МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=4637
Распечатать

Сезон стихов

Анатолий Кобенков (1948-2006)

На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не по ошибке. А сегодня, в день рождения поэта, вспомним его стихи...


* * *

Не печалуясь нимало,
но отвлекшись от забот,
проводили мою маму
дождик, солнышко, народ.

Проводили, хлопотнувши:
кто – усами, кто – губой
по над прядкою потухшей.
и над крышкой гробовой…

Отмантулив на державу
вымирающих идей,
как она тогда лежала
меж цветочков и людей,

как светил ей берег дальный,
славя инобытиё,
как мы в спальне коммунальной
обревелись за неё,

как мы к ней тогда припали,
как испачкались в земле,
как локтями посшибали
ложки-вилки на столе…

Гадом буду – не забуду,
как малиновый пенал,
на могильную остуду
налетев, затрепетал…

Не забуду – буду гадом,
как, лопатами звеня,
наповал могильным смрадом
смерть ударила в меня…

И хотя мы пили мало,
но под утро началось:
в небе – мама, в горле – мама…
птичья лапка, рыбья кость…

Вот и лажу телеграмму,
телеграфных злючек зля:
«Мама, ты и вправду, мама –
небо, солнышко, земля.

Ибо враз, на всякий случай -
разноцветною гурьбой
мчат по жизни неминучей
все, рожденные тобой:
ветер, листья, дождик, тучи,
донник, клевер, зверобой»…

* * *

…этот воздух в ясеневой листве
припадает ясеневыми губами
на дворе – к траве, на траве – к Москве,
а в Москве – к не бродившей Москвою маме,

и становятся губы её Тверским,
а потом – Страстным, а когда - Неглинной:
узелком – житейским, узлом – морским,
расставаньем – кратким, а жизнью – длинной…

Так мерцает счастье в моей беде,
обрастая сутью, ибо в итоге
всяк, глядящий на воду - кружок воде,
всяк, глядящий вдаль – посошок дороге…

* * *

Стучат в барабаны и дуют в дуду,
и музыка – воздуха шире…
Четыре скамейки в четвертом саду,
а ласточек – тридцать четыре.

Куражится Моцарт и кружится Лист,
и Штраус вовсю куролесит,
и ветер – как Штраус – тяжеломясист,
но вряд ли его перевесит…

Замолкла музыка – мальчишка вопит:
«Мой шарик!». И кажется, будто
летит его сердце и всех нас святит:
и дуру, и дурня, и дудку…

* * *

Ветер, с ветлою играющий,
солнечный зайчик в руке,
город, светло умирающий
в выпотрошенном городке…

Ласточка тьму занавесила,
туча накрыла окно…
Холодно, голодно, весело,
зло, бесприютно, темно;

родина, песнь, Простоквашино –
глупому сердцу вдогон
сохнет рубаха папашина,
матушкин гаснет кулон;

братова кепочка – чудится -
пуговкой метит в висок…
Родина, росстань, распутица,
радости на волосок…

Чудится, верится, блазнится –
Лермонтов как завещал,
лонюшко девятиклассницы
ангел вчера посещал…

- Кыш, - наступала учительша.
Ангел молил: - Допусти…
Родина – бублик от Китежа
с маковой дыркой в персти…

Смерть запевает в скворешенке:
смесью из мглы и чернил
лонище библиотекарши
блоковский том опалил –

после проквашенной осени -
личиком бледным светя,
явится радость Иосифу –
прятать в пещерке дитя…

* * *

Похлопотавши устами,
света набрав на щепоть,
тихую девочку Таню
вправил в старушку Господь –

вот она нашей природе
на украшенье дана –
вот она на огороде
горькому луку жена:

завтрак с ним делит и ужин,
холод встречает и зной…
Видит Создатель, что с мужем
Тане светлей, чем со мной.

* * *

Бросила – холодной притворилась,
наказала денег наскрести,
чтобы - на кладбищенскую милость
всю себя на кладбище снести…
Что-то договаривала – снилась,
как усну, так – Господи, прости…

Девочка, которая мальчишкой
мыкалась на стыках смысловых,
ты уже не девочкой, а книжкой
злишь сегодня мертвых и живых.

Что поделать – на ночь почитаю,
до утра оставлю на столе:
«что ты будешь – кофе или чаю?»…
Вот и всё, а больше я не знаю,
чем тебя утешить на земле…

* * *

…мчится строчка завитая,
пунктуации грубя… -
так трава, себя не зная,
выбегает из себя;
так уже не птица - птица
в сантиметре от силка,
так девица - лишь девица
до постельного звонка…

Так и я, живя когда-то,
но при этом не живя,
откликался на солдата,
пайку ситную жуя;
так и я, из часового
мча в считатели часов,
из мытарства рядового
ладил музыке засов…

Строчка мчится, строчка скачет –
выбегая из страниц,
то тщетой себя означит,
то – царицею цариц,
чтоб – изжив себя из строчки
и отвадив от строки -
довести себя до точки,
то бишь, выйти на стихи.

И когда мы скажем: Женя,
молвим: Ося, иль: Сашок, -
вроде встречного движенья
демонстрирует стишок…

* * *

Думать о том, что жизнь на исходе,
вернее верного на огороде,
в котором дедка держался за репку,
бабка за - дедку, кипрей – за сурепку,
пемза редиса - за всполох салата,

хрен белотелый - за выдох солдата,
тяпка – за грядку, ну и так дале…
Если мне выпадет на пьедестале
неба держаться, то лучше - лопатой,
в образе тяпки или мотыги…
это вернее, чем в облике книги…

* * *

Прошествовав путем своим железным,
железный век оставив позади,
они в буфете железнодорожном –
с огнём в глазах и местию в груди.

Я душу разорившуюся торкну,
скажу, очнись и накажу ей, глянь:
последний слесарь и последний токарь
выходят на последнюю тарань.

Им хватит сил, чтоб кружки обслюнявить,
мгновения – чтоб махом угадать,
с кем песню спеть, чтоб Сталина восславить,
предать детей и разум потерять.

А я смолчу. Но вздрогну я, как только
в одну из патетических минут
последний слесарь и последний токарь
к последнему поэту подойдут…

Промчалась жизнь, на выдумки - не дура,
на месть - хитра, а перед смертью вдруг
дает мне шанс: я думаю, как думал
поэтов бог и гегемонов друг:

«И я бы мог…»…Прямой его наследник,
и свет его растративший, и стих -
и я бы встал, как самый распоследний
среди последних, страшных и родных…

Мой брат по кружке, может быть, по строчке,
мой друг по боли, может быть, смешной,
он дотянул - единственный - до точки,
чист пред страной и грешен пред женой.

Иди и виждь: с животным интересом -
стакан к стакану и лицо к лицу -
последний токарь и последний слесарь
ему еще внимают, как певцу.

Он молвит «ночь» и токаря рыданья,
мешая ему вымолвить «тиха»,
подъемлют пыль и вышибают зданья,
и душат птиц – от кур до петуха.

Он молвит: «друг», он - «мой», - чуть слышно молвит,
и слесарь, преходящему вдогон,
с огарком сыра, чрез кладбище мойвы
швыряет печень под одеколон.

И плачу я, средь малых и последних,
питая к ним наследный интерес,
в компьютерном безмолвии - посредник
в извечной встрече бесов и небес…

* * *

Сезон стихов и сезон дождей
пришлись на сезон грибов -
пора в сортирах мочить вождей,
из мглы выкликать богов;

пора тетрадочки доставать,
оттачивать карандаши,
пора бы веников навязать
для бани и для души…

Сезон амфибрахиев и опят,
когда с головы до пят
один – русопят, а другой – распят,
а третий в том виноват…

Грибы с глазами и их едят -
притом, что они глядят.
Вожди безглазы, но – захотят,
не глядя, тебя съедят.

А боги безмолвны, но так летят,
как - будто помочь хотят…

РОМАНС ДЛЯ ТАНИ

Стылый вечер, мартовское крошево,
Хриплое дыханье аонид…
Спи, мой ангел - что-нибудь хорошее
Сретенка тебе да насулит.

Смятый вечер, даль не проутюжена,
Затерялись маковки во мгле…
Спи, мой ангел, горе обнаружено –
Завтра не бывать ему в Кремле…

Поздний вечер, пахнет разносолами,
Рюмочка то плачет, то поет…
Спи, мой ангел – что-нибудь веселое
Для тебя Хитровка наскребет.

Черный вечер, мартовское кружево,
Сновиденье матовое для,
Спи, мой ангел – счастье обнаружено
Далеко-далече от Кремля…

ВТОРОЙ РОМАНС ДЛЯ ТАНИ

В пламени любви своей сгорая,
Юноша торопится сказать:
«Мы с тобой уедем, дорогая,
В ту страну, где тишь и благодать».

Ангел дунул в рожок,
Струны тронул дружок,
Значит – лево руля,
Капитан корабля.

Новою дорогой прирастая,
Человек пытается понять,
Отчего стремится дорогая
В ту страну, где тишь и благодать.

Ангел дунул в рожок,
Тронул струны дружок,
Значит – право руля,
Капитан корабля.

Дедушка, для жизни догорая,
Бабушке пытается сказать:
«Мы с тобой уходим, дорогая,
В ту страну, где тишь и благодать».

Ангел дунул в рожок,
Струны тронул дружок,
Значит – прямо руля,
Капитан корабля…

ЕЩЕ ОДИН РОМАНС

Бессонниц и терзаний непременность,
И чтобы храм был поднят на крови,
Сто пуговок расстегивает ревность
На разноцветной кофточке любви.

Спешит бульвар в сирени разодеться,
Наденет лед стыдливая река,
И только – чтобы раны спрятать – сердце
Ни пуговки не сыщет, ни крючка…

Назло любимой, с нею распроститься,
Пойти на смерть, и тоже ей назло…
А сердцу ни зашториться, ни скрыться –
На шторочки оно не наскребло…

Горит закат на листьях пятипалых,
Распяты на закате соловьи…
Сто пуговок застегивает память
На выгоревшей кофточке любви…

Мечте - истаять, песенке - допеться,
Погаснут, не оставив ничего,
Мои слова – останется лишь сердце
И ревность, истомившая его.

И ревность, закалившая его.

ЧЕТВЕРТЫЙ РОМАНС ДЛЯ ТАНИ

Скрипнет кресло ли, хлопнет ли дверца,
Захлебнется ли дождь в тополях -
Безустанно, ах, глупое сердце
Откликается вашему ах…

Вы повсюду, мне некуда деться –
Все равно, на любой из дорог
То и дело, ах, умное сердце
Откликается вашему ох…

Вы смеетесь: «Вам это приснилось»…
Отчего же тогда на губах,
Объясните мне - сделайте милость -
Ваши ох и, конечно же, ах?

НАВЯЗЧИВЫЕ РИФМЫ
НА ТЕМУ ДИКСОНА

Виталик, пья за бочкой бочку
И восклицая: «Проза, пой!», -
Я посвятил тебе запойчик,
Перерастающий в запой.

Я в семь начну, а в два закончу,
Потом отправлюсь за тобой,
Ведь мой запой плюс твой запойчик –
Уже особенный запой!

Мы будем пить. Очнёмся ночью,
Я – под луной, ты – под звездой…
- Ты кто?
- Болван, я твой запойчик!
А ты?
- Кретин, я твой запой!

Уйдёшь во мглу – смахнёшь заборчик,
Шагнёшь в волну – спугнёшь прибой…
Ты – почвенник: ты ладишь почву
Под мой запойчик, свой запой.

Ты – почвенник: ты верен почве,
В ручьи и речки завитой.
Ты входишь в реку, как в запойчик,
Уходишь в небо, как в запой.

Ты вечером стило заточишь,
А уж под утро за тобой –
Вся разграмматика – в запойчик,
Вся расстилистика – в запой.

Ты западник, и коль захочешь –
Заплачь, заматерись, запой…
Ах, извини меня за почерк!
Гляди, как вежлив мой запойчик,
Придерживая твой запой!

Анатолий КОБЕНКОВ
15 декабря 1994 г.

В оформлении использован
автошарж А. Кобенкова из архива В. Диксона


| 07.03.2012 12:53