МЫ ЗДЕСЬ - Публикации

http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=view&id=4729
Распечатать

Многие знания –
многие печали

Юлий Крелин





Сжалась внутренне от того, что уложились в одни сутки и предстали перед Всевышним Рассадин, Салье и Гуэрра...

Марину я знала, а Рассадин и Гуэрра были близки через Юлика Крелина...
Итак, великий итальянский поэт, драматург и художник Тонино Гуэрра был женат на сестре прекрасного московского хирурга и литератора Юлия Крелина (на снимке). Однажды Крелин поехал к Гуэррам в гости в Италию, пригласив с собой школьного друга Тоника Эйдельмана.
Осталась эта дневниковая запись об их поездке...
Любезное разрешение на публикацию дал сын Юлия Крелина Михаил Крелин.
                                                     Александра Свиридова, Нью-Йорк



Сидели мы - Тонино Гуэрра, Тоник (Натан) Эйдельман, я и наши жёны. Правда, сказать о Лоре Гуэрра только как о жене – значит, сказать на треть, на пятую часть от истины. Во-первых, она переводила, а стало быть, была как бы и соавтором. Как его, так и наш. Проверить-то мы не могли, а она говорила каждый раз дольше, чем любой из нас. Да и вообще, вся организация взаимоотношений России и Гуэрры полностью была на её, так сказать, плечах.

Мы учили жизни друг друга. Он – своей, мы - нашей. Так сказать, познавали, разглядывали… показывали наши миры. И это лишь после мы поняли, что учили, объясняли друг другу, как говорят в Одессе, за жизнь.


Короче. Я говорил Тонино, что мне по моей повести надо написать сценарий. Это хроника одной больницы. Начинаться должен фильм с окончанием строительства и заселением помещений. У Гуэрры, видно, тотчас включилась в голове какая-то машинка. Из него прямо посыпались идеи и - образами, образами. Не словами, как у меня что-то вызревало. Мы слушали его, отвесив подбородки. Но… Было это прекрасно, да далеко от нашей действительности. Нам нужен был реализм. Но - наш реализм. Чтоб без фокусов. Ведь делают фильмы советские киношники для советского зрителя и утверждают советские инстанции. Тонино с самого начала не мог уяснить себе уровень и степень утверждения и стал сравнивать с волей их продюсеров. А тем-то – успех, сборы, деньги. А у нас… Словно богачи несметные мы (они, инстанции) могли выкинуть готовый фильм, а стало быть, все потраченные на него деньги, если он не соответствует той реальности, что хотят увидеть наши начальники, кумиры наших тел.

И начал:
- Пустые помещения. Ещё не везде отмыто. Камера идёт из комнаты в комнату. И всё время - телефонный звон. По полу ползёт телефонный провод. Камера - за ним. Посередине комнаты на полу аппарат - и звонит, звонит… Но никто не подходит. Больница! Уже звонят, уже нужны, наверное, а...

- Тоничка, - Лора приостановила перевод. Она-то не в Италии родилась, а много своих взрослых лет прожила в России. – Так не может быть в Союзе. Им же нужен реалистический фильм.
- А что здесь не реального?
- Тонино, больница построена, но ещё долго будут добиваться телефона и торговаться за каждый номер.
- Не понимаю. Больница построена. Больные есть всегда. Каждый день пустой больницы – деньги. Считай, горят впустую. Телефон здесь должен быть с первым кирпичом.
- Тонино, когда мы открывали больницу, нам кровати не давали. Говорили, больницу открывайте, но кроватей пока нет. А ты говоришь – телефон...
- Не понимаю. – Он иногда может нечто основополагающее в беседе сказать по-русски: «Не понимай».

Будто это могли понять мы. Но мы привыкли. Мало они чего там не понимают – много чего они нашего и у нас не понимают. А вот как-то один американский профессор, уж не помню сейчас, в какой отрасли знаний он профессорствовал, спросил, каков мой годовой доход. У меня ни в голове, ни в кармане такого понятия не существовало. Я объяснил ему про месячную зарплату – понял. Я назвал её в цифрах, и в ответ он взорвался: «Это грубая антисоветская пропаганда!». Ну! А уж понять начало больницы без кроватей и нам-то не под силу.
- Не понимай. Это абсурд.

Тонино со своей красавицей Лорой. Апрель 2005 года.
Фото: Елена Лагутина, Иерусалим


А всё понимающая Лора переводила нас с улыбкой. Она хорошо понимала обе стороны и была, так сказать, над схваткой, хоть никакой схватки-то не было. «Не понимай» – хотя обе стороны на самом деле всё «понимай».
- Вы вот отстали в своей литературе, у вас, например, нет абсурдистской литературы, но…
- Господи! Тонино! Ты же видишь, что нам реализм достаточен. У нас полно абсурда. Только запиши получше. Знаешь ли, понимаешь ли ты, что это такое - социалистические соревнования на работе? Что такое повышенные обязательства - ну, скажем, в честь столетия Ленина, или поскольку впереди определяющий или завершающий год пятилетки, или пятилетка в четыре года?
- Подождите, рагацци. Соревнование понимай. Кто больше. Конкуренция – да? Ну, социалистические ладно. – Лора торжествующе-иронически улыбается. – А перке повышенные? Что это?

Вот, поди объясни. Объясни им, апологетам абсурда в литературе.
- Ну, Тонино. Создается план. А повышенные – значит, сделать больше.
- И получается?
- Считается, что получается. Может получиться.
- Значит, план составлен неправильно.
- А на самом-то деле не получится. Всем известно, но на бумагах, хоть на полпроцента, а запишут, как перевыполнение.
- Перевыполнение чего?
Мы смеемся.
- А повышенные обязательства в бухгалтерии? Ты понимаешь? Или у зубного врача? Перевыполнение по зубам. – Смеёмся. - Ну, скажи сам, зачем нам литература абсурда? Вам абсурд, когда люди носороги, или там, человек насекомое. А вот люди - это люди, никто не понимает, но все делают и приветствуют.
- Так не делайте.
- Вот это и есть абсурд, который вам не понять. Все не понимают, но делают, порой и хорошо, и все довольны. Наше хирургическое отделение оказалось победителем этих соцсоревнований.
- Не понял. – Это он сказал нормально, по-итальянски. Лора перевела.

И сын мой маленький не понял. Но читать уже научился и прочёл на значке, мне вручённом: «Победителю… Кого ты победил?». Объясни ему – король-то голый. Вот и получили. Это ж не абсурд – это факт. Где та страна?

Мы с Тоником перебивали друг друга, соревнуясь, кто справнее объяснит наш абсурд. Но абсурд тем и абсурд, что необъясним – смотри и наслаждайся. Или вживайся и страдай. Мы и возомнили, загордились, что имеем нечто, что тем, за бугром, надо иметь ум изощрённый, незаурядный, чтоб эдакое вообразить. Нам казалось, что мы научили Великого Мастера уму разуму, как жить и понимать настоящую жизнь.

Тонино Гуэрра (слева) и Федерико Феллини

И с ощущением собственного лучшего понимания жизни на земле и умения работать мы приготовились слушать впечатления Тонино о поездке в город, который уже и ещё был Ленинградом. «Уже и ещё» - смотря с колокольни какого времени смотреть. Кроме обычных удивлений и радостей ленинградских Гуэрра был поражён и уязвлён тем, что итальянцы так много сделали в Питере, а они там про это ничего не знают.
- Перке не написано? Вот вы, два вполне креативных человека. Почему бы вам не написать книгу о том, что сделали итальянцы в России. Оказывается достаточно много и не только в Ленинграде.

Светская советская беседа. И мы согласно кивали головами, подтверждая, что мы действительно креативные и всё можем.
- Так напишите.
- Так напишем.

Светская беседа. Ну предложили, ну согласились. Известно, как это будет: Начнем писать, поверив этому милому, доброжелательному заказу. Сколько раз уже бывало. Даже порой в застольях в ресторане Дома литераторов тебе сделают интересное предложение, дадут визитную карточку, телефон, обозначут присутственное время: « … и начинайте, жду, надеюсь…». А потом придёшь. «Пишите, пишите, а мы включаем в план». И через какое-то времени зайдёт речь о договоре. «Вот только включим в план. Через три месяца у нас обсуждение планов на ближайшие три года…». Ну и так далее. И вот напишешь, и начинаются хождения… Бред - он бред и есть. Но это жизнь, и мы с ней знакомы, и мы во всеоружии.

Через день Тонино с Лорой уехали к себе. А мы продолжили свою жизнь беспечных подданных советских условий жизни.
А ещё через день звонит Тонино-Лора:
- Салюто, рагацци! Всё, я договорился с издателем. Сказал, что вы согласны. Сейчас конец августа – к первому января ждём текст. Вас двое – успеете. С переводчиком договорено – он освобождается к новому году и ждёт текст.

Ну! Светская беседа. Не советские последствия.
...Нет этой книги на русском языке. А итальянцы издали.

Тонино научил нас, показал нам, что значит нормально жить и почему абсурд приходится выдумывать, ибо страшно - он придёт, а люди не готовы.

БОЛЬШАЯ ЖИЗНЬ В МАЛЕНЬКОМ ГОРОДКЕ

Италия. Милан. Поезд. Римини. И вот уже вечер - я у Тонино и Лоры дома. Дом где-то в горах. За окном безумно шумит ветер, дождь, но в доме тепло.

В Римини на вокзале встретил меня Джанни. Добрый человек. Его улыбка без зубов, его растрепанные волосы - всё прямо стреляет, светится добротой. Джанни приехал в Римини специально, чтобы встретить меня. Чтоб я не мыкался по автобусам, хотя он идет прямо от вокзала и почти до их дома.

Он узнал меня сразу - мы уже виделись с ним в Москве. И я узнал. Высокий, худой. Зубов - кот наплакал. Не лечит и не вставляет зубы принципиально. Он - за естественное. Отношение - как у арабов к природе. Так он относится к себе, к своему рту. К городу своему отношение иное. Ходит по нему, и то камни где-то красиво уложит, подправит, то фонтан где-то строить начнет. Они с Тонино Гуэрра вдвоем следят за городом, за его красотой, опрятностью, естественностью и традиционностью. Пользуясь своим значением и популярностью, эксплуатируя свою прекрасную душу и очень незаурядный ум, Тонино давит на мэра и многого добивается - к вящей пользе города и окрестностей.

Много людей ходят в красном. Что ли, модно нынче так? В России “красное” происходит от “красивого”. А может, наоборот. Но родные, родственные слова. А сейчас у нас “красное” - символ крови. Знамя наше - это кровь рабочих, погибших за правое дело. Пионерский галстук - кровь революционеров на шее ребенка.Какой-то макабрический бред. (Скажи, Тонино, зачем нужна нам литература абсурда?). А здесь просто модно. Что значит - сегодня это красиво.


Мы поднимаемся в машине в горы. То на одной из вершин, то на другой видны крепости. А вот и городок в горах. Это республика Сан-Марино.

Облака перетекают с вершины на вершину. Где светлые облачка, где темные. Где перестраиваются, где стекают, а где перебегают. Интересно и красиво.

Джанни лишь махнул рукой в противоположную сторону от стрелки, что указывала “Пеннабилли”. А я думал мы едем в дом к Гуэррам. Язык не знаю, что он сказал - не понял. Мы ли не туда едем? Или дорога здесь так изысканно и прихотливо петляет? Проехали какой-то маленький городишко, на площади толпа чисто и хорошо одетых людей под охраной трех всадников в средневекой одежде, но в очках. “Что это?” “Сан-Марти.” Очевидно праздник Святого Мартына.

Едем выше, выше. Машин полно. Оказывается, едем в ресторан. Видно, сестренка обед не приготовила и, стало быть, есть будем в ресторане.

А вот и ресторан. Вошли. Боже мой! Длиннющие столы, ор, гам - человек двести, наверное. За одним из столов во главе сидит Тонино. Оказывается, праздник - какой-то сыр год лежал в земле, где и становился сыром. Юбилей сыра! По этому поводу Тонино нарисовал и напечатал свой очередной плакат, которые он время от времени издает и вывешивает в городах. Вот и сейчас плакат, посвященный сырному юбилею - и праздник на все окрестные городки и деревушки. Все собравшиеся - с вполне цивилизованнными, а если по-русски, так и с интеллигентными лицами.

«Тонино, кто это?».
«Это жители, тут и крестьяне, и коммунисты, и социалисты и... И все, все... Это добрые всё люди».

И все вместе: чиновники, ученые, писатели, крестьяне, художники, артисты... Опять же, спасибо Петру Великому - это он способствовал безмерному разделению своего народа. Мало что одежда была принципиально другая, но и лица, и волосы, и язык, и танцы. А у этих всё выглядит вполне органично и уместно. Да почему же, за что нам?!

Тонино говорит, что наша страна идет к какому-то виду капитализма. А капитализм, хоть и построил им эту хорошую жизнь (вкупе с их историей - это не он, это уже я думаю), но тащит за собой и много недостатков.

Вестимо! Идеала и не может быть. Если б не было, хоть в чем-нибудь изьяна, то нечего и исправлять, искать. Идеал - это полный стоп и гибель интеллекта. Муравьи в своей организации достигли какого-то своего идеала, какой-то своей муравьиной высшей точки, да так и застыли на сотни миллионов лет в одном положении. И мы ходим по ним, топчем и даже не замечаем. Идеал - это бессмысленная масса, борющаяся и копошащаяся внутри себя и сама с собой. И нет у застывшего идеалом общества никаких перспектив, нет от них прока никакому бытию. (Даже если это общество всего только вообразило себя идеалом).

Тонино говорит, что их люди искусства, литературы не могут жить лишь своим любимым делом. Он себя считает поэтом, но на жизнь зарабатывает сценариями. (Он поэт для Италии, романист, художник, эссеист, а для мира - Великий сценарист (кинодраматург) Великих фильмов, сотоварищ Великих режиссеров. А какой он поэт - лишь одноязычному дано знать и чувствовать!).

Фильмы «Амаркорд», «Казанова 70», «Подсолнухи» сняты по сценариям Т. Гуэрры

В Советском Союзе, говорит он, были неплохие придумки, например, Дома творчества. Писатели могли жить со своего истинного дела. Здесь же они зависят от заработка, от денег. И становятся слугами системы.

Слуга их системы ищет другие, дополнительные заработки – всё зависит лишь от количества денег.

Наш режим лишал сразу всего и даже, если где-то наворовал денег в прежнем количестве, использовать их можно с трудом. Для дополнительных переплат нужны лишние деньги, не укладывающиеся в ту прежнюю сумму, или привилегированная лавка. Товар, в основном, всегда в дефиците, и потому не покупается, а достается. Это один из китов, на котором держится режим. Коль слуга его оплетен сетями привилегий, а не деньгами - это уже больше чем слуга (или меньше). Убрав его с работы, сразу лишаешь всего - денег, квартиры, машины, телефона, еды. Сколько ж надо накопить денег, чтобы не бояться лишения привилегий?! Конечно, более всего это отосится к купленной элите - чиновникам и другим разным рычагам, винтикам, шестеренкам, трансмиссиям режима. И чем выше забрался, тем большая зависимость. Естественно, падать с большей высоты и больнее, и опаснее, и ближе к гибели.

У них - слуги системы, у нас - рабы режима.

Прошлись по Пеннабилли, по городу, городку, городочку в полторы тысячи жителей. Тонино и Джанни здесь весь город перевернули. Джанни - президент какой-то выставки. Здесь реставрационные мастерские. Это большой дом, куда чуть не со всего света слетаются познавать азы, а может, и за славой, реставраторы. По всему городу разбросаны их дела и заботы. Их - и Тонино с Джанни.

Театр большой - с ХV1 века. Театр закрыт - готовят к реставрации. Осмотреть его нутро можно только через щелку в дверях. В театре пять (5!) ярусов. По размерам зал не уступает большим московским театрам (московским! большим! - полторы тысячи сельчан!). Неподалеку от театра собор и дом с объявлением о какой-то выставке. Оказывается, это культурный и киноцентр. Здесь читают лекции мэтры современного мирового кино. Все равно ж они приезжают сюда к Гуэрра. В стены некоторых домов вделаны керамические плитки с Тониновыми текстами. Вот, например, как бы некролог синьоре, что прожила в этом доме более восьмидесяти лет, охраняла цветы, как написано на памятной плитке, и ничего не просила ни у людей, ни у Бога - кроме дарования ей легкой смерти. В марте 1991 года она уснула, чтобы никогда не проснуться. Так увековечено.

А еще Тонино создал здесь сад забытых деревьев. Он с помощью друзей, учеников, соратников и мэра собрал по Италии деревья, породы которых перестали выращивать и практически вымерли в Италии. Да и не только в Италии. (А я даже не знаю, есть ли такие у нас в России - вымершие деревья?). Эти деревья высадили, за ними ухаживают, растят – авось, возродят. Только наше русское «авось» здесь не подходит - они следят, работают и на «авось» не уповают.

А еще из старых разрушенных церквей Италии они насобирали камни и из этого “мусора” сотворили как бы условные стены и отдельно смастерили дверь. Рядом с дверью еще один керамический комментарий Тонино Гуэрры, что дверь в часовню, хотя часовни нет, - имитация памяти кого-то, что я не запомнил.

КАМНИ РАЗРУШЕННЫХ ЦЕРКВЕЙ

Тонино насажал на стенах домов города картины и разметил их так, что от торчащей посредине “палки” падает тень-стрелка. Солнечные часы. Так что в солнечную погоду, когда люди на улице, в любой части городка можно увидеть на стене время, а заодно и полюбоваться лишний раз копией картины какого-либо известного художника.
Культуртрегерство и время. Было бы солнце - будет и время. А в одном месте солнечные часы выложены на земле. Отмечено, в каком месте должен встать человек, чтоб по тени от себя определить время сего момента. “Я” - мера времени?

Гуэрра творит легенды, подымает и совершенствует старые, дает жизнь многому забытому. Великий придумщик – «сад умерших деревьев», «парк окаменевших древностей» - всё его прихотливая, изысканная голова.

Стены старых домов он украсил керамическими афоризмами, пожеланиями, наставлениями. На одной плитке я прочел выполненный его почерком приблизительно такой стих: «Ты любишь цветы - и рвешь их; Ты любишь животных - и ешь мясо; Ты говоришь, что любишь меня - я боюсь тебя».

Еще одна настенная керамика: «Если у собаки много денег, ее зовут Сеньор Собака».

Он разбросал по разным домам керамические мемориальные некрологи незаметным людям, жившим в этих стенах, излучавшим доброту и любовь, благодаря которым еще возможно жить на этой земле.

Керамика Тонино Гуэрры

Придумал он музей одной картины. В некоем месте в горах после землетрясения несколько веков тому назад разрушилась церковь. Земля в том месте была неустойчива, временами тряслась и там никак не могли восстановить храм. Однажды, по легенде, летом выпал снег и при таянии сохранился лишь в одном месте. И люди расценили это как знак, решив, что церковь надо строить в этом квадрате. Построили. И она стоит до сих пор.

Тонино написал об этом стихи. Художник на эту тему написал большую картину. И стоит дом-музей, где в одной комнате на одной стене будет стих Гуэрра, в другой картина во всю стену.

То он придумывает праздник в одном из окрестных городов по поводу какого-нибудь события ушедших времен; то конференцию по поводу чего-то нового в другом месте этого региона. Всё направлено на сохранение примет и предметов прошлого, чтоб вещественно сохранить историю Земли и народа.

Тонино украшает... Украшает свой дом, украшает сад, город, скалы, стены разрушенной крепости князей Малатеста, украшает страну... жизнь. Вот они, остатки стен, останки крепости, вылезающие из земли. А вот и скалы, грозящие оползти, упасть, разрушиться - исчезнуть. Скала! Но Тонино бдит! И куда-то в щель заливается цемент - укрепляется скала. Руины стен крепости - тоже предмет ушедшей истории. Тонино вешает открытые клетки - гнезда для прилетающих и пролетающих птиц. А вот подрезывается миндаль, к которому прививается персик или инжир.

При мне к Гуэрре приехала делегация из какого-то маленького городка. Городок старинный. Во время войны был сильно разрушен и сейчас восстановлен. По их мнению, испорчен современными зданиями, не соответствующими духу Италии. Как сделать, чтобы дух вернулся? Тонино тотчас включил свою мыслительную машину. Идеи из него посыпались, словно последние десятилетия он только об этом и думал, и все они давно заготовлены. Предложил украсить город фотографиями прошлого. Из пластилина сделать макет старого города и пусть дети их весь год, даже лишь проходя мимо, впитывают и вдыхают ушедшее. Выяснить, какие крупные художники там родились или работали, и сделать на холсте крупные фотографии их картин. Сейчас есть такая новая технология. И повесить их в городе в самых доступных местах.

Вот уж действительно творец.

Жизнь в постоянной, беспрерывной внутренней потребности созидать. Нет никакой раздвоенности - здесь цельность, полицельность. Человек Возрождения. Или наоборот - Светлого Будущего. Светлого - не в привычном для homo soveticus смысле.

Мы едем к каменным коврам. Мне много говорили про это, но я никак не мог взять в толк, что они имеют ввиду. Тонино сделал. Что?!

Каменные ковры! А тут увидел и понял. Едем, едем в гору. Приблизились почти к самой вершине. Еще десять шагов пешком и мы на самом верху. Вершина - площадка, покрытая сочной, свежей травой. Почему!? Конец ноября! В центре площадки башня без входа. Почему? Зачем? А вокруг, впаянные, вделанные, вбитые в землю ковры из керамики, сработанные керамистами - учениками Тонино, по рисункам Тонино, при участии Тонино. И рядом с каждым ковром - посвящение какому-либо деятелю или событию. И подпись под каждым: Гуэрра.

Один ковер посвящен монаху, бывшему подле этой башни и основавшему орден капуцинов. Другой - другу Данте, к которому Данте в свое время сюда сбежал. Тут же - ковер и самому Данте. Есть ковер, посвященный одной парижанке ХV1 века, которая вышла замуж специально, чтобы жить во Флоренции, а оказалась у этой башни. Она сошла с ума и кричала: «Париж! Спаси меня!».

Короче, наследил тут Тонино прилично - дай Бог ему здоровья!

Опять идет дождь. Невообразимо красивый пейзаж из окна. Даже в дождь красиво. Выбрал же он место себе по себе, по своему образу и подобию. Или это место его выбрало? Сидим в доме. Разговариваем. Неспешная, тихая беседа через Лору. Тонино всегда интересно и необычно что-то рассказывает. Он это про себя понимает, и потому нередко беседу начинает со слов: “Спрашивайте. Что вам рассказать?”. На этот раз - по другому: “Рассказывай”. События в нашей стране нынче волнуют весь мир. И я держал слово перед ним и сестрой.

Тонино искренно относится, с почтением и пиететом, к нашей стране, к нам. Как-то, в году восемьдесят четвертом, по-моему, звонит мне Лора из Италии. У Тонино обнаружили опухоль мозга. Требуется операция и он хочет, чтобы это делал Саша Коновалов, их старый приятель, муж давней школьной подруги Лоры. «А что, у вас нет нейрохирургов?» - спросил я, представив бытовые условия Института нейрохирургии, где Саша директор. Старое запущенное здание, давно ждущее ремонта, на который не было никогда достаточных денег. «Есть в Швейцарии какой-то гениальный турок, но Тонино верит Саше. Может, он сумеет для Тонино выделить отдельную палату, ведь я должна быть с ним постоянно, хотя бы как переводчик - он же не знает языка».

Короче, я встретил их в Шереметьево, отвез домой, и из дома тем же вечером они поехали к Коновалову домой. Это было воскресенье. Все данные обследования у Тонино были привезены из Италии. Саша осмотрел Тонино и всю папку его исследований. В понедельник утром в институте Тонино сделали кое-какие дополнительные анализы и назначили операцию на среду. Во вторник вечером к Тонино домой приехали его будущий палатный врач и анестезиолог. Осмотрели, дали какие-то лекарства и велели быть в среду в девять утра в кабинете Коновалова, куда я и привез его в назначенное время. В кабинет подали каталку, погрузили на неё Тонино и увезли в операционную. До следующего утра в четверг он был в реанимации. А еще сутки он провёл с Лорой в кабинете заведующего отделением, который освободили ради Гуэрры.

А в пятницу утром он вышел ко мне своими ногами и я его увез домой.

Так он и не познакомился с бытом Института нейрохирургии. Так что у него было за что относиться к нашей стране с интересом и почтением.

У него полно великолепных идей. И все же я не устаю удивляться этому великому, подлинно великому человеку. Он для меня и по сей день неисчерпаем. Тонино здесь создал своеобразную “Ясную Поляну” и едут к нему не только со всей Италии, но и из других цивилизованных стран.

Феллини приезжал сюда. По сценариям Гуэрры делали фильмы Феллини и Антониони, Ангелопулос и Рози, братья Тавиани и Тарковский, и многие еще лучшие режиссеры мира. Он не просто сценарист - у него вообще удивительная голова. Сам он считает себя, прежде всего, поэтом. Кроме того он прозаик - романист, новеллист, эссеист. Художник, плакатами которого с эдакими “дацзыбао”, как он говорит “манифестами”, завешиваются города области, где он живет. Выходят с его рисунками календари, открытки. По его рисункам делают мебель, камины...

Гуэрра давит на мэров окрестных городов, он заставляет их беречь прошлое - не только создание рук человеческих, но и пейзаж, рожденный природой. Он призывает их думать о потомках. Он их ругает, а они едут к нему на поклон и за советом. Он агрессивен, словно вода, заполняющая все пустые пространства.

Он улучшает, украшает, ублажает Пеннабилли. Все больше и больше городов области Романьи включает он в орбиту своих идей, придумок, доброжелательных и конструктивных сумасбродств. Деньги дают мэрии, банкиры, простые люди. Ныне его идеи вышли уже за пределы Романьи и начинают заполнять соседнюю Тоскану. О нем пишут в газетах и журналах. Он и сам имеет периодическую колонку в одной весьма влиятельной газете страны. Его влияние расширяется. Его общественная деятельность не распространяется на устройство общества, но в высшей степени влияет на устройство общества через природу, историю, поышение народного духа. Он агрессивен без всякой агрессии и нажима.

Итак, мы едем в Сан-Арканджелло. В машине Тонино с Джанни всю дорогу обсуждали, глядя на мелькавший пейзаж, где тут можно еще что-нибудь улучшить, а где надо мэрию пожурить за неоправданное искривление пейзажа каким-нибудь, скажем, инкубатором...

Я никак не мог понять, что за конференция в каком-то мифическом Сан-Джовезе, куда он меня призывает. Оказывается там его ученики. Какие ученики!? Чему он учит? Писать стихи, романы? Делать кино? Рисовать?

А были там представители мэрий, певцы, художники, архитекторы... Он учит жить. В Сан-Джовезе, то есть в кафе, собралось чуть больше двадцати человек. Они сидели за большим столом, пили прекрасное вино, ели замечательную еду и рассуждали и планировали устройство Рождества в соседнем городе. Там они хотят устроить выставку, и я даже не совсем понял, какую, но нечто необычное.
Вот это и есть конференция.

Но не сказать о самом кафе – значит, далеко не все рассказать о Гуэрре. Идея кафе - его. Все и внутри придумал он. Деньги дал хозяин, местный банкир, издатель, владелец магазинов, отелей, друг Тонино - Маджолли. Я к нему отношусь с должным почтением. Во-первых, он издал нашу совместную с Эйдельманом книгу “Итальянская Россия” (кстати, это единственное написанное Эйдельманом, хоть и в соавторстве, что не напечатано у нас, на родине текста); во-вторых, он во многом потакает и финансирует, или, как принято сейчас говорить, спонсирует многие прелестные и полезные сумасбродства своего друга Тонино Гуэрры.

Это кафе в подвале. Стены из старинных кирпичей и камней давно разрушившихся зданий. Много зальчиков, комнат, галлерей. Всюду стоят столики. Есть еще незаполненные галлереи. Столики украшены рисунками Тонино, его манифестами - обращениями к жителям города и мэрии об устройстве чего-нибудь, о сохранении какого-нибудь древнего дерева, или об устройстве какого-нибудь сада. Все манифесты с его картинками. Скатерти, салфетки с его рисунками. Некоторая мебель сделана по его проектам. Стоит мебель и из керамики по типу старинных, уже ушедших деревенских фасонов. И просто старинная мебель из раскрашенной керамики. Рисунки мебели тоже его. В разных залах камины по его рисункам. Где рисунки, где изразцы, где мозаика. Решетки каминные - тоже с художественной выдумкой.

Но и это не всё. Выше три этажа, где собираются сделать библиотеку, зал для конференций и лекций, кинозал. То есть создать в этом городке на 12000 населения культурный центр, чтоб приезжали отовсюду люди.

Уходим из здания Сан-Джовезе. В одном из залов за столиком скромно сидит и сам “миллионер”, хозяин со своим семейством. Банкир, издатель, владелец многого гуляет по городу, нет-нет, да и заглянет в кафешку выпить аперетивчику или чашечку кофе. А сейчас забежал поужинать. Мы поздоровались, перекинулись парой словечек, попрощались и покатили к себе в Пеннабилли.

По дороге домой Джанни и Тонино опять обсуждают какую-то завтрашнюю очередную акцию преображения округи. А вернее, украшения ее, да так, чтоб не нарушить природной красоты местности. Кто-то восстанавливает церковь, забытую и разрушенную, но красиво расположенную где-то на горе. “Ох! Если бы восстановить!”. И Тонино со своим штабом сначала мчится на осмотр, затем мается в поисках денег. У мэрии таких сумм нет - и не надеются. Но существуют же богатые люди, у которых есть разные раритеты и ненужности. Например, к этой церкви, для подхода, а то и подъезда, хорошо бы мост подвести. Но это же безумные деньги! А у какого-то богатого чудака сохранился военный, быстро наводящийся, мост. И Гуэрра уже у него. И мост подарен. Тонино трудно отказать. Он же не себе выпрашивает, а местности, пейзажу, стране, потомкам. Мост становится основой планируемой реставрации. Самое дорогое начало положено. И на саму реставрацию Гуэрра тоже раздобыл у кого-то еще много миллионов лир. Как хорошо, когда есть богатые люди!

Наутро после Сан-Джовезе мы едем к этой церкви - она уже в лесах.

А еще он планирует собрать и создать картины общей темы: после Тайной вечери. Например, каков был стол после; как расходились они и так далее, что я и вообразить не могу.


Солнечные часы и прочие фантазии Гуэрры

Тонино рассказывает и фантазирует. Рассказывает историю места. Историю князя Малатеста, без которого нет средневековой Италии. Объяснил, что истинная Италия - в маленьких городах, а не в Венеции или Милане.

... А вот опять вбегает Джанни. Входит рабочий, строящий что-то у дома. Еще кто-то что-то делает в доме с электричеством. Это работник местной школы и тоже член штаба дружины Тонино. Приезжают его ученики. Приходят соседи. Тонино пишет или рисует. Смотрят на его рисунки и дают советы. А он их спрашивает. Джанни принес стекло с рисунком Тонино - это на стол. Завтра, говорит, поедем смотреть что-то, сделанное его учениками в керамике.

Пеннабилли. Самое потрясающее мое впечатление от поездок.
“Почему? Перке?” - как спросил бы Тонино.

Маленькое Пеннабилли - это культурный центр. Это культ культуры и истории. И как это у них получилось - все взяли от достижений цивилизации и сумели сохранить пейзаж неизгаженным. Люди!

Мы едем с добрым Джанни. На Ивана Купала - развозит всем (!) женщинам города цветы. Сам строит городу ясли. Еще прибегает и что-то делает вместе с рабочими для Тонино. Да и собака Лоры слушает его больше, чем других - даже глаза прикрывает по его просьбе.

Это только то, что я знаю, видел. Может, это он такой особенный, а может, их таких тут большинство?

Наблюдая здешние людские взаимоотношения, я без крайнего удивления выслушал рассказ Тонино о своем возвращении из плена. В самом конце войны он угодил к немцам в плен и был вывезен в Германию. И вот он из плена возвращается домой, в Сант-Арканджелло. Сошел с поезда. Идет медленно по городу, чтоб люди могли его увидеть, добежать до дома и прокричать в двери, в окна: “Тонино вернулся!”. А Тонино все равно боится за своих стариков - как встретят, выдержат ли их сердца радостную неожиданность. Он боится и за них, и за себя. Идет и думает: бросится ли мать на шею, поцелует ли суровый отец. Наконец, подходит к дому. Он уверен, что родители наверняка уже предупреждены.

У входа стоит отец: «Ты уже обедал? Иди к матери. Она ждет».
Повернулся и пошел из дома. Вернулся отец через пятнадцать минут с парикмахером.
Надо же сыну побриться, привести себя в порядок, когда все соберутся.

А сколько наслышаны мы об итальянском темпераменте, несдержанности, эмоциональности…

Уезжаю в Милан. По русскому обычаю перед выходом присели на мгновенье. На площадь, где автобусная остановка, пришли за полчаса. Зашли в парикмахерскую тут же на площади, к Сильване, жене Джанни, попрощаться. Такая же добрая, активная, как и он. Она сама и мастер, и продавец, и владелец, и наниматель. Эксплуататор - сама работает, а на праздничные дни нанимает еще мастеров. А при большом наплыве Джанни бросает свой реставрационный центр, мастерские по украшению города и обряжается в халат, становясь к креслу с клиентом. По основной профессии он тоже парикмахер.

Сидим на ступеньках собора, осматриваем площадь. Лора рассказывает. Вот это - местная гостиница и бар. Они практически всегда закрыты. Их не посещают местные жители. Только приезжие, да и то, если не в курсе городских коллизий. Много лет назад хозяева этой гостиницы выдали свою дочь за богатого дурачка, дебила - ради денег. С тех пор жители городка обьявили им бойкот. Но только местные жители. Никто не пикетирует - если хочешь иди, живи, пей, ешь. Уже давно умер тот дурачок. Давно дурацкая вдова вышла замуж вторично и родила от здорового мужа детей. И деньги, доставшиеся от покойного дебила, давно ушли. А хозяева давно состарились, но жители по-прежнему соблюдают старый зарок. Есть еще одна дочка. На этой же площади у нее продуктовый магазинчик. На нее бойкот не распространяется. Дети за родителей не отвечают.

Когда мы уже выехали из города, автобус обогнала машина Джанни. Он помахал рукой и я решил, что это и есть наше прощание, поскольку к отходу автобуса он не успел. Не тут-то было! За поворотом стояла его машина - он ждал автобус. Водитель видел у остановки обряд прощания, слышал и я знакомые слова, все обьясняющие водителю: руссо, фрателло, молья, Гуэрра - русский, брат, жена, Гуэрра. Автобус остановился, открыли дверь. Мы попрощались с добрым Джанни. Также из уважения к моим русским традициям, он расцеловался со мной трижды, а не по-европейски дважды.

И мы уехали от Пеннабилли. Дорога пустая - единичные машины. Водители, даже и незнакомые, приветствуют встречных, чуть отрывая руку от руля. Это доброжелательный жест на дорогах я заметил еще по дороге сюда.
Уже не удивляюсь - на обратном пути.

Пеннабилли
Ноябрь 1992 г.


| 28.03.2012 14:26