МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=1928
Распечатать

Казакевич-драматург

Д-р Бер Котлерман, Неве-Цуф, Самария

Первое предложение поставить «Молоко и мед» в БирГОСЕТе  наткнулось на отказ местной репертуарной комиссии...

Минский журналист Моше Дубровицкий, побывавший в Биробиджане осенью 1931 года, описывает в своих путевых заметках «20 дней в Биробиджане» неуклюжую постановку в местном клубе железнодорожников в стиле популярных в СССР в то время «театров рабочей молодежи» (ТРаМ).

Постановку организовал 18-летний поэт Эммануил Казакевич при помощи полутора десятка своих сверстников. Скорее всего, это был первый драматургический опыт Казакевича, вознамерившегося создать, среди прочих своих амбициозных проектов, «еврейский ТРаМ в таёжной стране» («Yidtram in tayge-land»). Сам Казакевич обескураженно признался Дубровицкому, что «первая постановка показала, что нет у нас ТРаМа, это пока еще не трамовская постановка».

Два года спустя именно Казакевич был назначен директором будущего Биробиджанского ГОСЕТа, который в качестве театра-студии провел год в Москве перед отправкой по месту «прописки» в конце апреля 1934 года. Назначение такого молодого директора, несомненно, стало возможным  благодаря авторитету его отца, известного еврейско-советского активиста Генаха Казакевича, который, помимо своей журналистской и переводческой деятельности, был в начале 20-х гг. одним из руководителей Еврейского театрального общества, а в середине 20-х годов - директором Всеукраинского еврейского государственного театра в Харькове. Казакевич-старший, близкий друг первого художественного руководителя Московского ГОСЕТа Грановского, Михоэлса, восходящей звезды МосГОСЕТа Зускина и других ведущих еврейских актеров страны, был не только администратором: для своего театра он написал на идише инсценировку «Ин дер гольденер мединэ» («В золотой стране») по мотивам рассказов Джека Лондона. Так что Казакевич-младший буквально «вырос» при театре и имел представление о театральной «кухне».

В свою короткую директорскую каденцию в БирГОСЕТе, продлившуюся лишь до конца 1934 года, а затем в качестве литературного консультанта театра, Казакевич занимался, в основном, переводами на идиш. Первым таким опытом стал сделанный еще в Москве в 1933 г. перевод советского водевиля «Чудесный сплав» Владимира Киршона. Затем последовали «Платон Кречет» Александра Корнейчука, «Шестеро любимых» Алексея Арбузова и программная для театра пьеса Горького «Враги», ставшая дебютом Горького на советской еврейской сцене в начале 1937 года. Позже были поставлены еще две пьесы в переводе Казакевича - детектив советских драматургов братьев Тур и юриста Льва Шейнина «Очная ставка» и пьеса «Профессор Полежаев» Леонида Рахманова.


Ф. Аронес в спектакле «Молоко и мед» (Лакрица);
Эм. Казакевич, худ. Лейб Зевин, 1935 год

Наиболее заметной работой стал перевод пьесы немецкого драматурга Карла Гуцкова «Уриэль Акоста», до этого уже переведенной актером «Виленской труппы» Авраамом Моревским, а также поэтом Давидом Гофштейном.

Казакевич взялся за перевод «Акосты» по просьбе руководителя БирГОСЕТа в 1937-38 годах Моше Гольдблата, причем, видимо, непосредственно с немецкого языка. В результате появилась новая поэтическая версия этой популярной и на русской сцене пьесы в форме легкого верлибра, задавшая, по отзывам современников, новый сценический ритм. Новый перевод «Акосты», как и постановка «Врагов» незадолго до этого умершего Горького (Михоэлс, кстати, считал, что Горького, как и русскую классику, надо ставить во МХАТе, а не в еврейском театре), стал одним из проявлений кратковременного «культурного биробиджанизма» - создания независимого культурного центра на идише в Биробиджане. В духе этой тенденции Казакевич перевел также пьесу Ростана «Сирано де Бержерак»: о ее постановке в БирГОСЕТе велись переговоры с Александром Таировым, руководителем гастролировавшего тогда на Дальнем Востоке Московского камерного театра, однако эту пьесу так и не поставили.

В 1934-38 годах, вплоть до своего «бегства» в Москву, Казакевич был основным поставщиком переводов для БирГОСЕТа (кроме него для театра тогда переводил только Бузи Олевский). Он также пытался, правда, с гораздо меньшим успехом, выступать в роли театрального критика и питал некоторые амбиции пробиться на сцену в качестве драматурга. Из опубликованных дневников Казакевича мы узнаем, что в конце 30-х годов он начал писать трагедию в стихах «Адмирал океана» о Колумбе (видимо, уже на русском языке, как и ряд сцен к послевоенной пьесе «Русские в Германии»). Были и другие планы (например, появившийся в начале 50-х замысел комедии под под названием «Куриное перо»), однако до сцены дошла только одна его пьеса – «Молоко и мед» на идише.

Комедийная пьеса "Молоко и мед" («Мильх ун хоник») была написана, видимо, в начале 1938 года, после первых выборов в Верховный Совет СССР. Уезжая в том же году в Москву, Казакевич передал ее на хранение до лучших времен журналисту Нохему Фридману. Несмотря на то, что пьеса, по словам благосклонной критики, была проникнута «радостью новой жизни еврейского народа в Биробиджане», первое предложение Фридмана поставить пьесу в БирГОСЕТе (в начале 1939 г.) наткнулось на отказ местной репертуарной комиссии, назвавшей Казакевича дезертиром. Та же комиссия позже постановила, под давлением группы артистов и того же Фридмана, постановку пьесы разрешить - при условии, что «представители народа» её одобрят. Актер Файвиш Аронес прочитал пьесу перед залом, и она была встречена бурными аплодисментами. Таким образом пьеса в конце концов попала в репертуар. Полный текст её, к сожалению, пока не найден, однако многочисленные рецензии на её постановку в Биробиджане в январе 1940 г. и на украинских гастролях театра летом того же года, а также ряд воспоминаний позволяют составить о ней некоторое впечатление.

Речь в этой комедии, написанной поэтической прозой, временами переходящей в рифмованные стихи, идет о «производственном конфликте» в одном из переселенческих колхозов между женой-руководительницей молочной фермы и мужем-пчеловодом. Конфликт состоит в том, что муж и жена вынуждены жить раздельно в силу своих профессий: коровы не переносят пчел, из-за чего мед и молоко производят в отдаленных друг от друга местах. Олицетворяющий собой «отживший» местечковый образ жизни бывший бакалейщик Шая Кавалерчик требует, чтобы супруга переехала к нему. Социалистический образ жизни, однако, приводит к тому, что бывшая «кухонная еврейка» Рива избирается к концу пьесы депутатом Верховного Совета СССР (прототипом главной героини Ривы Кавалерчик Казакевичу послужила депутат Верховного Совета СССР от ЕАО доярка из Бирофельда Лея Лишнянская). У супругов есть дочь-красавица Люба, вокруг которой крутятся многие местные парни, и среди них «смертельно» влюбленный фельдшер Лакрица. Фельдшеру не везет: его возлюбленную отбивает молодой агроном Яша Гор, за которого Люба и выходит замуж. Кроме них в комедии выведены и другие традиционные для советских колхозных пьес персонажи – трактористы, механизаторы, зоотехники.

Этот соцреалистический и, в общем, незамысловатый конфликт комедии скрывает интересный замысел Казакевича, который несколько сложнее поверхностной расшифровки. Совершенно открыто вынеся в название пьесы библейский парафраз: «И сошел Я спасти его из-под власти Египта и привести его из той страны в страну прекрасную и огромную - страну, текущую молоком и мёдом» («Исход», 3:8), он выставил Биробиджан, с большой долей иронии, этаким «новым Израилем» – страной, текущей молоком и медом. Это говорящее само за себя название режиссер постановки Хаим Гельфанд начал развивать с самого начала: на фоне тайги, биробиджанской сопки и реки Бира через всю сцену протянулась череда поющих доярок с полными ведрами молока. Целый акт заняла и сцена на пасеке. Завершала пьесу веселая свадьба. Поскольку свадьба всегда рассматривалась в еврейской традиции не просто как церемония заключения союза между двумя отдельными людьми, а как залог продолжения национального существования в целом, то замысел Казакевича находил в этой сцене свое логическое завершение. На фоне веселого, легкого и полного юмора сюжета совершился важный национальный акт: дочь доярки и пчеловода - олицетворение текущей молоком и медом биробиджанской земли, заключает священный союз с призванным эту землю возделывать юным и красивым агрономом, в образе которого выступает обновленный еврейский народ.

Именно об этой «подкладке», свойственной, собственно, всему творчеству Казакевича, писал через много лет режиссер Моше Гольдблат в воспоминаниях, опубликованных в журнале «Советиш геймланд» в 1966 году: основную тенденцию пьесы Казакевич выразил в «подтексте, во втором плане, между строк», наполнив её «философским оптимизмом, непосредственностью, простодушной народностью и полным очарования шолом-алейхемовским юмором».

Казакевич настаивал на аллегорическом прочтении сюжета "Молока и меда". Впервые увидев постановку во время гастролей Биробиджанского театра в Киеве летом 1940 г, он призвал актеров усилить трактовку главных героев как «людей будущего, а ни в коем случае не в бытовом плане». Прозрачную интертекстуальность своей комедии Казакевич даже не пытался завуалировать, подав её совершенно открыто как иронию и противопоставление нового образа жизни ветхим традициям. Примечательна символичность имен: имя невесты Люба, любовь, отправляет зрителя к любовному дискурсу «Песни песней» (4:11): «Невеста, молоко и мед под языком твоим…», одна из традиционных трактовок которой – любовь народа Израиля к Земле Израиля. Имя же жениха Яша не оставляет места для сомнений в том, что речь идет о собирательном образе еврейского народа – Яаков-Израиль.

Казакевич был не одинок в своем мифотворческом использовании традиционного материала в применении к биробиджанской тематике. Помимо излюбленной темы пчеловодства и меда, символизирующей некое аутентичное национальное существование, особая связь между биробиджанской землёй и евреями метафорически «закрепляется» веселой свадьбой в известном стихотворении Ицика Фефера «Свадьба в Биробиджане», в пьесе Переца Маркиша «Семья Овадис» и еще в целом ряде произведений. Таково и прочтение иллюстрации Марка Шагала к стихотворению Фефера. Ироническая параллель с библейским контекстом проводится здесь не украдкой, а на совершенно законном основании.

Как писал в «Биробиджанер штерн» уже упомянутый критик Фридман, «легендами о стране, текущей молоком и медом, кормили еврейский трудовой народ в течение поколений фальшивые утешители и обманщики. Настоящую родину, страну изобилия, страну молока и меда еврейский народ получил от партии большевиков, от великого Сталина в братской сталинской семье СССР. О ней, о юной еврейской автономной области, расцветающей под лучами сталинской Конституции, и рассказывает спектакль «Молоко и мед». Так его и воспринимает зритель».

Фридману вторит и рецензия в украиноязычной «Литературной газете» киевского еврейского писателя Мотла Талалаевского, посмотревшего пьесу во время гастролей театра: «Вековечная мечта о стране молока и меда осуществлена под солнцем Сталинской Конституции. На Дальнем Востоке растет и цветет еврейская автономная область». Выставление Биробиджана новым Израилем не вызывало пока никаких идеологических возражений: решительный бой еврейскому национализму и космополитизму будет дан лишь через 10 лет. Критика оптимистически предсказывала этой несколько плакатной пьесе непременный успех, однако на сцены других театров она не пробилась - то ли из-за слишком уж локальной специфики, то ли, что более вероятно, из-за начавшейся вскоре войны с нацистской Германией. Единственной памятью, которую оставила после себя пьеса Казакевича, стала шуточная песенка «Жужжат пчелы» («Жумен бинен»), посвященная трудовым пчелам пасечника Шаи Кавалерчика. Эта песенка была растиражирована на пластинках уже после смерти Казакевича в исполнении Марины Гордон, на музыку Льва Ямпольского, которому в свое время было заказано музыкальное оформление пьесы.

В своих воспоминаниях Гольдблат рассказывает о жарких спорах в кулуарах БирГОСЕТа по поводу широко прокламируемого принципа социалистического реализма на еврейской сцене. Естественно, речь шла о путях реализации весьма проблемной формулы – «национальной формы» при «социалистическом содержании». Насколько проблема эта занимала режиссера и его окружение, показывает его состоявшийся тогда спор с Казакевичем.

Любящий эпатаж и смелые аналогии Казакевич процитировал в собственном поэтическом переводе отрывок из знаменитого видения пророка Иехезкеля (37:1-11) о восстании из мертвых: «…вдруг над всей долиною разнесся страшный шум, кость с костью начала сходиться и обрастать жилами и кожей, но дыхания жизни в них не было. Повелел мне Господь Бог: иди и скажи дыханию жизни, пусть прилетит на всех четырех ветрах и оживит кости!.. И когда появилось в них дыхание жизни - почувствовали они в себе силу, и встали на ноги, и зашагали неисчислимым мощным полчищем…».

Выхолощенная форма, резюмировал Казакевич, точно как иссушенные кости; содержание – это дыхание жизни, о котором говорит древний пророк. В этом ключе и нужно рассматривать первый и последний удавшийся опыт Эммануила Казакевича в драматургии.
_____________________

Из книги «In Search of Milk and Honey: The Theater of ‘Soviet Jewish Statehood’», Bloomington, IN: Slavica, 2009


| 13.01.2010 20:55