МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=4219
Распечатать

Прощай, маэстро

Александр Гордон, Хайфа




Памяти Григория Букштама, Художника и Человека
(28 ноября 1918 года, Одесса – 2 октября 2011 года, Хайфа)


В 2000 году Всероссийский Булгаковский фонд в Москве устроил в знаменитой "нехорошей квартире № 50" (Б. Садовая 10, кв. 50), описанной М. А. Булгаковым в его романе "Мастер и Маргарита", в квартире, в которой когда-то проживал сам писатель в 1921-1924 гг., выставку новых иллюстраций к роману. Изящная графическая техника и оригинальная фантазия автора рисунков выражали необычное прочтение романа М. А. Булгакова. Захватывающие воображение иллюстрации нарисовал хайфский художник-график Григорий Букштам. Директор этого музея Булгакова, доктор филологических наук М. О. Чудакова написала положительный отзыв о выставке работ художника. Об этой работе художник упоминает в своих мемуарах: "От руководителя фонда Мариэтты Омаровны Чудаковой – известного в Союзе и за рубежом литературоведа – я получил согревший мою душу отзыв, в котором она похвально отозвалась об иллюстрациях, а сами иллюстрации я подарил Булгаковскому фонду".

Григорий Букштам, июнь 2011

Заслуженный строитель РСФСР, скульптор, главный архитектор научно-исследовательского и проектного института редкометаллической промышленности "Гиредмет", эксперт Главного архитектурно-планировочного управления Москвы, кандидат технических наук, лектор и консультант дипломных проектов в Московском институте стали и сплавов и Московском инженерно-строительном институте, Григорий Исидорович Букштам переехал с семьёй из Москвы в Хайфу в 1990 году. Семьдесят лет Григорий Букштам работал резцом, кистью и карандашом. Он спроектировал множество зданий в Москве, но в Израиле, по возрасту, уже не работал в качестве архитектора. Строить он не мог, но не мог не создавать. Творческий человек не терпит духовной пустоты. Григорий Исидорович полностью отдался живописи и из своих многочисленных занятий избрал графику, иногда лепил небольшие скульптуры. Помимо романа М. А. Булгакова, он иллюстрировал книгу известного американского писателя еврейского происхождения Говарда Фаста "Мои прославленные братья" о восстании Маккавеев. В 2006 году он создал эскиз памятника еврейским детям, уничтоженным нацистами.

Один из видов Хайфы. Худ. Г. Букштам

"Материалом" для работ художника стал город, где он жил два десятилетия. Хайфа в карандаше Григория Исидоровича – зрелище необычное. В изображении Хайфы художником чувствуется европейская стилизация ближневосточного города. Его тонкое видение окружающего смешано с фантазированием. Его острый взгляд смягчается желанием внести в рисунок свои ассоциации. О работе в Хайфе художник писал так: "Хайфа очаровала с первого же дня… Вскоре после приезда я стал рисовать Хайфу – город необыкновенный… Выбирать место, где появилось бы желание усесться с мольбертом, не приходится: всё интересно, только рисуй. Это так называемый порт Кишон, где располагается стоянка частных яхт… Я часто бывал в порту, сделал много рисунков". В живописи Григория Исидоровича есть что-то мелодичное. Хайфские рисунки Г. Букштама звучат. В них слышатся музыкальные этюды. Музыкальность являлась атрибутом души маэстро Г. Букштама. Он много лет играл на скрипке и любил классическую музыку.

С музыкальной темы, с этой важной "струны" жизни Григория Исидоровича, началось наше знакомство. Правда, было оно односторонним и заочным: я его знал, он меня нет. Он не читал моих статей в израильской газете "Вести", а я прочёл в приложении "Окна" к этой газете от 28.12 2006 года статью Г. Букштама "Песочные часы", в которой он поставил вызывающий вопросительный знак. Григорий Исидорович повествовал об аккомпаниаторе знаменитого скрипача Давида Ойстраха "Севе Топилине", прекрасном пианисте, с которым познакомился перед началом Второй мировой войны. Он представил две фотографии Топилина и писал: "Топилин провёл в немецком плену около двух лет. Приехав в Москву в 1946 году, он уже был лишён возможности вернуться в большой музыкальный мир. Не помогли и хлопоты Ойстраха, после чего Сева – приятный человек и серьёзный музыкант – куда-то исчез: может быть, уехал на периферию…О дальнейшей его судьбе мне ничего неизвестно". Для меня публикация Г. Букштама была вызовом, ибо я знал дальнейшую судьбу "исчезнувшего Севы", о чём и написал в отдел писем газеты "Вести".

Г. Букштам (в центре), слева – В.Топилин, справа – Д. Ойстрах. Фото 1938 г.

Я много раз видел Всеволода Владимировича Топилина, профессора Киевской консерватории по классу фортепиано, выпускника Московской консерватории, ученика Г. Г. Нейгауза, в нашей киевской коммунальной квартире, в основном, населённой музыкантами. Он приходил навестить мою соседку и свою коллегу, прекрасного педагога фортепиано Юлию Львовну Будницкую, воспитавшую нескольких лауреатов международных конкурсов, в том числе свою дочь и мою подругу детства Ирину Зарицкую, лауреата конкурса имени Шопена в Варшаве (вторая премия), впоследствии профессора Тель-Авивской музыкальной академии, а затем профессора Королевской академии музыки в Лондоне. В 1967-1968 гг. В. Топилин совмещал работу в Киеве с заведованием кафедрой специального фортепиано в только что организованном Ростовском музыкально-педагогическом институте, позже преобразованном в консерваторию. В течение года он работал там с моей тётей, профессором вокала и музыковедом Лией Яковлевной Хинчин, с которой был знаком ещё по Киевской консерватории, из которой моя тётя была уволена в связи с антисемитскими преследованиями евреев-деятелей культуры в 1949 году, названными делом "космополитов".

А. Солженицын так пишет о В. Топилине в своей книге "Архипелаг ГУЛАГ" в главе "Музы ГУЛАГа": "Известный пианист Всеволод Топилин не был пощажён при сгоне Московского народного ополчения и брошен с берданкой 1866 года в вяземский мешок. Но в плену его пожалел поклонник музыки немецкий майор, комендант лагеря - он помог ему оформиться ost-овцем, и так Топилин получил у нас стандартную десятку. (После лагеря он тоже не поднялся)". В. Топилин стал профессором фортепиано в двух советских консерваториях. Видно, Солженицын, как и Букштам, не знал послелагерную судьбу пианиста.

О пребывании В. Топилина в Германии упоминает писатель Даниил Гранин в документальном романе "Зубр", в основу которого положена биография знаменитого биолога-генетика Н. В. Тимофеева-Ресовского. В Берлине Топилин некоторое время жил у Тимофеева-Ресовского вплоть до своего добровольного возвращения в СССР.

Никакого ответа на моё письмо в "Вестях" не последовало. Прошло три года, и я случайно познакомился с Григорием Исидоровичем во время посещения хайфского дома престарелых "Бейт-Яара", где Г. Букштам проживал к тому времени около полугода. Одним из его гостей был доктор Евсей Яковлевич Ярошецкий, человек большой души и врач, брат его жены, с которым я подружился во время совместного пребывания в Испании. Благодаря Евсею Яковлевичу я познакомился с Григорием Исидоровичем. Через несколько дней после знакомства Г. Букштам дал мне почитать его книгу "Встречи с прошлым" с десятками прекрасных рисунков, отражающих разные периоды жизни автора. Книга вышла в 2007 году в иерусалимском издательстве "Филобиблон" Леонида Юниверга. Когда я прочёл книгу и понял, кто передо мной, я принёс ему моё, не читанное им письмо, опубликованное в "Вестях", с ответом на его вопрос о судьбе В. Топилина. Только тогда Григорий Исидорович узнал о том, что произошло с пианистом. Круг замкнулся.

Статья "Песочные часы" была не единственной публикацией Г. Букштама в Израиле. За годы пребывания в стране Григорий Исидорович сочетал работу художника и скульптора с деятельностью мемуариста. Он опубликовал ряд очерков-воспоминаний в приложении "Окна" к газете "Вести" и в приложении "Еврейский камертон" к газете "Новости недели". Он читал лекции в хайфском клубе любителей книги о Микеланджело, о семи чудесах света, о булгаковских местах в Москве и в Иерусалиме и на многие другие темы. Они привлекали слушателей не только обширными знаниями лектора, но и магнетическим обаянием его личности. Люди постоянно были в центре его внимания. Он всегда отдавал должное коллегам и друзьям, для всех находил доброе слово, ценил чужой талант и щедро дарил другим своё внимание и расположение.

Полтора года общался я с Г. Букштамом. Невзирая на тяжёлую болезнь, приковавшую его к инвалидному креслу, и потерю любимой жены Рахили, Григорий Исидорович сохранял силу духа и тягу к творчеству. Он продолжал писать картины и лепить скульптуры. Обаятельный и интеллигентный человек, талантливый и яркий, Г. Букштам всегда был любимцем публики в любом обществе. Недаром к нему тянулись такие известные люди, как музыканты Давид Ойстрах, Яков Зак, Буся (Борис) Гольдштейн, Анастасия Цветаева, сестра великого поэта Марины Цветаевой и соседка его матери по коммунальной квартире, актриса Рина Зелёная, певица Кето Джапаридзе, Ирина Шаляпина, дочь знаменитого певца, режиссёр Юрий Завадский и многие другие. То же произошло и в доме престарелых. Душевный и добрый, одухотворённый и проникнутый уважением и интересом к людям, Григорий Исидорович, всегда бывший душой общества, притягивал и располагал к себе людей.

Хайфа, уличное кафе; иллюстрация к роману М. Булгакова
«Мастер и Маргарита» - конец «нехорошей квартиры»

Григорий Букштам любил говорить: "Человек – это его память". В предисловии к книге он писал: "Память значит для человека очень много. В старости воспоминания согревают душу". Его память была подлинной сокровищницей и необычным явлением в его 92 года. Он помнил массу стихов и множество событий прошлого. У него была цепкая память художника, музыканта, память человека с богатым внутренним миром, хранившая встречи с интересными людьми и воспоминания о важных событиях. Он был великолепным рассказчиком, внимательно и чутко реагировавшим на слушателя. У него была память молодого человека, запоминающего всё происходящее с ним в настоящем, то есть "ближняя" память, с возрастом обычно утрачиваемая. Он был любезен, галантен, предупредителен и обладал завидной долей человеческого и мужского обаяния.


Г. Букштам с Риной Зеленой
В книге Г. Букштама есть такое предложение: "На длинном жизненном пути мне не раз встречались необыкновенные люди, дружбой с которыми я дорожил, знакомством с которыми гордился". Перефразируя его, могу сказать, что на моём пути встретился необыкновенный человек Григорий Букштам, дружбой с которым я дорожил и знакомством с которым гордился.

Я сидел возле больничной кровати Григория Исидоровича за день до его смерти. Я уговаривал его бороться со смертью, напоминая ему о его схватках с невзгодами, о его постоянной борьбе в жизни и за жизнь. На его смертном одре я напоминал ему, как он всегда представлял жизнь и нёс её окружающим. Это был самый остроумный человек, какого я когда-либо встречал в жизни, человек умный, образованный и тонкий. Я смотрел в его весёлые глаза и верил, что он победит болезнь. На следующий день я узнал, что он ушёл из жизни.

Он не должен был умирать. Я не знал человека, которому более всего шла жизнь. Григорий Исидорович любил жизнь и олицетворял любовь. Он прожил со своей женой 66 лет и тяжело переживал её смерть. Он любил её, как библейский Яаков свою Рахель.

Когда я призывал его бороться с болезнью за несколько часов до смерти, он смотрел на меня игриво, как будто хотел рассказать шутку, наподобие тех, которыми обычно встречал меня. Он в последний раз подмигнул мне в ответ на знак победы, которым я ему сигнализировал. Он посмотрел на меня своими озорными карими глазами, но смех потух, заглушённый страданием. Я ещё успел поднять его и уложить выше на подушке, на которой он умер несколько часов спустя, не успев, не сумев рассказать мне шутку или забавную историю. Мы провели с Григорием несколько часов в последний день его жизни, моя жена, я и наша дочь. Мы так несправедливо мало были знакомы с ним – всего полтора года. Мы интенсивно общались, но так неожиданно обретя его, быстро его потеряли.

Я смотрю на мастерски написанный им портрет моей дочери. Он дружил с ней и понимал её, а она – его, хотя она - израильтянка - не знала советской жизни и, казалось, не имела с ним ничего общего. Ей было интересно с ним, со стариком, годившимся ей в дедушки, человеком из другого мира. Его тонкость, остроумие, образованность, умение увлекательно рассказать, прочитать прекрасные стихи, сочинить собственные стихи, его знание музыки, его мудрость завораживали её, двадцатипятилетнюю уроженку Израиля.

Он прожил жизнь счастливого человека – любил и был любимым, был счастлив и дарил счастье. Он страдал, знал жизнь и обладал чувством юмора. Он был оптимистом до последнего мгновения своей жизни. Он умел понимать, умел дружить и любить, но самое главное – умел творить и творил до последнего дня. На смертном одре Григорий прошептал своим дочерям, чтобы поддержать и ободрить их: "Мне не плохо".

Я пришёл в Бейт-Яара после его смерти. Всё было почти так же, но света стало меньше…"Опустела без тебя Земля". Прощай, мой друг Григорий Букштам. Прощай, маэстро.


| 02.11.2011 22:34