Борис Мейлах писал ему: «Без преувеличений – работаете Вы на уровне высококвалифицированного доктора наук… Вашу работу просто можно назвать образцовой. При этом Вы достигли такого уровня и что самое интересное, по-моему, достигли этого, шутка сказать, самосовершенствованием, без непосредственной учебы у тех, поистине крупных ученых, под руководством и в среде которых я учился, будучи студентом в МГУ и в аспирантуре Академии наук. Поэтому редко приходится поздравлять со степенью таких молодых (и в наше время появившихся) ученых, как Вы. Желаю Вам многих успехов с той же ответственностью к выпускаемым Вами трудам, как до сих пор».

Русская литература двух последних столетий, в единстве с общественными и культурными явлениями, в ее высших художественных достижениях, но и второстепенных, порой малоизвестных и забытых именах была центром научных интересов профессора Фризмана. Умение видеть явление в целом, в жанрово-стилистической динамике, с вдумчивым отношением к деталям хорошо знакомо каждому, кто читал работы Леонида Генриховича, и его многочисленным ученикам. Он заслуженно считался несравненным воспитателем научных кадров: в его послужном списке – более 60 подготовленных докторов и кандидатов наук; список публикаций исчисляется сотнями наименований, среди которых важнейшие книги – научные издания «Дум» Рылеева, «Стихотворений» Баратынского, «Северных цветов на 1832 г.» (альманаха Дельвига-Пушкина), «Европейца» Киреевского, «В стихах и прозе» Чичибабина, «Марфы, посадницы Новгородской» Погодина в серии «Литературные памятники». Следует добавить к этому монографии о творчестве декабристов, сборники критических работ, книги о выдающихся литературоведах, комментированные издания и школьные учебники, и тогда станет яснее масштаб научной деятельности Леонида Генриховича.

…Его имя я услышал задолго до того, как узнал этого удивительного человека. Сложилось так, что моя бабушка, Вера Марковна Бондарь, товаровед Харьковского книготорга, была знакома со многими харьковскими писателями, филологами, людьми из театрального мира (думаю, нет нужды напоминать читателям, что в те далекие времена книги были дефицитом, и бабушка помогала их «доставать»). В свою очередь и я приобщился к известным именам, разговорам на литературные и окололитературные темы, библиофильству и умению разбираться в книгах. Постоянно в нашем доме появлялись книги с автографами. Среди них достаточно рано я прочитал дарственную надпись бабушке на томике Баратынского в малой серии «Литературных памятников», на томике с загадочным и почему-то казавшимся волшебным названием «Северные цветы». Леонид Генрихович не бывал у нас дома, но имя его звучало часто, и всегда с неизменным уважением. Можно сказать, что я его знаю с детства, хотя наши дружеские отношения завязались лишь в 2006 г.

Будучи студентом-филологом в государственном, а не педагогическом университете, я не был студентом профессора Фризмана, но у нас с ним было несколько неожиданных встреч во время прогулок с бабушкой и дедушкой в городском парке. Запомнились вскользь брошенные замечания и анекдоты, разговоры о новой книге (Л. Г. писал тогда «С чем рифмуется слово «истина…», о поэзии Галича).

И лишь защитив диплом, пройдя через аспирантуру, учебу в магистратуре в Москве, смену специальности и направления исследований, долгие поиски научного пути, я решился обратиться к человеку из моей юности, в котором я почему-то был уверен. Обычным июньским днем я набрал номер его телефона, и состоялся разговор, определивший мое будущее. Вскоре мы встретились и познакомились уже по-настоящему. Через полтора года под руководством Л. Г. я успешно защитил кандидатскую диссертацию. Еще шесть лет спустя большой школой стала для меня совместная с ним работа над изданием «Марфы, посадницы Новгородской». Считается, что мужчины разных поколений могут быть друзьями, потому что их объединяют интересы дела. Такая дружба рождает радость взаимопонимания, бескорыстного восхищения и великодушия, дарит минуты истинного наслаждения общением. Один из важнейших уроков Фризмана состоит в том, что в истории литературы порой малозначительные вещи могут оказаться важными. История жизни и судьбы второстепенных и забытых писателей показывает, насколько сложны и многообразны явления русской культуры второй половины XIX в., и сколькими нитями они переплетены. Их реконструкция позволяет не только восстановить истину и справедливость в отношении забытых имен прошлого, но и способствует лучшему пониманию настоящего.

Научный авторитет и мировой резонанс деятельности Леонида Фризмана объясняют тот факт, что сборник «Сквозь литературу», вышедший в честь его 80-летнего юбилея в 2015 г., стал необычным не только по известности представленных в нем имен, но и по самой их широкой географии: в книге опубликованы статьи специалистов, живущих и работающих в девяти странах.

Следуя творческой и писательской манере самого Леонида Генриховича, эти исследования свободны от натужного «наукообразия», насыщенности малоупотребительной терминологией, доступной лишь узкому кругу избранных. Впечатляет масштаб подхода к материалу, характерный для большинства статей. Даже там, где в центре внимания один писатель, одно произведение, они обычно рассмотрены в контексте, и даже тем читателям, которым это произведение хорошо знакомо, раскрываются новыми сторонами. Так, «Заблудившийся трамвай» Гумилева принадлежит к самым известным, не раз проанализированным стихотворениям. Но Э. Обухова (Ванкувер) сумела прочесть в нем то, что ускользало от внимания ее предшественников, выявить нити, которые тянутся от него не только к современникам Гумилева – Булгакову, Мандельштаму, Цветаевой, Пастернаку, но и к Пушкину и Лермонтову. А рядом – изящный иронический этюд профессора Питтсбургского университета М. Альтшуллера «Два гудка». Отталкиваясь от различий в тональности фабричного гудка, который «дрожал и ревел» в начале романа М. Горького «Мать», и «веселого пенья гудка» в «Песне о встречном» Б. Корнилова, автор ведет нас к пониманию казенного оптимизма советской поэзии сталинских лет. Впечатляют широтой и многообразием охвата материала статьи Л. Геллера (Лозанна) «О теориях массовой литературы», О. Калашниковой (Днепропетровск) «Беллетризация документа или документализация романа: история Ваньки Каина», Т. Марченко (Артемовск) «Казацкие летописи в культурной жизни России ХIХ века» Т. Шевчук (Измаил) «Легенды Змеиного острова». С другой стороны, Н. Васильев (Саранск) углубился в рассмотрение литературных источников всего лишь одной пушкинской строчки «Так он писал темно и вяло», а Ю. Манн (Москва) воскресил восприятие европейцами далеко не самого популярного произведения Гоголя – его повести «Рим». Статья же В. Звиняцковского (Киев) и вовсе выходит за рамки «чистого» литературоведения и содержит отзвук актуальных дискуссий об украинской государственности, об украинцах как политической нации.

Всю жизнь сторонившийся еврейской темы, в конце своего творческого пути ученый взялся за нее с молодым энтузиазмом, и в течение года написал и выпустил книгу «Такая судьба. Еврейская тема в русской литературе». Автору этих строк посчастливилось помогать Леониду Генриховичу и в библиографических разысканиях, и справками по специфическим вопросам иудаики. С этой работой ученый справился достойно, и вот как сам он представил свой труд:

«Дорогой читатель! Со страниц этой книги на тебя смотрят евреи, какими их изобразили русские писатели в произведениях, созданных на протяжении более чем полутора столетий – с начала ХIХ века до последних лет существования советской власти. Чтобы она появилась на свет, мне довелось проделать работу, обычную для любого историка литературы: произвести необходимые библиографические разыскания, отобрать круг необходимых текстов, осмыслить их по отдельности и в совокупности, сделать зримой движение и эволюцию темы. Так создавался фундамент, без которого не стоит никакой дом…

Если у тебя возникнет желание самому прочесть те произведения, которые здесь разобраны, проверить справедливость моих суждений, составить собственное мнение – очень хорошо. Если тебе будет довольно того, что ты узнал о них от меня – тоже неплохо.

Думаю, что судьбы персонажей тех произведений, о которых пойдет речь – в чем-то разные, в чем-то сходные, – натолкнут тебя на размышления о более общих вещах, вплоть до исторических судеб русского еврейства. Ведь литература – это отражение жизни и не просто отражение, но и постижение, а жизнь – это более важная штука, чем литература. Подлинный художественный образ выражает действительность, ее глубинную суть лучше, чем реальный факт. Тем он нам и дорог. Потому писатели и пишут книги. А наше дело – помочь тебе, читателю, побольше из этих книг почерпнуть. К этому стремился и я. Как удалось – увидим».

На протяжении более чем полувекового творческого пути Л. Г. Фризман был гражданином и демократом в самом подлинном смысле этих слов. С юности для него было характерно острое восприятие и переживание проблем общественной жизни, поиски истины и справедливости, нетерпимость ко лжи, лицемерию и ханжеству властей. Он распечатывал, распространял и пропагандировал непубликуемые и находившиеся под запретом стихи Ахматовой, Бродского, Слуцкого, Чичибабина, Галича, Высоцкого, Губермана, Алешковского, чем не раз привлекал к себе внимание органов государственной безопасности. Из его статей выуживали скрытую антисоветчину, именовавшуюся в те времена «неконтролируемым подтекстом». Одна из этих статей была запрещена по указанию высшей идеологической инстанции, после чего его фамилия приобрела такую дурную славу, что ему долго пришлось печататься под псевдонимом.

В свои последние месяцы он увлеченно работал над книгой о Науме Коржавине. И смерть поэта на прошлой неделе стала для него потрясением: он успел сообщить своему герою, что пишет о нем, и собрать очень ценные материалы. Моей последней помощью учителю стала заказанная в РНБ электронная копия недоступного на Украине издания Коржавина: израильтянину не составляет никакого труда перевести оплату в Россию, тогда как с Украины сделать это практически невозможно. Он считал, что вскоре завершит книгу и готовился к ее изданию уже в этом году. Не раз он говорил мне, что нужно умереть, имея планы на завтра. Для него это высказывание стало пророческим…


Мне хотелось бы завершить этот очерк, который, возможно, станет началом научной биографии Леонида Фризмана, несколькими цитатами из его недавней статьи к 80-летию Высоцкого, показывающими и остроту восприятия, и точность памяти, и изящество стиля ученого, не покидавшие его до последнего дня:

«А теперь о том незабываемом вечере, когда я смотрел «Гамлета». Когда перед началом спектакля зрители наполняют зал и рассаживаются по местам, перед ними пустая сцена, а в ее глубине темное пятно, которое медленно приходит в движение, приближается к рампе и оказывается человеком, в котором мы узнаем Высоцкого с гитарой в руках. Гитара заметного места в спектакле не займет и скоро будет отброшена. Она нужна в момент появления, чтобы подтвердить: да, это я, которого вы привыкли видеть с гитарой. Под ее звуки он декламирует стихотворение Пастернака «Гамлет», служащее как бы эпиграфом к спектаклю… Еще не прозвучали последние слова стихотворения, и вдруг возникает музыка, мощная, как шквал, тут же лежащий на полу занавес словно оживает, медленно поднимается и движется к середине сцены. С этого момента привычный театральный аксессуар, в котором мы привыкли видеть лишь средство спрятать сцену от любопытных зрительских глаз, становится действующим лицом, вернее исполнителем назначенной ему роли, которую можно определить словом «Стена». Огромная безликая стена. Он мог разгородить сцену пополам или по диагонали, стиснуть пространство, прижав актеров к линии рампы, и, наоборот, отступить к кулисам, создав ощущение шири. Его цвет постоянно менялся, и все это работало на то, чтобы донести до зрителей нюансы содержания трагедии. Это стена, отгородившая короля от его подданных и отделявшая Гамлета от обитателей замка. Она вызывает в памяти массу фразеологизмов: биться головой о стену, стена непонимания, у стен есть уши, поставить к стенке. Занавес разрастается в символ трагических сил, судьбы, смерти, он способен к пугающим метаморфозам: то кажется стеной земли, грозно надвигавшейся на людей, сметавшей их в смерть, то, подсвеченный изнутри, напоминает гигантскую паутину, в которой беспомощно бьются люди, то в нем видится некое безглазое чудовище, которое преследует и неотвратимо настигает свою жертву. Ему доступны все уголки, подвластно все пространство вселенной-сцены, бежать от него некуда. Могильщики, которые у Шекспира появляются в самом конце, здесь входят в игру с первой сцены – это увязано с трауром по покойному королю, но функция их шире: они вводят и поддерживают тему смерти, ощущение обреченности…

Свой главный монолог Высоцкий произносил трижды, с каждым разом все решительнее и яростнее, мощно вращаясь вокруг собственной оси и завершая это мощным прыжком и на слове «Быть!», делал гневный жест, словно втыкая в землю кинжал. А занавес метался вслед за ним. Гамлет смещается влево, занавес – туда же, расширяя место для Клавдия. Гамлет шагает вправо – занавес прижимает короля и его приспешников к кулисе. Во всем его облике решимость, готовность преодолеть любые препятствия, найти выход в любой ситуации…

В первые годы Высоцкий говорил: «Мне повезло, что я играл Гамлета, находясь именно в том возрасте, который отмечен у датского принца Шекспиром». Закончил же он эту роль, по свидетельству Аллы Демидовой, мудрым философом, с душевной болью, с неразрешимыми вопросами и глубокой ответственностью перед временем и людьми. Для тяжело больного человека, каким он был к концу 70-х, каждый спектакль был подвигом. Ведь все остальные актеры появляются из-за кулис и скрываются за ними. А Гамлет, по любимовской задумке, не должен был покидать сцену ни на минуту. Лишь когда ему становилось совсем плохо, он исчезал на несколько мгновений и глотал какие-то таблетки. А у служебного подъезда безотлучно дежурила карета скорой помощи.

Друзья Высоцкого правильно поняли и оценили функцию одежды, которая была на нем во время спектаклей. Когда его хоронили, он был одет в те же джинсы и свитер, которые носил, играя Гамлета.

После спектакля, на котором я был, аплодисменты зрителей вновь и вновь вызывали Высоцкого на сцену. На его губах была свойственная ему чуть ироническая, чуть презрительная улыбка. Она отвечала и всему его облику, и содержанию его песен, в которых он постоянно посмеивался над собой. Самовлюбленности в нем не было ни капли. Но я сидел близко и, всматриваясь в его глаза, улавливал в них искорки гордости. Он чувствовал себя победителем. Он не только завоевал наши сердца. Сыграв Гамлета так, как удалось ему, он победил время. Словно не было четырех веков, минувших после создания шекспировской трагедии». Сейчас нам предстоит осознать, что одержать свою, только ему принадлежащую, победу над временем удалось и Леониду Фризману.
Количество обращений к статье - 814
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (3)
Юлия Систер, Реховот | 05.07.2018 18:16
Я не была знакома с Леонидом Фризманом. Наши научные пути не
пересекались, хотя я была в Харькове на конференции.
Прекрасный очерк Константина Бондаря даёт чёткое представление о личности и деятельности учёного.
Жаль, когда наш мир покидают такие люди. Но у Леонида Фризмана есть ученики, последователи, читатели его трудов.
Да будет благословенна память о нём!
Tanya Azaz-Livshits, Иерусалим | 30.06.2018 22:31
Я познакомилась с Леонидом Генриховичем, или "Лесиком", как его часто называли даже бывшие ученики, когда приехала в Харьков на Вторые Чтения молодых ученых памяти Льва Лившица в 1997 году. С тех пор и до последних Девятнадцатых Чтений в 2014 году мы постоянно встречались. Казалось, за все эти годы он нисколько не изменился, как никогда не менялась главная любовь и содержание его жизни - русская литература.
Я перечитала все его книги, выпущенные им за годы нашего знакомства, которые он неизменно передавал при разных оказиях с теплыми посвящениями. Меня всякий раз поражала легкость его пера,полное отсутствие "наукообразности" и широта диапазона его профессиональных интересов.
ЛГ написал "жизнь - важнее литературы". Мне кажется, в этом была доля лукавства, или галантной уступки привычным представлениям. Потому что для него жить означало думать и писать о литературе, дышать ею.
Благодарю Константина за многограннный яркий портрет его Учителя!
Гость | 29.06.2018 17:59
Не написать о Лене Фризмане не могу. Мы с ним были почти ровесники. Но он был старше меня на год с небольшим - и это добавляло к нему уважения, поскольку в нашей 82-й гвардейской непромокаемой и по всему Кагановичскому району - лёнин авторитет, как умнейшего, интеллектуальнейшего человека - был беспрекословен. Были и такие времена, и, как ни странно - в самую суровую эпоху конца 40-х, когда фамилии еврейских юношей - Шехтман, Берлинблау, Смушкевич, Фризман, Гуревич-Янсон - задавали тон и в ученической, и в учительской среде. Леня всегда был значимым, беспрекословно уважаемым и почитаемым человеком с самых ранних лет жизни. Такое в те времена было нередко. В наши времена ценности и коды - совершенно иные. Леня Фризман был выразителем того времени и той цивилизации. Вечная ему память... - Ю.К.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку

* - Комментарий будет виден после проверки модератором.



© 2005-2018, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com