Времена и имена
 

ЦАРЬ БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ

Из цикла «История не по учебнику»

Владимир ЛЕВИН, Нью-Йорк

Что мы знаем про Ивана Грозного? То, что он убил своего сына? То, что завоевал Казань, присоединил Сибирь, пытался разбить Ливонский орден, покорить Литву и Польшу? Создал опричнину?
Всё это так, да не совсем. Иосиф Виссарионович Сталин очень интересовался этой исторической фигурой и во многом ей подражал. Он тоже создал опричнину (ГПУ-НКВД-МГБ). Поставил на колени пол-Европы. И Путин создал опричнину («Единая Россия»). Мы все смеялись над комедией «Иван Васильевич меняет профессию», где рядом с жуликами Иван выглядел патриотом. Вместе с тем столько вреда своей собственной стране не причинили ни Нерон, ни Калигула. Не те масштабы. А знаете ли вы, что Грозный был сумасшедшим сифилитиком? Об этом история российская старается не говорить – стыдно признать. Но против фактов не попрешь – медики считают его полным шизофреником. А это болезнь раздвоения личности.
Случалось в истории, что во главе государства стояли люди психически больные, но с ними быстро разбирались. Россия – не тот коленкор.

Иван Грозный вовлек ее в такую бездну Смутного времени, что эта рана заживала десятилетиями и гноится до сих пор. Между тем некоторые историки называют его демократом, потому что он держал совет с приближенными.
Белорусы называют его не Грозным, а Жахливым, что значит наводящим ужас. Англичане – Террибл, что значит Ужасный. Все эти имена соответствуют истине, но точнее было бы сказать - Безумный.
Он родился 476 лет назад, 25 августа 1530 года. Но наследил в истории так, что вскоре после его кончины вся Русь впала в кому. Когда ему было 13 лет, он приказал схватить князя Андрея Шуйского и бросить на растерзание псам. От природы он не был одарен большим умом, зато жестокость в этом существе перекрывала всё. Он был убежден, что рожден высшим существом, что на свете нет никого могущественней, чем он. И приближенные бояре потакали ему во всем. На свою голову. Еще ребенком для забавы он сбрасывал с колокольни кошек собакам на растерзание, и ему доставляли удовольствие муки животных. Он скакал во всю прыть по Москве, топтал и бил людей. За это его похваливали. Став подростком, начал пьянствовать и буйствовать.К делу настоящему его никто не приучил. Для него ничего не стоило убить человека, которого недавно называл своим другом. По его указанию были задушены один из князей Трубецких и еще ряд знатных людей еще до вступления Ивана на трон.
Его короновали на царство в возрасте 17 лет шапкой Мономаха. Это произошло 16 января 1547 года. Для московской Руси настали самые жуткие времена за всю ее историю.
Ну, что за царь без царицы? В начале того же 1547 года по царскому указу были созваны в Кремль лучшие девицы Руси и из них царь выбрал себе первую жену (всего их у него официально было 7) – это была Анастасия Захарьина.
3 июня 1547 года в Кремль с жалобой на царского наместника прибыло 70 знатных псковичей. Он встретил их по-царски: приказал раздеть, облить спиртом, поливать горячим вином, палить свечами их волосы и бороды, а затем поджечь. 
Как пишет летописец, своды небесные не выдержали этой пытки: 21 июня вспыхнул пожар, и вся Москва вместе с Кремлем сгорела. Огонь добрался до пороховых складов. От города ничего не осталось. Но царя там не было. В огне погибло 1700 человек. Виновниками пожара были объявлены бояре Глинские, их всех перебили вместе с челядью. И тогда объявился некий поп Вассиан, который дал царю такой совет: «Если хочешь быть настоящим самодержцем, не держи возле себя никого, кто был бы мудрее тебя. Ты всех лучше. Если так будешь поступать, то будешь тверд на своем царстве, и все у тебя в руках будет. А если станешь держать вокруг себя мудрейших, то поневоле станешь их слушаться». Эта программа попала в самую точку. Иван ей следовал неуклонно.

ПОТЕХИ РАДИ

Спросите, при чем тут евреи? Иван был предубежден против иудейского народа: приехавшие в Москву для торговли еврейские купцы были изгнаны им, а те, кто задержался, обвинены в колдовстве, продаже ядовитого зелья, отвлечении народа от христианства и уничтожены. Король Польши Сигизмунд-Август писал ему: «Ты не впускаешь наших купцов-евреев в твое государство, а некоторых велел задержать и товары их забрать. А между тем в наших мирных грамотах написано, что купцы могут ехать в твою Московию, а твои – в наши земли, что мы с нашей стороны твердо соблюдаем.» Иван Грозный ответил так: «Мы тебе неоднократно писали о том раньше, извещая о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отводили, отравные зелья в наше государство привозили и многие пакости людям нашим делали. Мы никак не можем велеть жидам ездить в наше государство, ибо не хотим здесь видеть никакого лиха, а хотим, чтобы Бог дал моим людям в моем государстве жить в тишине без всякого смущения. А тебе, брат наш, не следует впредь писать нам о жидах». В белорусском Полоцке он потехи ради сотворил такое, что это до сих пор передается из поколения в поколение. Впрочем, все по порядку.
Летописи утверждают, что когда родился Иван, по всей земле российской прокатился огромной силы гром, молния осветила всю землю, земля содрогнулась. Может, это поэтическое преувеличение, но монахи-летописцы знали, что писали. Ребенком Иван был до крайности труслив, но без удержу смел и нагл, когда был уверен в своей безопасности.
Русской державой правил по обычаю предков не князь, не царь, а его окружение. Иван сразу же стал освобождаться от свиты. Он решил поставить свою власть выше всех законов – церковных и светских. Иван боялся измены, создавал в своем воображении небывалые преступления, а казнил реальных людей. Мучения казнимых доставляли ему удовольствие, казни были для него вроде театрального зрелища. Вид крови пьянил царя. И он лил ее с наслаждением до самой смерти. Ни к кому он не испытывал чувства любви, привязанности, сострадания, являя собой образец лжи – ведь ложь и жестокая злость идут рука об руку. Письма, оставшиеся после него, полны вымысла и лжи. Он был необузданным развратником и в отношении женщин, и в отношении мужчин. Его постоянным любовником был Федор Басманов. Один из бояр Дмитрий Овчина-Оболенский сказал это прямо Басманову:
- Ты служишь царю гнусным делом содомским, а я происхожу из знатного рода, как и предки мои, служу государю на славу и пользу отечеству.
Басманов пожаловался царю. Иван пригласил Овчину к столу и собственноручно подал ему огромную чашу вина. Приказал выпить ее единым духом. Овчина-Оболенский не выпил и половины.
- Не захотел пить за царя, - ступай в погреб. Там много вина, выпьешь за мое здоровье.
В погребе Овчину задушили. А на следующий день царь послал за Овчиной гонца, чтобы пригласить его на пир, будто он ни при чем.
Другой боярин, Михаил Репнин, не позволил Грозному надеть на себя шутовской колпак. Царь приказал убить его.
В начале 1563 года царь во главе войска двинулся к Полоцку. Воевода Великого княжества Литовского Довойна велел сжечь посад и выгнал из него холопов. Те перебежали в царский лагерь и предали своих горожан: они указали на склад, где хранились городские запасы. Иван осадил Полоцк. Тогда воевода Довойна, видя, что осады не выдержать, посоветовался с епископом Галабурдою и решил сдаться московскому царю. Белорусы не знали об этом и отчаянно защищали город. Тогда Иван пообещал, что всем осажденным позволит выйти из города с имуществом. И ему открыли ворота. 15 февраля 1563 года стал самым черным днем в многовековой истории древнего города. Царь московский въехал в Полоцк и прибавил к своему титулу еще один: «великий князь Полоцкий». Он отпустил белорусов с женами и со скарбом, но ограбил воеводу и епископа. Иван оставил в Полоцке своего воеводу Петра Шуйского. Приказал укрепить город, сделать его крепостью и не пускать в него литвинов (белорусов) и поляков.
Но в Полоцке с древнейших времен жила большая еврейская община. В те времена в ней было свыше трех тысяч человек, не считая детей и женщин. В городе действовало много синагог. И Иван Грозный решил повеселиться. Вот как об этом «веселье» рассказывает еврейское народное предание.
Была лютая зима. Московский царь Иван Грозный завоевал Полоцк и повелел всех евреев с их женами и детьми – всех до единого – согнать к берегу Двины, неподалеку от княжеского замка. Собрали всех евреев числом три тысячи и поставили у реки Двины, как приказал царь. И лишь двое детей – мальчик, сын коэна, и девочка, дочь другого коэна, во время суматохи были позабыты. И приказал Иван Грозный поставить всех евреев на лед реки и затем разрубить лед. И были все потоплены, числом три тысячи. Спаслись только двое детей, которых никто не заметил. Их приютили добрые люди. Выросли они и поженились. От них и пошла новая полоцкая еврейская община и фамилия Бар-Коэн – Баркан.

ВЕЛИКИЙ ДУШЕГУБ

Иван очень возгордился полоцкой победой и своим душегубством. В переговорах с литовскими послами, приехавшими просить о перемирии, он потребовал от них Киева, Волыни, Галича. При этом он чванился тем, что якобы происходит от некоего Пруса – брата цезаря Великой Римской империи Августа. В природе такого Пруса никогда не существовало, Иван сам придумал эту легенду и даже поверил в нее. Ему очень хотелось вести свой род от императора Священной Римской империи. Вот откуда пошли имперские амбиции московских правителей.
Но оказалось, что очень многие бояре московские, видя, что их царь не совсем нормальный, навострили от него лыжи. Куда бежали? В Великое княжество Литовское, где говорили на том же языке, где толерантно относились к любой религии и к другим богам. Государственным языком ВКЛ был русский. Российские историки называли обычно Великое княжество Литовское Польшей. Да, между ВКЛ и Речью Посполитой был заключен вечный союз, да, католики имели там большее влияние, но все же это были разные государства, хотя и очень близкие. Убежали в Литву даже русские первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец, дворяне и дети боярские. Самым известным из первых русских диссидентов был князь Андрей Курбский, известный своей перепиской с грозным царем. А если государственные, одаренные умом и талантами люди покидают страну, - горе ей. Он это понимал и вынужден был принять меры.Этот мрачный, никогда не улыбавшийся властитель артистом был изрядным. Он приказал собрать в Москве изо всех городов российских дворян с женами и детьми, детей боярских, воевод и приказных людей. И объявил: ему стало известно, что многие его не любят, не желают его царствования, готовят на него покушение. Поэтому он отказывается от престола. С этими словами он снял с себя корону, рядом с ней положил жезл и стал снимать царскую одежду. Короче, сложил свои полномочия. Народ на Красной площади оторопел. Зазвонили во всех церквах. Попы несли к Кремлю иконы, Иван кланялся им, целовал образа. Потом несколько дней ездил по всем церквам московским молиться. 4 декабря к Кремлю приехало множество саней. Начали выносить из дворца всяческие дорогие вещи, иконы, кресты, драгоценности. Всем прибывшим из всех городов Руси дворянам было приказано собираться в дорогу. В Успенском соборе Кремля служили обедню. После литургии в присутствии всех бояр царь принял благословение от митрополита. И сел в сани. Бояре и дворяне тоже повалились в сани. Москва была в недоумении. Вооруженная толпа дворян и детей боярских сопровождала этот поезд. Никто не смел спрашивать у царя объяснений. Две недели Иван жил в Коломенском, а откуда уехал в Александровскую слободу. Оттуда он и написал митрополиту грамоту, в которой жаловался на всех – на духовенство, на бояр и воевод, которые сколотили себе великие богатства, не радеют о государстве, избегают царской службы. А если царь захочет своих бояр и дворян наказать, попы заступаются за виновных. Они заодно с боярами и покрывают их. Поэтому государь не может более терпеть такого и удалился. Письмо это произвело ужасное впечатление: со всех сторон Москве угрожают враги, а внутри Московии – распря. И народ возопил, потребовал: пусть царь не оставляет государства, не отдает на растерзание волкам, избавит нас от лиходеев и казнит их. (Ничего не напоминает? Ведь такое было и на глазах ныне живущих поколений: москвичи сами требовали: собакам - собачья смерть!) Пусть царь укажет изменников и лиходеев, мы сами их истребим – потребовали московитяне. Истребители лиходеев ориентируются быстро во все времена.
К царю направилось посольство с челобитной: «Если тебя, государь, смущают измена и пороки в нашей земле, о которых мы не ведаем, то воля твоя будет и миловать и казнить виновных».
Вот этого он и добивался! Но с ответом не спешил, дав «народу» московскому пострадать без царя. Посольство ждало на царском подворье. Через несколько дней он к ним вышел и держал такую речь: «С давних времен, как вам известно из летописей, русские люди были мятежны нашим предкам, пролили много крови нашей, хотели истребить достославный и благословенный род наш. Такую участь готовят и мне, желая поставить себе нового государя. И до сих пор я вижу измену своими глазами. Не только с польским королем, но и с турками, и с крымским ханом входят в соумышление, чтобы нас погубить и истребить. И если бы Бог нас не охранил, открывая их замыслы, то извели бы они нас с нашими детьми. Того ради, избегая зла, мы поневоле должны были удалиться из Москвы, выбрав себе иное жилище и опричных (других) советников и людей». Иван подал им надежду, что он возвратится на царствие и готов снова принять жезл правления, но не иначе, как окружив себя особо выбранными ОПРИЧНЫМИ людьми, которым он мог доверять и посредством которых «истреблять своих лиходеев и выводить измену». Так впервые было произнесено слово «опричнина», которое с тех пор и до сего дня терзает Русь.
2 февраля 1565 года Иван прибыл в Москву и предстал перед народом на Красной площади. Его едва узнали: злоба искажала его лицо, взгляд мрачен и свиреп, беспокойные глаза бегали, голова лысая, облысела и борода. Многие поняли, что царь тронулся умом, но это царь, и подумать такое, не то, что сказать, никто не смел. Скорее всего такая перемена произошла из-за дикого разврата и постоянного пьянства, которым он предавался постоянно. Иван объявил, что он «по просьбе трудящихся» - желанию и челобитию московского люда снова принимает власть для того, чтобы казнить изменников и отбирать на себя их имущество. Царь объявил устав Опричнины, придуманный им самим. Он поставит себе особый двор, учинит в нем особый обиход, сам выберет себе бояр, окольничих, дворецкого, казначея, думных дьяков, приказных людей, отберет себе особо приближенных детей боярских, особых дворян, стольников, стряпчих, жильцов. Поставит в царских службах только тех, кому сможет доверять, а также особых стрельцов. Все владения Московского государства раздваиваются: государь выбирает себе и своим сыновьям города с волостями, которые должны будут содержать царский двор и обиход, и на жалование служивым, отобранным в Опричнину. Дворян, записанных в Опричнину, - 1 тысяча. Те из них, которых царь выберет в иных городах, станут опричными городами, а те, кто имел владения, но не избран в Опричнину, переводятся в города за пределами Опричнины, которые именуются Земщина, и управлять ими должны земские бояре. В самой Москве в Опричнину были взяты улицы и слободы, население которых выселялось. Вместо Кремля Иван приказал себе строить другой двор – в Александровской слободе и там же – дома для избранных. Земщина получала статус опальной земли, наказанной царским гневом. Там опричники имели право грабить все и всех. В опричнине оказалось не тысяча человек, а 6 тысяч. И это были форменные разбойники, действовавшие от имени царя. Через сорок лет это откликнулось Руси таким кровавым эхом, что привело страну на грань катастрофы, а двое самозванцев, как выяснилось, иудеи по происхождению, занимали царский трон, а один из московских царей был проведен с позором через всю Польшу, и польский король решал: казнить его или миловать. Учреждение опричнины было таким чудовищным орудием деморализации русского народа, по сравнению с которым испанская инквизиция – детская забава. Иноземцы, побывавшие в то время в Московии говорили: «Если бы сатана хотел бы что-нибудь выдумать для порчи человеческой, то и он не смог бы придумать ничего удачнее» – все это сопровождалось широкими и мучительными казнями ни в чем не повинных людей и грабежами. При этом уничтожались лучшие умы Руси.
Понятие законности исчезло. Обидеть царского опричника считалось преступлением, за которое положено одно – смерть.

ЦАРЬ – ЗВЕРЬ

Образ жизни Ивана Четвертого свидетельствует о том, что он был ненормальным. В Александровской слободе он завел нечто подобное монастырю. Отобрал 300 опричников, надел на них монашеские черные рясы поверх золоченых кафтанов, на головы – шапочки. Сам себя назвал игуменом, князя Вяземского назначил келарем, а Малюту Скуратова – пономарем. Сам сочинил монашеский устав. Сам ходил звонить на колокольню. В полночь все должны были вставать и идти молиться. В четыре утра опять раздавался звон: вся братия собиралась к заутрене, а если кто проспал, того наказывали. Утреннее богослужение длилось три часа. Царь так усердно клал поклоны, что набил себе на лбу шишки. В 8 утра шли к обедне. Братия обедала вместе. Иван как игумен читал жития святых, а обедал после всех один. А вот после обеда начиналась его основная работа: он шел пытать и мучить опальных. Это было любимое развлечение Ивана. После кровавых расправ и мучений он чувствовал себя особенно хорошо и дико смеялся, когда видел, как мучаются его жертвы. «Монашествующая» братия работала палачами. У каждого «монаха» под рясой был длинный нож.
Но были и «забавы» иного рода. Узнает Иван, что у какого-нибудь знатного человека красавица-жена, тотчас прикажет опричникам похитить ее и привезти на поругание. Надругавшись сам, отдавал ее опричникам для продолжения, а потом, если она не роптала, отвозили ее к мужу. Но если муж хотя бы тихо роптал, он прказывал повесить изнасилованную женщину над порогом ее дома. Так случилось с женой дьяка Мясоедовского, а у другого дьяка жену повесили прямо над его обеденным столом. Царь узнал, что конюший Челядвин получил приглашение от польского короля перейти к нему на службу. Он призвал к себе Ивана Петровича Челядвина и обвинил его в том, что тот хочет свергнуть его и сделаться царем. Приказал Челядвину облачиться в царские одежды, посадил его на трон и стал кланяться, как царю. При этом сказал: «Здрав будь, государь всея Руси! Вот ты получил все то, чего так желал. Я сам тебя сделал государем, но имею власть свергнуть тебя с престола». С этими словами он вонзил нож в сердце боярина. Точно так же погибли князья Куракин и Ряполовский, трое князей Ростовских, Петр Щенятьев, Турунтай-Пронский, казначей Тютин, думный дьяк Казарин и много других родовитых людей. По приказанию царя опричники хватали жен знатных людей, насиловали их, приводили к царю на поругание, раздевали донага девушек и заставляли их ловить кур, а потом стреляли в них. Многие женщины, не пережив стыда, сами себя лишали жизни. Когда отряд опричников входил в деревню, все девушки и молодые женщины должны были обнажиться и выставить свои прелести в окно. Если нравилась какая-нибудь, ее забирали с собой на поругание, остальных били нагайками по выставленным чреслам.
Но Иван не позабыл о том, как ходил на Полоцк. Ему хотелось еще более масшабного кровопролития. Жажда крови жгла его. Постоянный страх, каждоминутная боязнь за свою жизнь овладевали им. Он был и в самом деле убежден, что кругом враги. Этот страх постоянно передается тем, кто сидит на русском престоле. Но рассудок Ивана все более затмевался этим страхом. Он постоянно травил своих собственных жен, боялся их родственников и уничтожал. Он писал английской королеве Елизавете, что изменники постоянно составляют против него заговоры, хотят истребить его со всем родом и просил у королевы убежища. Елизавета отвечала, что он может приехать в Англию и.жить там сколько угодно, соблюдая обряды своей церкви.
Но это все были развлечения. Никаких документов о каких-либо заговорах против Ивана не сохранилось. Зато летопись сообщает о походе Ивана на север. Он выбрал для кровопускания Новгород. В декабре 1569 года со всеми своими опричниками и избранными детьми боярскими он начал странную сумасбродную войну против северных русских городов. Не только Новгород и Псков, но Тверь, и Клин были осуждены на кару сумасшедшего царя. В Клину опричники уничтожили всех. Затем Иван пять дней стоял под Тверью. Опричники ворвались в город, круша все на своем пути. Они убивали женщин, детей, младенцев. Рвали людей клещами, а тела убитых бросали в Волгу. В Твери была тюрьма, в которой в заточении томились полочане и немцы. Их притащили на берег Волги, рассекли на части и бросили в Волгу. В Торжке повторилось то же самое. В своей записной книжке царь московский пометил, что в Торжке убито 1490 человек. В тюрьмах Торжка тоже содержались пленные. Иван приказал их убивать перед его глазами, и наслаждался этим зрелищем. Все пленные татары были перебиты. По дороге были разграблены и уничтожены вместе с населением Вышний Волочок, Валдай...
Дорога, по которой шло войско Ивана, была усеяна трупами. Про судьбы русских деревень, которые оказались возле дороги, и говорить нечего: от них ничего не осталось.
В это время европейские короли увлекались охотой. Русский царь охотился на свой народ. Еще до прибытия царя в Великий Новгород, город окружил передовой полк московитян. И пошел грабеж. Знатных людей изловили, заковали в железо и отвезли в новгородский детинец (кремль). 6 января 1570 года туда прибыл  сам царь в сопровождении 1500 опричников. Первое, что ему пришло в голову: перебить дубинами всех игуменов и монахов. Приказные люди Новгорода были взяты под стражу. Иван приказал опричникам раздеть их и терзать неисповедимыми муками. Для этого он придумал «поджар» - «состав мудрости огненный» - им пытали людей. Затем по приказу царя их всех сбросили в реку Волхов. По реке ездили царские слуги и баграми добивали тех, кто были еще живы или всплывали. Пять недель длилась неукротимая ярость царева, - сообщает Новгородская летопись. Когда потеха на Волхове царю надоела, он начал ездить по монастырям и приказал огнем истреблять хлеб в скирдах, рубить лошадей, коров и всякий скот, разметать лавки и резать всякую птицу. 13 февраля собрал он оставшихся в живых новгородцев и держал перед ними такую речь: «Жители Великого Новгорода! Молите человеколюбивого бога нашего о нашем благочестивом царском державстве и о всем христолюбивом нашем воинстве, чтобы господь даровал нам победу и одоление видимых и невидимых врагов. На изменниках взыщется вся пролитая кровь, и вы об этом не скорбите, живите в городе этом с благодарностью. Я вам оставляю своего наместника князя Пронского.» Сколько народу извел в Новгороде этот изверг, точно неизвестно. Новгородский летописец говорит, что река Волхов была запружена телами. Но это уже не легенда, а чистая правда, что река Волхов никогда не замерзает даже в самые сильные морозы у моста. После царского визита новгородский край впал в запустение, обезлюдел, стал краем нищих.
С Псковом он обошелся помягче. Дело в том, что юродивый Николка предрек ему беду, если царь начнет свирепствовать в городе. И тотчас под Иваном пал конь. Это так подействовало на него, что в Пскове он никого не казнил, только казну ограбил и богатые дома.

ПЛОЩАДЬ, КРАСНАЯ ОТ КРОВИ

Вернувшись после такой «виктории», он начал расправу над своими прежними любимцами – Вяземским и Басмановым. Были перебиты все слуги князя, а его самого замучили в тюрьме. Сыну Басманова было приказано убить своего отца как изменника. Что он и сделал. (Не отсюда ли басманное российское правосудие?) Пришло лето. 25 июля на Красной площади поставили 18 виселиц и разложили пыточные инструменты – печи, сковороды, острые железные крючья, клещи, иглы, веревки, котлы с кипящей водой, кнуты. Народ, увидев такие приготовления, бросился наутек, побросав свои лавки и товары. Выехал царь с опричниками, прошли палачи, а за ними вели 300 осужденных на казнь. Но площадь была совершенно пуста. Театр без зрителей не устраивал Грозного. Он разослал по всей Москве гонцов-глашатаев, которые кричали: «Идите без страха, никому ничего не будет, царь обещал всем свою милость!» И московиты пришли на площадь перед Кремлем. И царь обратился к ним с риторическим вопросом: «Правильно ли я караю лютыми муками изменников? Отвечайте!
- Будь здоров и благополучен! Преступникам и злодеям – достойная казнь!»
(Вам это ничего не напоминает? Помните: «расстрелять как бешенных псов!»? Только век был другой.) А раз народ хочет, то он имеет. Иван велел отобрать из трехсот 180 человек и объявил, что дарует им жизнь. Остальных казнили мучительно и изобретательно. Причем, эти казни и пытки Иван придумал сам. На каждого из обреченных была уготована особая казнь, совершенно не похожая на предыдущую. 120 способов. Висковатого повесили вверх ногами и рассекали на части. Фуникова обливали попеременно то кипящей, то холодной водой... Перечислять все это нет сил, потому как это и читать невозможно. Но в летописи говорится, что Красная площадь вся была залита кровью. На другой день утоплены были жены казненных. Предварительно их всех публично изнасиловали. Тела казненных несколько дней лежали на площади, терзаемые собаками. А поскольку собралось смотреть на казненных множество зевак, которым обещано было, что с ними ничего не случится, Иван натравил на них... медведей.
Мы не будем рассказывать о Ливонской войне, из которой московский царь не извлек никаких выгод, ни о взятии Казани, присоединении Астрахани, в которых мужество царя никак не проявилось, ни о присоединении к России Сибири, где роль царя практически нулевая. Это все известно по школьным и вузовским учебникам. Грозным Иван был только относительно своего народа, который безответно терпел все измывательства над собой. Узнав о том, что Московия истощена бесплодной Ливонской войной, разгулом опричнины, идиотизмом царя, крымский хан Давлет-гирей со 120-тысячным войском двинулся на Москву и весной 1571 года подошел к ней. Иван убежал и спрятался вместе со своими опричниками, отдав Москву на произвол судьбе. А судьба города оказалась страшной: татары сожгли его полностью. Летописец сообщает, что тогда погибло 80 тысяч русских. Люди погибли от давки, пытаясь прорваться через городские ворота. Бежали по телам погибших. Многие тысячи были задавлены и задушены. Москва-река была завалена телами, как прежде Двина и Волхов. Сгорело все, кроме Кремля. Хан не стал осаждать Кремль, а послал Ивану Васильевичу письмо вот какого содержания: «Жгу и пустошу все за Казань и Астрахань. Будешь помнить. Пришел я в твою землю с войском, все пожег, людишек побил; пришла весть, что ты в Серпухове, пришел я в Серпухов, а ты оттуда сбежал. Я думал, что ты в Москве, пошел туда. А ты и из Москвы убежал. Я в Москве посады сжег, город сжег и опустошил, много людей саблею побил, а других в полон взял, все хотел венца твоего и головы. А ты не пришел и не стал против меня. А еще хвалишься, что ты московский государь! Когда бы у тебя был стыд и способность, ты бы против нас стоял! Отдай же мне Казань и Астрахань, а не дашь, то я в государстве твоем дороги знаю. Опять меня в готовности увидишь.» Иван был унижен, поражен, послал к хану гонца с деньгами и богатыми дарами, писал, что готов отдать крымскому хану Астрахань, но только попросил отсрочки. Хотел потянуть время, и это ему удалось. Через год хан понял, что Иван морочит ему голову, и опять пошел на Москву. На сей раз был отбит князем Михаилом Воротынским. В этих бессмысленных войнах Русь потеряла огромную часть своего народа.

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

В это время царь решил жениться. В третий раз. С женами он особо не церемонился. Как происходила царская женитьба?. Со всей Руси в Кремль свезли две тысячи невест в возрасте от 16 до 20 лет. Нарядили, посадили для царского смотра. И вот он выбрал Марфу Собакину – здоровую красивую девушку. И она заболела еще до свадьбы. Появилось подозрение, что ее отравили. Кто ее мог отравить? Иван решил, что родственники прежних цариц. Иван посадил на рожон (на кол) брата предшествующей жены Марии Михаила Темрюковича, одного из своих палачей-опричников. Умерщвлен был и Григорий Грязнов, казнено еще несколько знатных опричников. Царь все-таки женился на своей больной невесте, но она умерла через несколько дней после свадьбы. Царь рвал на себе волосы и вопил, что Марфу Собакину извели лихие люди. Он тут же женился (в четвертый раз) на Анне Колтовской. Через год она ему надоела, и он постриг ее в монахини. В ноябре 1573 года Иван женился в пятый раз на Марие Долгорукой. Она оказалась не девственницей. Буквально на второй день по приказу царя ее посадили в колымагу, в которую запрягли диких, необъезженных лошадей. Их отхлестали батогами, и лошади понесли колымагу к пруду, в котором несчастная и утонула. Лебедушками называли царских невест, а тот пруд Лебединым озером. «Этот пруд, - пишет англичанин Горсей, - был настоящей гееной, юдолью смерти, подобной той, в которую приносились человеческие жертвы. Много людей потоплено в этом пруду. Рыбы в нем питались человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола. 80 девиц было утоплено в этом пруду царем.» Вот такое это было Лебединое озеро. Вслед за тем царь женился на Анне Васильчиковой, но и она не долго пробыла царицей Московии и вскоре бесследно исчезла. Видать, тоже оказалась в том пруду.
Во времена Ивана Грозного у белорусов, проживавших в Великом княжестве Литовском, было горячее стремление к удержанию своей самобытности, несмотря на то, что высший класс белорусов смешался с польским. Польша все же была европейской страной, и превосходство европейской цивилизации перед азиатско-византийской культурой Руси было очевидным. Белая Русь искала короля своей веры, то есть православного. Грозный надеялся, что русские (белорусы)  в Великом княжестве Литовском возведут его на польский трон, тем более, что король Польши Сигизмунд-Август в 1572 году умер. В Москву прибыл посол ВКЛ Федор Зенкевич Воропай и объявил, что рада Великого княжества Литовского хочет видеть на польском троне не Ивана, а его сына Федора.( Послы и не ведали, что Федор слабоумный). Иван на это сказал послу:»Если бы вы избрали меня своим королем, то увидели бы, какой добрый государь и защитник был бы у вас. Не зазнавались бы, поганые! Да что я говорю поганые? Ни Рим, ни какое-нибудь королевство ничего бы не смогло сделать против нас, если бы ваши земли стали с нашими заодно. Я знаю, что у вас говорят, будто я злой и запальчивый человек. Правда, я гневлив и зол, не хвалю себя за это. Но спросите, на кого я зол? На того, кто против меня зол. На злых и я зол, а кто добрый, тому я не пожалею снять цепь и одежду с себя». Тут стоявший рядом Малюта Скуратов сказал: «Благочестивый царь! Православный царь! Казна твоя не убога, найдешь чем кого жаловать». Иван продолжал: « Литовские и польские паны знают, как богаты были мои предки, а я вдвое их богаче. Неудивительно, что ваши государи милуют своих людей; ведь и ваши люди любят своих государей. А мои люди подвели на меня крымского хана и татар. Их было много тысяч, а у меня только шесть. Ну, равные силы, сами посудите?! Я, ничего не зная , вперед отправил шесть воевод с большими полками, а они мне не дали знать о крымцах; положим, трудно было им справиться с большими наприятельскими силами, пусть бы несколько тысяч людей потеряли, да мне принесли бы только одну плеть татарскую, я бы им и за то спасибо сказал. Я и тут ни на волос не испугался татар, а только увидел, что мои люди мне изменяют и предают меня, и потому отвернул немного в сторону от татар. Тем временем татары напали на Москву. И что же? Москву сожгли, а меня даже об этом не оповестили. Видишь, какие изменники мои люди?! После этого, если кто и казнен, то за свою вину. А у вас разве милуют изменников? Верно знаю, что их казнят. Если Бог даст, я буду вашим государем, то обещаю перед Богом не только в целости сохранять ваши права и вольности, но еще умножу их. Не стану много говорить о своей доброте и злости. Пусть литовские и польские паны пошлют своих сыновей на службу ко мне и детям моим. Тогда узнают, каков я: злой государь или добрый и милосердный. А что изменники мои говорят обо мне, то это у них обычай такой говорить дурно о своих государях. Почти его, одари как только возможно, а он все-таки не престанет говорить о тебе дурное.» 
Царь просил послов, чтоб ему уступили Ливонию по Двину и за то соглашался вернуть литовцам Полоцк со всей его областью. Он отклонил намерение избрать в польские короли его сына Федора: «Их два у меня, как два глаза в голове. Если мне отдать одного из них в короли, то это все равно что из человека сердце вырвать.» Предложение Ивана избрать его королем Польши ни литовским, ни польским послам не понравилось. Кто бы примирился с мыслью избрать в короли тирана?

ПОКА ШЕЛ ТОРГ

Литовские послы решили пойти на хитрость: у них уже были сепаратистские настроения, и им хотелось отделить Великое княжество Литовское от Польши. ВКЛ отправило в Москву – только от себя – посольство во главе с Михаилом Гарабурдой с предложением Ивану самому стать королем ВКЛ. Условие было такое: Иван должен дать Литве несколько волостей, в том числе Смоленск, Полоцк, Усвяты, Озерище. Иван не соглашался: «Я не девица, чтоб давать за мной приданое.» Гарабурда сказал, что шляхетство белорусское склонно к тому, чтобы он сам возглавил Великое княжество Литовское. Но как это сделать практически? Иван потребовал себе Ливонию, отдавал Полоцк, требовал Киева...Требования Ивана были бессмысленны и путанны. Пока они там препирались, польская шляхта в Кракове на сейме выбрала себе в короли французского принца Генриха Анжуйского. Но этот принц, не знавший ни польского, ни латинского языка, оказался неспособным управлять вторым по величине европейским государством. Через четыре месяца своего «правления» он сбежал в Париж. Обстоятельства сложились так, что вскоре он стал королем Франции. А королем Польши наконец был избран в апреле 1576 года Стефан Баторий, умный и воинственный человек, получивший задачу: отнять от Ивана все возможное. Московский царь получил такого врага, что ему не оставалось ничего, кроме того, как вернуться к своему любимому занятию: казням. Он пригласил к себе новгородского архиепископа Леонида, приказал зашить его в медвежью шкуру и затравил собаками. Иван люто ненавидел Михаила Воротынского за то, что именно он отогнал от Москвы татарский набег и ходил в героях. Иван обвинил его в чародействе и лично пытал его огнем, подгребая угли под его тело. От этих пыток воевода Воротынский умер. Игумена Псково-Печорского монастыря боярина Корнилия он убил своим жезлом. На могиле Корнилия надпись: «Предпослал его царь земной царю небесному». Тогда же зверским пыткам и казням были подвержены князья Никита Одоевский, Петр Куракин, боярин Иван Бутурлин, несколько окольничих, князя Бориса Тулупова посадили на рожон, замучен заморский врач Елисей Богомелий. Ему выворотили из суставов руки, изрезали спину плетьми, привязали к деревянному столбу и поджаривали, пока он не умер.
И тут сказал свое слово Стефан Баторий. Он собрал свое войско, нанял немецкую и германскую пехоту, снарядил артиллерию. И Швеция не дремала – тоже выступила против Руси. Русские воеводы были окружены и разбиты польскими и шведскими войсками. Воеводы погибли, частью попали в плен. 29 августа 1579 Полоцк сдался. Баторий стал занимать русские города, шведы захватили Карелию, грозили Пскову, где в.то время находился Иван. Все его высокомерие исчезло, он испугался. Приехал в Москву, а там его ждало письмо от беглого князя Андрея Курбского: «Вместо храбрых и опытных мужей, избитых и разогнанных тобою, ты посылаешь войско с калеками, воеводишками твоими, и они словно овцы или зайцы боятся шума листьев, колеблемых ветром. Вот ты потерял Полоцк с епископом, клиросом, войском, народом, а сам, собравшись с военными силами, прячешься за лес, хороняка ты и бегун. Еще никто не гонится за тобою, а ты уже трепещешь и исчезаешь. Видно, совесть твоя вопиёт внутри тебя, обличая за гнусные дела твои и бесчисленные кровопролития.!» 11 июля 1580 года Стефан Баторий выступил с войском из Вильны – столицы Великого княжества Литовского. Поход Батория на Московию был успешен. Литовцы (белорусы) и поляки заняли Велиж, Великие Луки, Невель, Озерище, Заволочье, Торопец. Шведы отобрали все, что хотели, в Прибалтике. Запорожские казаки, служившие польскому королю, опустошили юг Московии. Московия скукожилась. Но Иван в это время женился опять, выбрав из трех тысяч невест Марию Нагую. Свадебное торжество сменилось унынием, когда Иван узнал о судьбе своего войска и при этом получил письмо от Стефана Батория. Надо полагать, что его сочинял Андрей Курбский, уж очень похож стиль: «Как смел ты попрекать нас бусурманством (в свое время Баторий был вассалом турецкого султана) сам, который кровью своею породнился с бусурманами, твои предки, как конюхи служили подножками ханам татарским, когда те садились на коней, - лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч. Ты народ целого города перемучил, изгубил, взял в неволю. (Речь идет о Новгороде). Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач. Ты привык повелевать подданными как скотами, а не как людьми. Самая величайшая мудрость: познай сам себя. И чтобы ты лучше узнал себя, посылаю тебе книги, которые во всем свете про тебя написаны, а если хочешь, то еще и других пришлю, чтобы ты в них, как в зеркале, себя увидел и род свой.Ты довольно почувствовал нашу силу, даст Бог почувствуешь еще. Ты думаешь, везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский при помазании на царство должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты. Правосудные и богобоязненные государи привыкли сносится во всем со своими подданными. Но ты этих вещей не понимаешь.» Далее Стефан Баторий предлагал Ивану Грозному сразиться с ним в честном поединке во избежание кровопролития народного. Иван, конечно же, отказался, потому как был труслив. Баторий захватил все западные города Руси и летом 1581 года приблизился к Пскову. Псковитяне оказали ему сопротивление: Стефан Баторий потерял 5 тысяч воинов. Но отойти от Пскова не мог – потерял бы воинскую честь. В то время князь Радзивилл подходил уже к Старице, где находился Иван Грозный. Русское войско сдавалось неприятельскому, один только Псков стоял. 6 января 1582 года было заключено перемирие на 10 лет. При этом московский государь отказался от Ливонии, отдал Полоцк и Велиж, а Баторий согласился возвратить пригороды Пскова.
Иван вернулся в Александровскую слободу, где и сотворил «подвиг», прославивший его навеки: убил собственного сына. Иван, старший сын Грозного был уже женат, приобрел славу такого же негодяя, как и его отец. Он подавал большие надежды, что наследуя трон, будет творить тот же произвол и тиранию, что и его отец. Ссора вышла на пустом месте: Ивану-отцу не понравилось, что беременная жена сына лежала в исподнем платье. Он ударил ее по лицу, стал колоть своим посохом. От страха Ирина Годунова тут же родила мертвого ребенка. Иван-младший вступился за жену, но получил удар по голове тем же посохом и упал замертво. Младший брат убитого Ивана Федор был полным идиотом, так что наследника на Руси не стало. Иван Грозный рвал на себе волосы, кричал. Хотел уйти в монастырь, собрал бояр, предложил им выбрать нового царя. Они-то знали, что он убьет нового царя и всех, кто его выбрал. Они умолили Ивана остаться на троне. И тогда он начал опять проявлять свою обычную свирепость. Собрал всех воевод, которые остались в живых после сражений с Баторием. И ратных людей. Их набралось 2.300 человек. Он приказал казнить их самым мучительным образом. А тех, кто был захвачен в плен, велел отдать на растерзание голодным медведям и сам смотрел, как звери рвали их на части.

СОЛНЕЧНЫЙ ЗАКАТ

Там, где ступала нога этого изверга, оставались кровавые следы. В конце 1583 года ему пришла в голову блажь жениться на знатной англичанке Марии Гастингс. Послы московские хорошо поработали в Лондоне, привезли дары богатые, и тридцатилетняя Мария дала согласие. Но когда до нее дошли слухи о злодеяниях Ивана и о том, что у него только что родился сын Дмитрий, она отказалась от такой чести. Королева Англии написала Ивану письмо, в котором сообщила, что девица, на которой он хотел жениться, заболела и не намерена менять своей веры.
Постоянные развратные игры, убийства и пытки ради развлечения просто так не проходят. Психика и так у него была не в порядке. Жизнь шла полосами: то нескончаемые попойки с опричниками, половину из которых он казнил, утехи в бане с девками из простонародья и знатными родовитыми женами, потом посты, моления, долгие стояния перед иконами – все это не могло не сказаться на здоровье. Ему было пятьдесят с небольшим, но он уже выглядел дряхлым старцем. В начале 1584 года открылась у него страшная болезнь – он гнил изнутри, издавая при этом омерзительный запах. Царь вонял невероятно. Это был сифилис, который в ту пору лечить на Руси не могли. Иван приглашал к себе знахарей из северных краев. И эти знахари-волхвы предрекли ему скорую смерть. И даже назвали дату – 17 марта. Иван был в ужасе. Рядом с ним находился Борис Годунов. Иван, падая духом, молился, раздавал щедрые милостыни, выпускал из темниц осужденных. Когда тоска проходила, брался за свое, предаваясь необузданному злодейству. Но болезнь прогрессировала. И он опять каялся и молился. Он уже не мог ходить, его носили в кресле. 15 марта он приказал отнести себя в помещение, где хранились его сокровища. Там он перебирал драгоценные камни, определяя таинственное достоинство каждого, сообразно тогдашним верованиям. Ему казалось, что его околдовали. Ему очень хотелось жить. Но тело покрывалось отвратительными волдырями, и от него исходила омерзительная вонь. Настало 17 марта. В три часа пополудни царь отправился в баню и почувствовал себя лучше. Он мылся с большим удовольствием, и девки тешили его песнями. Настроение у него было превосходное. Он велел подать себе шахматы, стал расставлять фигуры. И тут вспомнил про волхвов, которые предсказали ему в этот день смерть. Иван послал Бельского к колдунам, объявившему ему смерть на 17 марта, сказать, что царь приказал закопать их живьем или сожжет на огне за ложное предсказание.
- Не гневайся, боярин, - сказали волхвы, - день еще не кончился, а окончится он солнечным закатом.
Бельский вернулся в царские покои и увидел, как Иван пытается все еще расставить фигуры. Но никак не мог поставить шахматного короля на свое место. Поставил фигуру, а она упала. И он упал в то же время бездыханным. Ударили в колокол на исход души. Но души у этого царя не было. Народ бросился в Кремль, но Борис Годунов приказал затворить ворота. Над Москвой пылал огненно-красный закат.

 
__________________________

 

ПАМЯТЬ  О НЕХОРОШЕМ

Ицхак МОШКОВИЧ, Иерусалим

 

В октябре-ноябре этого года, в "Окнах" (приложении к газете "Вести") был опубликован блестящий очерк-исповедь еврейского историка Семена (Шимона) Дубнова "История еврейского солдата 1915 года". Не историческое исследование, а яркая исповедь очевидца и участника Первой мировой войны, видевшего ее с той самой, восточной, стороны, где проживало на присвоенной Россией в XVIII веке территории поколение моих дедушек, бабушек и родителей. На территории, бывшей ядром уничтоженной впоследствии идишистской цивилизации..
Художественное описание, выполненное талантливым писателем, не только информирует о событиях, но пробуждает чувства, которые в повседневных заботах неизбежно увядают, как цветы без полива, а заодно порождает мысли, которые без этого могли бы не родиться.
Поэтому с точки зрения информативной – вроде бы ничего нового: мы и раньше знали, что по приказу «мудрых» царских командармов еврейское население прифронтовых зон вдоль всей линии фронта не «эвакуировалось», как об этом пишут в исторических книгах, а изуверским образом изгонялось.

Мы даже где-то читали, что изгнание сотен тысяч людей из их домов сопровождалось зверскими убийствами, грабежами и изнасилованием женщин, девочек, девчонок, и что это было делом рук русских солдат, казаков, что осенью 1915 года их гнали с такой зверской жестокостью, которая, по понятным причинам, к стадам животных неприменима, только к гонимым евреям.
Первая мысль: что они, в самом деле, называют европейской (христианской, кое-кто «иудео-христианской») цивилизацией? Действительно ли то, что именуют этим словом, представляет собой не только «сумму технологии» в ее бурном, по экспоненте, развитии, но также прогресс в нравственном плане или, напротив, мы на протяжении последних двух-трех тысячелетий неизменно катимся вниз, не представляя того, что нас еще ожидает у подножия этого тернистого склона?
Читая очерк Дубнова, я подумал: что было бы с евреями, если бы мораль ужасного язычника Рамзеса и его подручных была подобна морали доброго христианина Николая Второго и его славных генералов и казацких атаманов? Добрались бы евреи до Красного моря и горы Синай, если бы их «эвакуация» из Египта производилась по технологии русских генералов? Кинематографическая панорама поспешно устремляющихся в проход в Красном море евреев, конечно же, выглядит драматично. Сцены депортации в Аушвиц тоже отсняты и впечатляют. Если эти кадры сравнить с теми, которые вряд ли кто-нибудь захочет отснять, но которые, читая Дубнова, не трудно себе представить, то впечатления и выводы могли бы оказаться самыми неожиданными.
Это происходило между Галицией, австрийскую часть которой в 1915 году оккупировали русские войска и Прибалтикой, где в какой-то момент действия русской армии тоже были успешными, а потом пришлось бежать в восточном направлении. Кому пришло в голову, что евреи помогают немцам и австрийцам? Но главное, не кому, а почему? С чего они взяли, что евреи, все, до младенцев и больных стариков включительно, предатели и служат врагу?
Не уверен, но, возможно, подсознание генералов русской армии и лично гвардейского полковника Николая Второго было обеспокоено чувством вины перед беззащитным народом, с которым правительство обращалось примерно, как татаро-монголы с русами в XIII – XV веках.
С тех пор, как воинственные, дисциплинированные и хорошо организованные люди востока напали на княжества русов, которые не столько сопротивлялись врагу, сколько норовили подставить ножку соседу, прошло в несколько раз больше веков, чем это «иго» продолжалось, а состояло это «иго», в основном, в том, что русы откупались данью, причем норовили подкупить злобного врага, чтобы тот напал на соседа. После чего прошли века, а историки не переставали убеждать сами себя и своих читателей тоже, что культурное и экономическое отставание России происходит потому, что сотни лет тому назад приходилось платить эту злополучную дань.
Но евреи Черты оседлости тоже были обложены, на этот раз -  правительством России, гражданами которой они были насильно сделаны, повышенными налогами и более высокой, чем у других, нормой рекрутского набора. Плюс множество других унизительных ограничений. Сама Черта представляла собой одно большое гетто.
Поэтому мысль, что притесняемый ими народ предпочтет сотрудничество с противником, была естественной. Будь я в то время жителем Галиции или Варшавского воеводства, то не представляю, чем мог питаться мой российский патриотизм. Но фактов такого сотрудничества что-то не зафиксировано. А если и были отдельные случаи, то наказывать целый народ? Сотни тысяч людей? Гнать пешком, за сотни верст? Семьями, в которых старики и дети?
Тем не менее, призванные в армию евреи воевали плечом к плечу с русскими солдатами. И Бубнов, кстати, тоже пишет о своем и других евреев воинском рвении. За царя, за матушку Рассею, за правое дело, против варварства тевтонцев.
И вот картина: еврейские солдаты – ать-два – по дороге на Варшаву, а им навстречу, в ночь и холодный осенний дождь гонят еврейских женщин, стариков, детей. Гонимые видят идущих навстречу евреев с ружьями и в солдатской форме и молят о помощи – а как же иначе? Кто еще поможет еврею, если не другой еврей? Но те ничем помочь не могут. Даже выйти из строя невозможно. А потом эти солдаты в составе своих подразделений входят в местечко, откуда выгнали тех, кого они встретили накануне, и видят следы погрома и грабежа, и узнают о массовых убийствах и изнасилованиях.
(Двое остались, потому, что не могли бросить прикованного к постели тяжело больного старика-отца. Вошел русский офицер: «А вы чего тут чухаетесь?» «Да, вот, наш папа…». Офицер вынул револьвер, пристрелил больного и сказал: «Теперь можете идти».)
Ничего подобного не вытворяли ни солдаты фараона, ни воины Навуходоносора. Крестоносцы, те - да. Ну, так это же был тринадцатый век, и они были с крестами на плащах! «Наши кони по колени в еврейской и мусульманской крови» - набившая оскомину фраза герцога Бульонского из его письма Папе римскому. При этом забывают добавить, что кровь евреев и мусульман проливали, когда бои уже закончились, что резали кого попало и уже просто от внутренней потребности резать, и потому, что победа и обретение вожделенного гроба Господня не были поводом, чтобы на тризне о погибших залить вином ненависть и вернуть мечи в ножны.
Неприятно вспоминать об этом сегодня, но «сарацины» так себя не вели.
Ничего подобного не вытворяли ни ассирийцы, ни вавилонцы. Рубили, когда была сечь, брали дань, вывозили ценности, угоняли рабов, но переселение из наших «палестин» в Междуречье производилось с соблюдением человеческих норм. Должно было пройти два с половиной тысячелетия, библейские нравственные нормы должны были прочно укрепиться в сознании европейских народов, чтобы те поднялись на такой высокий культурно-нравственный уровень!

* * *

Мне вспомнился  рассказ Тургенева «Еврей». В школе его не проходят. Рассказ большой, фактически - повесть. Пересказывать сюжета не стану. Важно то, что в нем противостоят два персонажа: русский офицер, благородный и чистый (наверняка, даже в полевых условиях, дважды в день принимает ванну и лупит денщика, если тот плохо потер спинку), и его антипод - пархатый жид, само собой грязный, бесчестный, хитрый и – с генетически, от Иуды Искариота, заложенными качествами предателя. Офицер молод и сексапилен, и ему очень хочется заполучить в постель дочь еврея. Вообще, принято считать, что противны и пархаты только евреи-мужчины, а их дочери прекрасны, и у них не бывает перхоти. Благородный офицер обещает еврею не повесить его за предательство, если тот приведет к нему дочь. И тут главное: у еврея нет оружия благородного дворянина. Он врет и хитрит, обещает и не выполняет – словом, ведет себя по-жидовски.
Таковы они все. В католических церквах до недавнего времени по воскресеньям непременно читалась молитва за спасение «перфидиев», то есть «предателей». Предатели, это мы, иуды, в которых это качество заложено так же прочно, как в рыцарях и дворянах благородство и чистейшие помыслы.
Евреев из австрийской части Галиции русские солдаты гнали на восток не потому, что кто-то «заложил» их австрийскому императору, хотя служить ему они были обязаны, так как были подданными австрийской, а не российской короны, да еще и потому, что в Австрии жилось в сто раз лучше (Но это уж и вовсе не в счет). Их гнали, потому что они в принципе perfidii…

* * *

Наша память, в том числе историческая, очень избирательна. Последовательностью она тоже не отличается. Стараемся помнить только хорошее и, великодушно прощая, запихивать подальше воспоминания о таких вещах, которые действуют на нервы. Однако, листая русские вебсайты, подумалось, что зря мы так спешим забыть подобные эпизоды нашей истории. Я имею в виду не книги, в которых они описаны, а то, как каждый из нас хранит эту память в себе.

Вернуться на главную страницу


Весы жизни Иосифа Фрайнда

Михаил РИНСКИЙ, Тель-Авив

Этот человек интересен всей своей трудной и полной драматических поворотов жизнью. Иосиф Фрайнд в 14 лет - польский рабочий и секретарь СКИФа - Социалистического детского еврейского объединения; затем - советский спецпереселенец и политзаключённый, офицер Польской армии и Генштаба, а в Израиле - снова путь от рабочего до секретаря Бунда, горячий защитник языка идиш и идишкайта. Стойкость, сила воли, принципиальность и достоинство пронесены им через всю эту жизнь. И как награда - любовь и уважение, которыми он ныне заслуженно окружён на своём посту.

 

 

ПРЕРВАННАЯ ЮНОСТЬ

И отец, и мать автора этого очерка выросли в больших многодетных еврейских семьях. Оба хорошо и задушевно пели и на идиш, и на русском. Одна из песен как раз была о тяжкой доле такой семьи:

Вот селёдку принесли -
Хвост у ней на славу.
Но попробуй - раздели
На такую ораву...

Вот и Шапсе и Мали Фрайндам нелегко было сводить концы с концами. Кроме них самих, четырёх сыновей и дочери, в трёхкомнатной квартирке, которую они снимали, в семье жили и престарелая мать Шапсы, и глухой брат Мали, а с 33-го года - ещё и престарелый родственник Мали, бежавший из Берлина от фашистских погромов. Всего десять ртов. А Шапса был всего лишь продавцом в мясном ларьке, который ему не принадлежал. Вот и оплачивай аренду ларька и квартиры, да ещё учёбу старшего - Иосифа - в еврейской школе Бунда, да налоги государству и еврейским кагалам, да накорми, одень, обуй семью...
В польском Люблине это было совсем не просто..
Конечно, отдать бы всех детей в еврейскую школу, но она - платная, еврейской общине не под силу ее содержать. Так что Фрайндам пришлось отдать остальных детей в бесплатную польскую государственную школу.
На старшего родители возлагали большие надежды: он и учился отлично, и управлялся с младшими, пока мать помогала отцу торговать в ларьке. Да и вообще - парень рос общительным, в детской организации Бунда - СКИФе его избрали секретарём Люблинского комитета. А ведь СКИФ, Социалистический детский еврейский союз, ведёт большую работу среди детей. И как Иосиф всё успевает в свои 14 лет?
Да, как раз в 14 лет, в 37-м, Фрайнд с отличием окончил семь классов, и школьный комитет специально для него добился направления на дальнейшую учёбу в реальном училище Бунда в Вильно. Там, в интернате, обучение было бесплатным.
Но отец должен был дать сыну денег на билет до Вильно, одеть, обуть, оплатить форму. На всё это у Шапсы Фрайнда денег не нашлось. А может быть, роль сыграло ещё и то, что всё-таки парню было уже 14, и он мог стать помощником отцу, начав работать...
В общем, в Вильно Иосиф не поехал. А если бы поехал - кто знает, как бы всё сложилось? Ведь и туда вскоре пришла Красная армия...
А в Люблине судьба распорядилась по-своему.
Руководителем Бунда в их округе был Бериш Кремпель - предприниматель, владелец трикотажной фабрики. Он же возглавлял попечительский комитет школы. Его младший сын Тадек учился с Иосифом в одном классе. Иосиф не раз бывал у него дома. К тому же Кремпель знал Иосифа ещё и как одного из лучших учеников школы, и как секретаря СКИФа. Знал он и то, что Иосиф направлен на учёбу в Вильно. Своего Тадека Кремпель определил в Люблинскую еврейскую гимназию, которая Фрайндам уж тем более была не по карману.
Как раз в это время Бериш Кремпель встретил Иосифа и удивился, почему он не в Вильно. Он вызвал к себе Фрайнда-старшего и, выслушав его объяснение, всё-таки упрекнул его, что не отправил сына в училище. Но теперь уже было поздно. И Кремпель предложил Иосифу пойти к нему работать. Иосиф мечтал о профессии металлиста - правда, за обучение в первые месяцы пришлось платить, но зато потом получал бы твёрдый и хороший - по тем временам - заработок.
Иосиф быстро освоил станки и оборудование, и к 39-му году, к своим 16-ти годам, был уже полноценным самостоятельным рабочим. В семье теперь был ещё один работник.
В то же время Иосиф продолжал активно работать и ещё в СКИФе, и уже и в "Цукунфт" (в переводе - "Будущее") - молодёжной организации Бунда, неизменно пользуясь авторитетом у сверстников.
Но над Польшей сгущались тучи. Всем было ясно, что война - не за горами. И каждый по-своему к этому готовился. Впрочем, Шапса Фрайнд для себя всё решил: при его составе семьи и при его деньгах у него нет иного выхода, как оставаться дома...

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭМИГРАНТЫ

Война началась 1 сентября 39-го, и в первые же дни немецкая стальная армада сокрушила плохо подготовленную к современной войне польскую армию. В первый же день войны руководство и активисты Бунда получили приказ - уезжать в Советский Союз. Оставался лишь подпольный комитет и его представители в городах. (Кстати, подпольный Комитет этой еврейской социал-демократической партии действовал все годы оккупации Польши).
Бериш Кремпель со старшим сыном Ицхаком уехали, но жену Бериша пришлось оставить: она была неизлечимо больна в такой стадии, что уже была нетранспортабельна, и дни её были сочтены. С нею оставался младший сын Тадек.
Иосиф тоже не хотел покидать свою семью. Уезжая, Бериш Кремпель просил Иосифа помочь во всём Тадеку: тот не был подготовлен к решению практических вопросов, а тем более жизненных проблем, которые теперь возникали ежедневно.
Через неделю после начала войны немцы были уже в Люблине. Над еврейским населением всё более сгущались тучи. Начались аресты, а потом и массовые экзекуции.
В ноябре 39-го Иосиф получил приказ через связных от товарища Дронга из подпольного комитета - немедленно уходить из Люблина, так как, по их сведениям, им заинтересовалось гестапо. Ему пришлось сообщить об этом Тадеку и его матери. Та категорически настояла на том, чтобы Тадек ушёл на Восток вместе с Иосифом. Сама она осталась с сиделкой, и через несколько недель её не стало...
Тяжело было Иосифу прощаться с семьёй, но, с другой стороны, выхода не было: арест его автоматически привёл бы к аресту семьи. Вдвоём с Тадеком они покинули город, лесами добрались до пограничной реки Буг и ночью, договорившись с лодочником, переправились на восточный берег.
Забегая вперёд, сразу скажем, что из Советского Союза Иосиф много раз пытался связаться с семьёй, выяснить о ней и о её судьбе хоть что-нибудь, но безуспешно: вся семья погибла, но когда и как - об этом не знал никто из оставшихся в живых, а позднее не нашли ни одного документа. Впрочем, в этой фашистской мясорубке миллионы бесследно канули в вечность...
Не таясь, Иосиф с Тадеком направились на советскую погранзаставу. Но с распростёртыми объятиями их здесь почему-то не встретили: задержали, посадили и несколько дней вызывали на допросы. Что было скрывать молодым ребятам от "своих", - как они считали: ведь они чувствовали себя молодыми социалистами, союзниками! Рассказали всё как есть, в том числе и о своей работе в БУНДе. Откуда им было знать, что в Союзе теперь уже другое отношение к этой их организации, как и ко многим другим: был конец того самого 39-го...
Через несколько дней их перевезли в город Любомль. У ворот тюрьмы постоянно толпились беженцы - евреи, ища своих близких и родственников: если такие находились и если особых причин для задержания не было, - родственников выпускали из тюрьмы под поручительство тех, кто за воротами.
Ребятам повезло: у ворот оказались Кремпели - отец и старший брат . Тадека оформили и отпустили к отцу без проволочек. К чести Кремпелей, они продолжили борьбу, и через несколько дней вызволили и Иосифа, выдав его за родственника. Эта версия и в дальнейшем помогла им быть вместе на поселениях.
Освободив Иосифа, Кремпели вместе с ним решили обосноваться в ближайшем крупном городе Луцке: не хотелось далеко уезжать от Люблина, всё на что-то надеялись. Сняли квартиру. Кремпель-старший занялся организацией кооператива. Его старший сын Ицхак, хороший спортсмен, устроился в отдел спорта горисполкома, а Тадек продолжил учёбу в местной гимназии. Иосиф первые три месяца вёл хозяйство в доме, а когда семья Кремпелей пополнилась сестрой Бериша с ребёнком, Иосиф пошёл работать пекарем в частную еврейскую пекарню, к тому времени ещё не национализированную.
До весны 40-го было всё нормально, но затем всем бывшим гражданам Польши предложили принять советское гражданство. Надеясь со временем вернуться в свой Люблин, Кремпели и Иосиф отказались.

СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

В конце июня 40-го Ицхака арестовали и отправили в лагерь как политзаключённого, а остальных Кремпелей и Иосифа посадили в теплушки эшелона, мотивируя это необходимостью расселения переполненной беженцами приграничной зоны. Несколько недель полз их эшелон до сибирской станции Асино. А затем ещё долго пароход плыл по Чулыму и Оби до посёлка Берегаево. Оттуда спецпереселенцев привезли в бывший лагерь и разместили в бараках.
Иосифу повезло: как бывшему пекарю, ему поручили работу в пекарне. Понятно, что пекарня - не лесоповал. Тем более, что условия в лагере были тяжелейшие: питание - скудное, заедали комары, в бараках - клопы, в колодцах - недостаточно воды. На лесоповале - простые пилы да топоры, частые тяжёлые травмы... Люди болели и погибали.
Вряд ли и Кремпели выдержали бы в этих условиях, если бы Иосиф не устроил их в свою пекарню.
Вся власть в посёлке была в руках уполномоченного НКВД, но он практически ничего не предпринимал для улучшения ни условий работы, ни быта, ни питания, ни лечения.
Вокруг было расположено несколько подобных лагерей, и во всех было сходное положение. Так вечно продолжаться не могло, обстановка накалялась.
Через несколько месяцев спецпереселенцы сразу нескольких близлежащих посёлков одновременно сошлись в Берегаево - несколько тысяч человек. Они устроили митинг на берегу Оби, объявили забастовку и выдвинули целый ряд требований. Три дня провели они на берегу, пока не приехали чины из руководства НКВД, выслушали, выступили, наобещали. Переселенцы согласились и вернулись к работе.
Нельзя не отдать должное смелым, просто самоотверженным людям, возглавившим эту стачку. Можно представить себе сложности, которые им пришлось преодолеть, чтобы тайно подготовить людей сразу нескольких разбросанных по тайге посёлков. Чего стоило даже только установить связь друг с другом, организовать тайные встречи... Сколько людей пришлось задействовать даже ещё до выхода в массы. А ведь любой провал в любой цепочке грозил жестокой расправой всем. Остаётся удивляться и восхищаться этими людьми. К сожалению, Иосифу тогда не были известны их имена. И они не могли не знать, какая судьба их ждёт.
Действительно, в скором времени начались аресты. Сначала одиночные - вожаков. Потом массовые - мужчин. Женщины и дети в семьях оставались одни, без заработка. На протесты жён следовали циничные шутки: не беспокойтесь, мол, у нас мужиков на всех хватит...
Из пекарни пока не трогали никого. Во-первых, наверное, потому, что по характеру работы и условиям они были в стороне от самых наболевших вопросов. А во-вторых, возможно, сыграл роль авторитет Бериша Кремпеля: в НКВД знали его прошлое как социалиста, да и здесь он часто был им нужен: отлично знал русский, что было редкостью среди польских переселенцев.
Но всё-таки, очевидно, весть об ужасающих условиях существования и организованном выступлении польских спецпереселенцев дошла до верхов, а может быть - оказали влияние и международные организации. Скорей всего - и то, и другое. Но только ещё через несколько месяцев буквально все переселенцы посёлка, где жил Иосиф, были на пароходе развезены и расселены в разные места вдоль великой реки и её притоков.


ЕВРЕЙСКОЕ ПОСЕЛЕНИЕ

Иосиф и семья Кремпель оказались в посёлке Мрасс Мысковского района, в то время Сталинской области - по названию областного центра того времени. Позднее город этот переименован в Новокузнецк, а область влилась в Кемеровскую область. Так и поныне.
В барачном спецпоселении на окраине посёлка Мрасс оказалось свыше ста семей, причём только еврейских. Вот такой эксперимент на людях решило провести НКВД.
В бараках были комнаты для семейных и общежитие для одиноких. Работал магазинчик, в котором поначалу ещё что-то было кроме хлеба, а потом - только хлеб. В посёлке действовала и столовая.
Всех мужчин направили на работу на лесоповал. Заработок и нормы продуктов целиком зависели от выполнения рабочих нормативов. А они были очень жёсткими: в день на каждого полагалось пять сосен - спилить, обрубить сучья, очистить брёвна от коры, распилить, сложить в штабели, а отходы - сжечь. В случае невыполнения деньги не платили вообще. Кроме того, большое значение имела пайка хлеба: лесорубы получали 1200 граммов в день, прочие - всего 400. Работающим в лесу привозили в обед баланду в полевой кухне на лошадиной тяге. Если норму выработки бригада не выполняла - денег не платили всему коллективу.
Казалось бы, в бригаде должна быть круговая порука, чувство локтя. Но на деле происходил парадокс. Те, у кого водились деньги, как правило, не очень напрягались, да порой и не могли при всём желании. Но оправдывали это стремлением надавить на начальство: мол, пусть снижают нормы выработки. На имеющиеся у них деньги они могли купить и хлеб, и кое-что ещё.
А у тех, у кого денег не было, а они, вместе с остальными не выполняя нормативы, не получали денег, не могли даже пайку хлеба своего - 1200 граммов - выкупить и вынуждены были продавать перекупщику 600 граммов, чтобы выкупить остальные 600. Иосиф оказался в их числе.
Поначалу он поддался привычному для него чувству солидарности. Но быстро понял, что это - не тот случай: рассчитывать на снижение норм не приходится - вряд ли они зависят от местных властей. При 600-граммовом пайке даже те, кто ещё могут работать в полную силу, долго не протянут. А те, кто, имея деньги, призывал к солидарности, что-то не спешили поделиться своими деньгами.
И Иосиф решился на шаг, который на первых порах не всем понравился. Он предложил дать ему возможность работать в одиночку. В первый же день он выполнил 108% нормы. Иосифа тут же вызвали к начальству, выдали ему 500 рублей аванса - "чтобы подкрепился" - и установили дневную хлебную пайку 2400 граммов! Цель начальства была ясна: им нужен был живой пример. Конечно, тем, кому работать не хотелось, потому что им и так хватало, инициатива Иосифа не понравилась. Но постепенно росло число его последователей, и, в конце концов, он завоевал авторитет в своей среде.
Тадека Кремпеля Иосиф буквально спас, отдавая ему каждый день 600 гр. из своего солидного пайка. Действительно, Кремпели были в трудном положении: Бериш работал бухгалтером, получал мало, хлебная пайка у всех была по 400 гр. Тадек, высокий и худой, справиться с нормой был не в состоянии, поскольку был крайне истощён. Так что помощь Иосифа оказалась своевременной.
В посёлке среди местных жителей были шорцы - представители горного народа, живущего в этом районе. Они занимались охотой и рыболовством. Хлебный паёк им вообще почему-то не полагался. Иосиф менял с ними часть хлеба на рыбу - уха получалась отменная.
С трудом дотянуло еврейское поселение до весны 41-го. Немало было и потерь... Весной немного воспрянули духом: каждая семья и одинокие получили огородные участки. Выдали и семена. Да и многие втянулись в работу, и теперь уже, по примеру Иосифа, не только одиночки, но и целые бригады стали вырабатывать норму.
Иосиф, как и некоторые другие, кто был уверен в своих силах, огород обрабатывать не стал: ему хватало заработка. Питался в столовой. Участок свой передал тем, кому он был хорошим подспорьем.
С июня 41-го, как началась война, снабжение значительно ухудшилось. В магазине не стало вообще ничего, а когда завозили, карточки отоварить всем не хватало. За хлебом - очереди. Посёлок и так оторван был от всего света - ни радио, ни газет, - а теперь и баркасы стали реже приходить.
Но вот осенью 41-го в жизни спецпереселенцев произошёл резкий перелом: по договору между СССР и временным правительством Польши в Лондоне всем польским подданным предоставили свободу в выборе места поселения на территории Советского Союза.


СВОБОДНЫЙ ПОСЕЛЕНЕЦ

Уполномоченный НКВД вызывал всех по очереди, опрашивал и, в зависимости от специальности, состава семьи, желаемого города, кроме главных городов, давал разрешение или предлагал из того, что было у него. Иосиф сказал, что работал "в мясной промышленности", и ему повезло: оказалось подходящее место в городе Каинске Новосибирской области.
Теперь надо было ждать баркас - по реке Мрассу до районного центра города Мыски было 40 километров. Молодой, горячий, нетерпеливый Иосиф решил не ждать, а проделать этот путь пешком вдоль реки.
Накануне ухода он попрощался с теми, с кем выстрадал это тяжёлое время, и особо - с семьёй Кремпель - они остались ждать баркас.
С этого дня Иосиф надолго потерял связь с Кремпелями. Уже после войны он узнал, что и отец, и оба сына - Ицхак и Тадек - служили в Польской армии Андерса, а потом все оказались в Лондоне, стали бизнесменами. В 67-м Иосиф, будучи в Лондоне, встречался с обоими братьями. Отца к тому времени не было в живых...
Иосиф вышел в путь на рассвете. В тяжёлой котомке за плечами были его вещи и запасы пищи на первое время. Но осенний день выдался дождливым, причём дождь шёл почти непрерывно всё время его пути. Быстро промокли насквозь и одежда, и содержимое котомки. По размокшей тропе и скользкой траве идти было тяжело и небезопасно. То и дело приходилось преодолевать овраги и ручьи. В любое время мог подвернуть ногу и остаться один в совершенно безлюдном месте, где в те времена бродило немало дикого зверья.
Как раз это самое тяжёлое военное время автор очерка провёл ещё мальчишкой в соседней Хакасии, куда был эвакуирован из Москвы. Помню, как хозяин дома, приютивший нас, сам директор гаража и ярый охотник, привозил отстреленных волков - за каждого получал, кажется, 500 рублей. Привозил, конечно, и другую живность. Но здесь речь о том, какой опасности подвергал себя лихой еврейский парень Иосиф Фрайнд в глухой сибирской тайге, тем более - в одиночку.
И всё-таки, изнемогая от усталости, он уже в сумерках разглядел огонёк в одной из крайних изб городка Мыски. С трудом доплёлся он до избы. Постучал. Открыла старая бабка:
- Бог мой, сынок, откуда ты такой?
- Разреши, бабуль, переночевать. 40 километров шёл.
- Да заходи, конечно, только вот кормить тебя нечем, окромя картошки, - хлеба кой день не отоваривают. Но ты сперва скинь мокрое, найду, што тебе надеть пока, грейся и сушись. Не захворал ба.
Иосиф снял куртку, распаковал котомку - хлеб превратился в кашу. Но тогда рады были любому съедобному.
- Сам-то, сынок, из каких краёв? Говор у тебя не нашенский.
- Из Польши я, еврей я польский.
- А чавой-то такое - Польша, яврей?
Такие столь же простые, сколь и добрые бабули были в то время нередки в таёжных краях. С благодарностью вспоминаю сибиряков, приютивших нас в те трудные годы. Добрыми словами вспоминает бабулю и Иосиф. Тогда она, прежде всего, накормила его горячим картофельным супом. Иосиф прожил у бабули два дня: просушился, отдохнул. Она выстирала и выгладила все его пожитки.
Из райцентра Мыски Иосиф, в конце концов, добрался до места назначения - Каинского мясокомбината. Одновременно с Иосифом на комбинат прислали из лагерей в Ухте ещё несколько поляков и трёх евреев. Вместе с Иосифом их сразу "окрестили" "4Ф" - фамилии всех четверых были на "Ф": Фельдман, Фридман, Фиксенбаум и Фрайнд.
Директором комбината был старый большевик Сурилов, а далее: начальник производства - еврей Болеславский, завхоз - Блюм... Встреча была соответствующая: Болеславский вызвал Блюма, тот - завстоловой Шурочку, и специально для "4Ф" был устроен пир с несчётным числом блюд из отборного мяса; да вот только изголодавшиеся новички, не евшие подобного по нескольку лет, вынуждены были лишь пробовать всё с осторожностью, дабы не испортить себе желудки.
На мясокомбинате Иосиф проработал до лета 42-го. В то время работы на комбинате было мало, скот не поступал, люди подолгу оставались без работы, а это грозило отправкой на лесоповал, с которым Иосиф был, увы, слишком хорошо знаком.
Иосиф сориентировался и, используя установившиеся к тому времени товарищеские отношения, перешёл работать на соседний спиртзавод. Там его приняли тепло: какому же российскому спиртзаводу не нужен еврей - трезвенник по определению?
Но, к сожалению, - а, может быть и нет, несмотря на последствия, на этом поприще Иосифу долго поработать не пришлось.


ПОЛИТЗАКЛЮЧЁННЫЙ

С завода Иосифа отправили на заготовку картофеля, как сырья для производства спирта. Иосиф снял помещение и занялся делом. Чтобы поощрить поставщиков сдавать картофель сверх положенных госпоставок, завод прислал ему несколько сот литров спирта. Иосиф договорился с местным магазином, завёз к ним этот спирт и "выделял" под праздник - кому надо и кому сколько. Но, по неопытности, не включил в это число местные правоохранительные органы.
Ну, где и когда - не только в России и не только в те времена - такая "забывчивость" сходила кому-нибудь с рук? Иосифа посадили, оформили досье на всё, что было по части работы его и, главное, на то, чего и в помине не было - по части политики, что называется, "на всю катушку".
В КПЗ в Барабинске Иосиф познакомился с инженером-железнодорожником Анатолием Яцковским - поляком, но из местных. Его тоже судили "за саботаж". Жена его, артистка Новосибирского театра, красивая энергичная женщина, приезжала вместе с дочерью к Анатолию, добивалась свиданий, помогала чем могла и даже тогда, когда их в теплушке отправили в Омск, сумела вместе с дочерью проникнуть к ним в вагон. С ними нам еще предстоит встреча.
В Омске, в тюрьме областного Управления НКВД, их с Анатолием продержали до апреля 43-го. Присудили "на минуточку" 10 лет за "контрреволюционную деятельность" - статья 58, пункты 10 и 11 - "антисоветская агитация и саботаж". Вот что значит не уважать местные правоохранительные органы...
После "суда" Иосифа отправили в исправительно-трудовую колонию ИТК-5 под Томском. Сюда же был доставлен и Яцковский. Огромный лагерь находился при очень крупном заводе, производившем десятки тысяч миномётов и много другого для фронта.
В лагере было два барака для политзаключённых. Среди них были и начальники цехов, и руководитель конструкторского бюро. В дальнейшем он очень помог Иосифу в освоении сначала чтения чертежей, а потом и чертёжной графики. В одном бараке с Иосифом поселили и инженера Яцковского, назначенного начальником транспортного цеха.
А заключённого Фрайнда направили на работу в инструментальный цех и прикрепили к бригаде. Вначале он вообще не имел понятия о работе. Но ему здорово повезло: у Иосифа оказались учителя, отличные и как профессионалы, и как люди. И руководитель инструментальщиков Сатынин, и его зам. Богданов были вольнонаёмными, жили в одном доме вне лагеря. Помимо основной работы, оба занимались ещё и общественной: один был парторгом, другой - профоргом. Но главное - они были классными специалистами своего дела. В течение буквально двух-трёх месяцев они научили смекалистого Фрайнда чтению чертежей, а станочная работа для него была пройденным этапом ещё в Польше. Так что постепенно Иосиф всё большую часть работы начальников брал на себя, разгружая их. Но это не тяготило Иосифа, а наоборот: они относились к нему по-товарищески, помогали расти технически, шли навстречу и в любых личных вопросах. И они же сыграли решающую роль в его дальнейшей судьбе.
Как-то летом 43-го Богданов тайком сообщил Иосифу, что едет в Москву на курсы: заводу предстоял переход на выпуск новых, более мощных миномётов. Богданов предложил Иосифу подготовить документы по его делу и заявление с просьбой о пересмотре. Отправить по почте, минуя НКВД, было невозможно. Богданов намеревался в Москве передать заявление и документы Иосифа в Комитет польских патриотов, который возглавляла очень известная в то время писательница Ванда Василевская. Этот Комитет помог тогда очень многим польским гражданам.
Уже после отъезда Богданова в Москву Фрайнда перевели в литейный цех и назначили начальником барабанного цеха - в составе литейного. Возможно, это было организовано Сатыниным и Богдановым для того, чтобы не усмотрели связи между поездкой Богданова в Москву и возможным приходом из Москвы документов на освобождение Иосифа.
И вот однажды Иосиф возвращался с ночной смены. В проходной дежурный сообщил, что его ищут всю ночь - ему необходимо срочно явиться в комендатуру лагеря.
Иосифу этот вызов настроение не улучшил: кто знает, что его там ждало? Местные блюстители, прослышав, что он передал заявление в обход их, могли сделать всё, что угодно. Могли и статью добавить - так уже бывало. Но времени на размышления не было: следовало явиться.
В комендатуре его ждал удивительный приём: приехал главный прокурор Новосибирской области. Полковник пригласил в предоставленный ему кабинет. Угостил "Беломорканалом", в то время - пределом желаний, да не одну папиросу предложил, а целую пачку. Побеседовав с Иосифом, он пообещал ему скорое освобождение.
И действительно: через некоторое время, в начале осени 43-го, Иосифу вручили обходной лист - и уже через два часа быть у ворот! Понятно, что за два часа подписать обходной у всех начальников цехов завода, растянувшегося на километры, невозможно. Но Иосифа знали все, и каждый готов был ему помочь. Оформил-то он всё быстро, но вот как раз его лучшие друзья, Сатырин и Богданов, ни в какую не хотели его отпускать. Предлагали остаться на любых условиях. А для того, чтобы он как следует пришёл в себя и "отъелся", на три недели забрали его к себе, в свой коттедж, - настоящую виллу. Не мог Иосиф просто так, без дела тратить время: помогал, как мог, домашним, работал по хозяйству. И все три недели отвечал на уговоры: твёрдо решил - в польскую армию.
На заводе ему выплатили несколько тысяч рублей - сумму солидную и уж никак не положенную бывшему ЗК. Выдали всё новое: добротный бушлат, ботинки, всё прочее положенное. И Иосиф Фрайнд уехал в Новосибирск, в распоряжение облвоенкомата.
Весь период его пребывания в ИТК-5 Иосиф поддерживал дружеские связи с Анатолием Яцковским. Каждые три месяца к нему приезжали жена и дочь, привозили передачи, непременно и для Иосифа. Прощаясь с Анатолием, Иосиф обещал непременно заехать к нему домой. И первый же визит его был семье Анатолия. Дома была только дочка. Девочка обрадовалась ему. Вызвалась быть его "поводырём" по городу.
Вместе они поехали в ВПП - Комитет польских патриотов. Приняли Иосифа сердечно. Тут же, сняв хотя и новую, но лагерную одежду, он оказался в полувоенной английской. Ему выдали ещё несколько тысяч рублей и направили в магазин, где снабдили таким количеством самых разнообразных и дефицитнейших продуктов, что они с девочкой сделали три санных рейса до их дома, чтобы всё перевезти.
И уже затем, "как английский лорд", Иосиф поехал к жене Анатолия в театр. Бросив все дела, она поехала с ним домой, и всю ночь они проговорили о жизни в лагере, об Анатолии, о том, как ей нелегко без мужа растить дочь, о дальнейших планах Иосифа.
Жена Анатолия отговаривала Иосифа от службы в армии, предлагала устроить на работу в Новосибирске. Но Иосиф был непреклонен. Всё! С лагерями и тюрьмами покончено: теперь его путь - по лозунгу: "Вперёд, на Запад!". Он должен был успеть спасти ещё живых и отомстить за мёртвых.


ВПЕРЁД, НА ЗАПАД!

Утром Иосиф пошёл в военкомат, и его без лишних проволочек направили в польскую офицерскую школу в Дарнице, недалеко от Киева. На время поездки выдали офицерский аттестат, дававший право на железнодорожные билеты, столовые, продовольственные пайки по офицерским нормативам.
В военкомате Иосиф познакомился с поляком, направленным в ту же школу, но солдатом. Решили ехать вместе. Но у попутчика был солдатский аттестат, и Иосифу всю дорогу приходилось преодолевать препятствия, чтобы создавать ему мало-мальские условия.
Приехали в Москву. Далее им предстояло ехать с Киевского вокзала, но движение до Киева и Дарницы ещё не было восстановлено, и им пришлось провести месяц в Москве, ночуя в помещениях Военного коменданта Киевского вокзала. Было тесно, но была кровать - что ещё было желать недавнему ЗК? Зато питался Иосиф роскошно - в офицерской столовой, занимавшей помещение бывшего ресторана в центре, у самого Кремля .Спутник питался в солдатской, и Иосиф "подкармливал" его чем- нибудь вкусным из своей. В Москве уже вовсю хозяйничала зима 43-44-го,когда, наконец, они смогли выехать в эшелоне в киевском направлении. Они оказались в теплушке, где ехали одни девушки-зенитчицы, и, чтобы не смущать ни их, ни себя, мужчины перебрались в санитарный вагон.
Наконец, приехали в Дарницу и разыскали польскую офицерскую школу. С ходу Иосиф приступил к учёбе, и уже через несколько месяцев ему было присвоено офицерское звание.
Весной 44-го Фрайнд прибыл по месту назначения, в родной Люблин, где дислоцировался Отдельный автомобильный полк польской армии. К этому времени уже полным ходом шли бои за освобождение Польши. Подразделения полка совершали лучевые рейды из Люблина в зоны боёв.
Ещё по приезде в Люблин Иосиф побывал в своём доме. В их бывшей квартире жили другие люди. Никому и ничего не было известно о судьбе его семьи, всех - от мала до велика, очевидно, уничтожили фашисты.
Иосиф, что называется, рвался в бой. Но ему не повезло: в одном из первых рейдов его подразделения на фронт он был тяжело ранен в шею и плечо , потерял много крови и без сознания доставлен в госпиталь. Ему пришлось пройти длительный курс лечения, после чего Иосифа направили на специальные курсы командиров, а по их окончании - в Генштаб польской армии, на ответственную секретную работу, о характере которой он предпочитает много не говорить.


ВЕРНОСТЬ ПРИНЦИПАМ И ДРУЗЬЯМ

В том же 44-м в Люблине Иосиф случайно обнаружил редакцию газеты Польской социалистической партии "Работник". Сотрудником её оказался Яшуньский, входивший в 30-х годах в ЦК Бунда. И хотя Устав запрещал офицерам любое участие в политике, Иосиф установил через Яшуньского контакты с товарищами по партии, которые уже тогда активно работали. Многие знали Иосифа ещё до войны, как секретаря СКИФа Люблина.
После ранения, когда Иосиф начал службу в Генштабе, он часто приходил в ЦК Бунда, который тогда находился в Варшаве, в районе "Прага". Там он встретил бывшего офицера Польской армии Авраама Когана, работавшего секретарём молодёжной организации "Цукунфт". С ним у Иосифа сложились близкие отношения. Несмотря на запрет, Иосиф не только всё время контактировал с Бундом, но принимал непосредственное участие в его работе.

Офицер Генштаба польской армии Иосиф Фрайнд -
руководитель оркестра детского лагеря СКИФа

Когда в 47-м Бунд организовал летний детский лагерь в горах Дольного Шлонска для двухсот детей, в основном - из семей, вернувшихся из Советского Союза, Иосифу предложили руководить старшей группой, состоявшей из 40 мальчиков, участников духового оркестра. Иосиф взял отпуск в Генштабе и, несмотря на большой риск для него как для офицера, провёл его с ребятами в лагере.
В армии Иосиф не чувствовал лично по отношению к себе дискриминации по службе как еврей. Но, конечно, он не был в стороне от жизни и прекрасно знал, что происходит в стране. После жестокого еврейского погрома в Кельце в 1946 году всем еврейским организациям в Польше, в том числе и Бунду, правительство выдало оружие для самообороны. В Лодзи тогда была самая крупная организация Бунда. Один из членов комитета партии этого города Гирш Файгенбаум был ответственным за сохранность оружия, полученного Бундом. Иосиф, как человек опытный, помогал ему в своё время, после получения оружия, разобраться с его видами и особенностями.
В 47-м, когда проводилась компания по объединению партий в Польскую объединённую рабочую партию (ПОРП), Бунд отказался от слияния. Начались аресты. Бундовцы стали нелегально покидать Польшу.
В 48-м, когда многие уже эмигрировали, правительство потребовало сдать оружие. Но собрать его было уже невозможно. Файгенбауму , как ответственному, грозил арест и, как минимум, многолетний срок лишения свободы.
Как-то вечером Гирш Файгенбаум приехал к Иосифу домой, рассказал о своём непростом положении и попросил помощи. Через товарища из Люблина Иосиф связался с капитаном шведского судна, перевозившего польский уголь. За хорошее вознаграждение тот согласился принять на борт Файгенбаума. Чтобы набрать необходимые 200 долларов, Иосифу пришлось продать многое из своего. Переодев Гирша в военную форму, Иосиф привёз его в Щецин, где шла уже загрузка корабля. Файгенбаум благополучно покинул Польшу. Позднее он обосновался в Канаде. Когда Иосиф репатриировался в Израиль, у них наладились связи: Гирш приезжал к Иосифу, они переписывались.

И. Фрайнд (справа) и Гирш Файгенбаум, которого он спас

Иосиф продолжал успешно работать в Генштабе. Но его продвижение по службе сдерживалось неполным образованием. Когда в армии было введено положение об обязательном среднем образовании для офицеров, Иосиф стал заниматься на специально созданных курсах и за два года получил аттестат о среднем образовании.
У Иосифа было большое желание продолжать учёбу; он просил неоднократно о направлении его в так называемую "роту академиков" для продолжения учёбы, но его желание не учли. По специальной просьбе шефа Генштаба генерала Корчица Иосиф Фрайнд , как большой специалист шифровального дела, был оставлен ещё на год на работе в Генштабе.
И всё-таки в 57-м году майор Фрайнд был демобилизован. Не исключено, что препятствия Иосифу со стороны кадровиков в продолжении учёбы и его демобилизация, несмотря на отличные отзывы его руководства, напрямую связаны с резким нарастанием антисемитизма в стране в тот период. Но, естественно, формальных оснований для такого утверждения никто Иосифу не предоставил.


ВОСХОЖДЕНИЕ

Для Иосифа Фрайнда, добровольцем пришедшего в польскую армию в дни её становления и отдавшего ей полтора десятилетия, демобилизация явилась психологическим ударом и на многое открыла глаза. Иосиф был женат с 48-го года, у него росли двое детей, и пришлось задумываться над тем, оставлять ли их в этой нестабильной и для его народа, и для него самого обстановке. Тем более, что отъезд еврейского населения из Польши всё нарастал.
И семья Фрайндов решила присоединиться к этому потоку. Пароходом, зафрахтованным Еврейским агентством, Иосиф с семьёй в 1957 году прибыл в Израиль.
Как и многие в то особо трудное время первых лет и десятилетий становления еврейской страны, Фрайнд тяжело трудился. Начинал простым рабочим трикотажной фабрики. Десять лет отработал в Тель-Авиве, и лишь в 68-м фабрика Дюкерта направила его в Германию, в техническую школу в Ройтлингене. По возвращении он уже работал на технических должностях сначала той же фабрики Дюкерта, а затем - на фабрике компании Польгат.
Со времени приезда и до завершения его "призывного" возраста Иосиф участвовал в войнах страны, систематически призывался на резервистские сборы - "милуим". А ведь иной на его месте мог бы не участвовать и не призываться: вспомним его тяжёлое ранение в 44-м на Одере. Но характер и принципы Иосифа Фрайнда мы уже знаем.
По приезде в Израиль Иосиф включился в работу Бунда Израиля, которым тогда руководил Бенцл Цалевич. Идеологом и редактором журнала "Лэбнс фрагн" был Оскар Артузский. Иосиф стал одним из их ближайших и активнейших помощников, был введён в состав руководящего ядра, участвовал в организации производственных кооперативов, детских летних лагерей, школ продлённого дня для изучения идиш.
Бунд в те годы насчитывал до четырёх тысяч членов; только в Гуш-Дане - две тысячи, ещё отделения в Хайфе и Беэр-Шеве. В 59-м на выборах в Кнессет Бунду не хватило совсем немного голосов для получения своего мандата. Работа в партии в эти годы под началом мудрых, опытных руководителей очень много дала Иосифу. В 62-м, после смерти Бенцла Цалевича, партию возглавил Арон Герцович - старый бундовец, переживший концлагерь в Польше. Иосиф энергично помогал ему, принимая участие в работе руководства. А в 94-м был избран секретарём Бунда Израиля.
Вот что говорит о нём Дина Шайн, много лет проработавшая в Бунде помощником секретаря:
- Иосиф - отличный организатор и настоящий друг. Всегда поможет и позаботится о другом, а для себя - не возьмёт даже денег за проезд.
А вот мнение Анны Вайнер, нынешней молодой помощницы секретаря:
- Я не мыслю сейчас нашей работы без Иосифа. На нём замыкаются буквально все наши вопросы и проблемы.
В 2002-м Иосиф навестил свою родину - Польшу. Был он и в Варшаве, где проработал много лет в Генштабе; и в Люблине, где родился и вырос и где погибла вся его семья, - возможно, в том же Майданеке на окраине Люблина, где было уничтожено полтора миллиона человек.
Иосиф не раз удивлял меня образностью своих выражений на русском, для него не родном языке. А на вопрос, какое у него общее впечатление от современной Польши, сразил наповал лаконичным ответом:
- Для меня Польша - кладбище.
- Почему? Что уж так?
- Без евреев...
Этим было сказано всё: Польша для него стала кладбищем без тех 3,5 миллионов, которые были до войны и - кто погиб, кто был переселён, кто эмигрировал, как он сам и многие члены Союза Бунд Израиля, который он продолжает возглавлять, пользуясь всеобщей любовью и уважением.
У каждого из нас есть свои жизненные весы: на одной чаше - наши проблемы, на другой - мера жизненной удовлетворённости. У Иосифа Фрайнда вторая чаша не может не быть весьма весомой, потому что, как сказал великий Гёте, "самое большое счастье в жизни - уверенность, что тебя любят".

Вернуться на главную страницу


В "сильно заевреенном КБ"

Дэвис ЖОЛКОВСКИЙ,
Ашкелон, Израиль

Краткая биографическая справка.
Бисноват Матус Рувимович (23.10.1905 - 08.11. 1977)
Главный конструктор Опытного конструкторского бюро ракетного авиационного вооружения (ОКБ-4 - КБ "Молния"), доктор технических наук, Герой Социалистического труда, лауреат Ленинской и Государственной премий. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

М.Р. Бисноват

Годы промелькнули незаметно. Память выхватывает кадры, меняющиеся, словно в документальном кино. В детстве предстоящая жизнь кажется бесконечной, с годами же смена "кадров" происходит со всё возрастающей частотой. Часто откладываем то или иное действие "до понедельника". К сожалению, осознание этого обстоятельства приходит слишком поздно. То-есть тогда, когда "понедельники" мелькают, словно пейзажи за окном поезда, приближающегося к конечной станции. Поэтому считаю своим долгом опубликовать (пока не поздно) воспоминания об этом талантливом человеке, весьма близкое знакомство с которым подарила мне судьба. Он, безусловно, достоин широкой известности не только в Израиле. В советские времена его имя было засекречено наряду с именами других главных конструкторов ракетной техники.
Не хочу и не буду оценивать деятельность Бисновата и возглавляемого им ОКБ с точки зрения участников израильских войн, против которых проходило проверку в том числе оружие, разработанное под руководством Матуса Рувимовича. Мол, на чью мельницу лили воду? Это совершенно другая тема - лояльности еврейской диаспоры к режимам стран обитания (в отличие, кстати, от арабской диаспоры), которой здесь касаться не буду.
Моя задача - рассказать о незаурядной личности соплеменника, жившего и работавшего в определенное время в определенном месте и в определенных условиях.
Осень 1951 года. Выпускной курс Московского авиационного института (МАИ). Решение партии и правительства - отныне дипломные работы выпускники должны делать на предприятиях, где им и предстоит продолжить работу. Собрались мы в зале дипломного проектировании факультета, где впервые после пяти лет студенческого братства происходило разделение на "чистых" и "нечистых". Шло распределение по заявкам предприятий оборонного комплекса. Много молодых специалистов требовалось в НИИ-88 С.П. Королёва и КБ-1 Серго Берии, а также в некоторые другие НИИ и КБ. Дня через два в зале осталась горстка однокашников, не востребованных комиссией по распределению. Оглядевшись, обнаруживаем, что остались одни "нечистые", сиречь евреи, и среди нас почему-то Боря Художников. По молодости не верится в организованность происходящего - может, всё же какая-то ошибка….
Через некоторое время кто-то пустил слух, что приборное ОКБ-12 у Белорусского вокзала "берёт"…. Заходим в отдел кадров. За столом - некто в штатском, с характерной бесцветностью в облике. Окидывает нас пристрелянным взглядом: "Паспорта на стол!" Бегло просматривает, кладёт на край стола: "Все свободны, Художников остаётся!". Понурым табунчиком уходим восвояси. Всё ясно! Бредём к метро, не глядя друг другу в глаза. Тошно до омерзения. Догоняет Боря Художников и рассказывает: "После вашего ухода я признался, что был в плену". "Тогда забирай паспорт, иди догоняй тех евреев и передай, чтоб впредь не беспокоили".
"Высасываем из пальца" темы дипломных проектов и завидуем белой завистью товарищам, оказавшимся на переднем крае современной техники. Тут проявилось "who is who". До сих пор в институтских аудиториях мы были как на площадке молодняка в зоопарке, где хищники и травоядные резвятся вместе. Большинство "чистых" относилось к нам, "отверженным", сочувственно, но без эмоций. Таковы, мол, суровые законы жизни! Только три-четыре однокашника откровенно одобрили политику партии. Один из них - Володька Лапыгин, впоследствии ставший генеральным конструктором одного из агрегатных КБ космической отрасли. Зайдя в подпитии к нам в "дипломку", он высказался примерно так: "Нечего ВАС к передовой технике подпускать". Тут вышел из-за кульмана рыжий Олег - косая сажень, всю войну провоевавший (в отличие от Лапыгина) на фронте и пустил "гаду" кровавую юшку из носа, так что тот больше в нашу "еврейскую" комнату не заглядывал. Более того, он ни разу не появился на наших регулярных в течение трёх последующих десятилетий сборах бывших однокашников...
1952 год. Кое-как состряпав дипломные работы, мы прошли защиту и предстали перед комиссией по распределению. Судьба наша решалась по заранее составленному сценарию. Направления в разные "неудобья" необъятных просторов родины - и никаких возражений, будь ты хоть семи пядей….
В то же время и на подобном же основании был отправлен в "ссылку" главный конструктор ОКБ-293 Матус Рувимович Бисноват, с которым судьбе будет угодно свести меня через три года на всю оставшуюся трудовую жизнь.
Бисноват был человеком замкнутым, разговоры на личные темы не поддерживал. Поэтому о его "доавиационной" жизни мало что известно. Мне посчастливилось немного разговорить его, когда мы оказались вдвоём по служебным делам в Баку. От него я узнал, что родился он в украинском городе Никополе, в семье, по его определению, "мелкого предпринимателя". Работать ему пришлось начать рано, с 10 лет. Он был разносторонне образованным человеком: в молодые годы увлекался живописью, посещал ВХУТЕМАС, был знаком и дружил со многими представителями художественной, театральной и поэтической богемы того времени. Однако его призванием "от Бога" была техника, авиационное направление которой стало делом его жизни.
Фамилия этого человека сегодня знакома немногим. На самом же деле в истории авиации и ракетной техники это весьма зн?чимая личность. Один из первых выпускников МАИ, он начал самостоятельную работу в 1938 году, возглавив конструкторское бюро при ЦАГИ (Центральный Аэрогидродинамический институт). Здесь под руководством М.Р. Бисновата в предвоенные годы было создано несколько скоростных экспериментальных самолетов СК-1 и СК-2. При лётных испытаниях самолёт СК-2 развил фантастическую по тем временам скорость - около 800 км/ч (для сравнения: скорость лучших истребителей конца Второй мировой войны не превышала 650 км/ч). Однако вхожие к Сталину Микоян, Яковлев и др. убедили "хозяина" взять за основу очередного поколения самолётов-истребителей именно их разработки. Таким образом, реализованные в металле идеи, опережавшие время, как впоследствии и многие другие в СССР, "ушли в песок". Известный писатель Ярослав Голованов в одной из своих публикаций, посвященных истории советской авиации, привёл очень точную характеристику: "Матус Рувимович Бисноват был человеком талантливым, но не пробивным, в сравнении с таким "хищником", как, скажем, Яковлев, абсолютно "травоядным".
По окончании войны в подмосковном городе Химки во главе с М.Р. Бисноватом было создано Опытно-конструкторское бюро ОКБ-293, которому поручили разработать самонаводящиеся ракеты класса "воздух-воздух" и береговой противокорабельный комплекс ("Шторм").

Для проведения исследований были разработаны аэродинамические сверхзвуковые летающие модели с ракетными двигателями. На базе этих моделей был разработан и успешно прошел лётные испытания в 1952 г. первый самонаводящийся снаряд СНАРС-250. В то время самонаводящиеся системы в мировой практике находились только в стадии опытных проработок. Одновременно был разработан комплекс береговой обороны на базе крылатой ракеты - "Шторм".

Построен пилотируемый аналог крылатой ракеты, лётные испытания которой в том же 1952 году провёл известный лётчик-испытатель Ахмед-Хан (Герой Советского Союза, единственный крымский татарин, семья которого и он сам, благодаря его заслугам, избежала участи соплеменников).
1952 год. Апогей борьбы с "космополитизмом". "Дело врачей". Государственная антисемитская кампания не могла не коснуться Матуса Бисновата. Нужен был только приличествующий случаю повод, и его легко нашли, ибо Бисноват оказался конкурентом САМОГО Берии - точнее, его сына. Дело в том, что за 2-3 года до того Лаврентий Берия у развилки Ленинградского и Волоколамского шоссе создал гигантское предприятие "КБ-1", возглавил которое его 25-летний сын Серго Лаврентьевич. Предприятие призвано было решить ряд "национальных задач", в том числе разработать систему противокорабельной обороны, которой был присвоен шифр "Комета". А тут "какой-то" Матус Рувимович, начав работу над "Штормом" практически одновременно с "Кометой", почти на год обогнал своего конкурента. И это при всем различии в "весовых категориях". Таким образом, судьба Бисновата и его коллектива была предрешена. Коллектив, несмотря на очевидные успехи, был расформирован. Бисновата "сослали" руководить неким третьеразрядным подмосковным КБ, куда с ним перешла часть "нечистых" по "пятому пункту" сотрудников, а "чистых" перевели в бериевскую вотчину - "КБ-1".
С началом "оттепели" о М. Бисновате вспомнили. Ему поручили заново организовать конструкторское бюро со специализацией "тактическое авиационное ракетное вооружение". Таким образом, в декабре 1954 года в Тушине Московской области (в настоящее время - Тушинский район Москвы) появилось новое предприятие ОКБ-4, впоследствии переименованное в КБ "Молния". Основные подразделения ОКБ-4 возглавили соратники Бисновата по Химкинскому ОКБ-293, вернувшиеся из временной "ссылки": Георгий Боне, Натан Кавуновский, Игорь Меньшиков, Израиль Могилевский, Павел Парасочко, Николай Синельщиков, Давид Фейгин, Арон Щаренский и другие. Первым заместителем главного конструктора вновь стал В.Н. Елагин (увы, иных уж нет…). Упомянуть именно его считаю своим долгом. Владимир Николаевич Елагин (10.01.1910 16.07.1979), начиная с совместной работы в ОКБ-293, был бессменным первым заместителем Бисновата, его другом и правой рукой. Здесь началось их деловое, плодотворное сотрудничество. Они познакомились еще в молодые годы, когда учились в одном аэроклубе. Пути их временами пересекались на ниве авиации, здесь же сошлись окончательно, чтобы не расходиться до конца их дней. Вода и пламень. Спокойный, рассудительный, "застёгнутый на все пуговицы" еврей, член партии Матус Бисноват, и энергичный, увлекающийся, очень доступный, потомок старинного русского дворянского рода, беспартийный Владимир Елагин. Дополняя друг друга, этот уникальный тандем в короткий срок создал прекрасный работоспособный коллектив.

В.Н. Елагин (слева) и М.Р. Бисноват

Их объединял глубокий профессионализм, оба они не терпели стандартных решений. Поэтому все разработки, созданные под их руководством, отличались оригинальностью и всегда были не ниже уровня мировых достижений, зачастую опережали этот уровень. Успеху способствовала свойственная им от природы удивительная работоспособность, которая передалась и нам, молодым. Творческая атмосфера при этом подпитывалась присущим им чувством юмора. Временами, поздним вечером, по окончании очередной "мозговой атаки", снимали усталость вольным трепом, к примеру, на тему: "вот бы поработать бакенщиком на НЕ СУДОХОДНОЙ реке…". (КПД такой работы, как я сегодня знаю, по сути, соответствует КПД Президента Израиля).
Еще пример. Однажды поздней ночью на полигоне, расслабляясь после очередного "разбора полётов", хохотали до упаду над имевшим место накануне случаем. Веселые розыгрыши и "покупки" были доброй традицией в нашем молодом коллективе, "жертвами" которых, в первую очередь, становились новички. Когда снаряжали в первую командировку на испытания жадноватого электрика Гену, ему как бы между прочим сообщили, что в районе полигона в большом дефиците поваренная соль, один килограмм которой у "аборигенов" эквивалентен поллитру водки. Тот насыпал в рюкзак 20 кг соли, плюс чемодан с вещами, и с такой выкладкой отправился в дорогу. Для усложнения задачи ему порекомендовали наиболее длинный путь с пересадками, - вначале по железной дороге до города на Волге, с прибытием на ближайшую к месту назначения пристань, пароходом по Волге. Только "забыли" сообщить, что пристань эта служила местом перевалки соли, добываемой на озере Баскунчак, с ж/д вагонов на баржи, и поэтому от пристани вдоль рельсовых путей шли соляные россыпи. Вот и вызвал всеобщее веселье рассказ очевидца, описавшего картину, как, обливаясь потом, в 30-ти градусную жару, на солнцепеке, бредёт по шпалам человек с 20-ю кг соли за плечами, не замечая, что под ногами у него многие тонны её же…. И как он с остервенением опростал рюкзак, добавив микроскопическую кучку к многотонным соляным "залежам".
М. Бисноват совместно с В. Елагиным осуществили первые выпуски молодых инженеров, составивших впоследствии костяк руководителей среднего звена. Особое внимание уделялось подбору кадров. В период становления они лично беседуют с каждым кандидатом, определяя его инженерный потенциал и подразделение, в котором этот инженер может быть использован с наибольшей отдачей.
Бывший ведущий конструктор ОКБ-4 (с 1957 по 1990 гг.), а ныне израильтянин, житель Кфар-Сабы Иосиф Заманский вспоминает:
"До мая 1962 года я работал цеховым инженером. Начальник одного из конструкторских отделов пригласил меня на работу в КБ. Однако разрешить переход мог только главный конструктор, ибо цеховое начальство и главный инженер предприятия категорически отказались удовлетворить мою просьбу о переходе, объясняя это тем, что им также нужны грамотные инженеры, и они не могут "оголять производство". Тогда я решил обратиться за помощью к М.Р. Бисновату. По окончании рабочего дня я пришёл к нему на приём. Матус Рувимович находился в отличном настроении. Днём он был в министерстве, где успешно решил все свои вопросы. Когда я вошёл в кабинет, он пригласил меня сесть и стал расспрашивать о работе, о моих интересах вообще, о намерениях и причине желания участвовать в разработках. Он попросил оценить некоторые события из жизни предприятия… Беседа со мной, рядовым инженером, длилась достаточно долго, несмотря на занятость главного конструктора, и проходила в очень доброжелательной атмосфере. Узнав о цели моего прихода, Матус Рувимович обещал положительно решить мою просьбу и попросил дать ему время разобраться в ситуации на производстве. Ушёл я от него в отличном настроении, почувствовав заботу и внимание к моей судьбе. Через некоторое время меня по указанию М.Р. перевели в один из отделов КБ, где я почти через тридцать лет завершил свою трудовую деятельность".
На первых порах, пока иерархическая структура КБ еще не оформилась, даже мы, молодые специалисты, должны были докладывать результаты определенных этапов работы непосредственно главному конструктору. Как позднее стало понятно, по этим докладам он знакомился с нами и определял, "кто есть кто". Он учил нас творческому подходу - "всё подвергай сомнению!".
Однажды я докладывал ему результаты моделирования параметров новой разработки, проведенного мною совместно с головным НИИ. В конце доклада я сформулировал рекомендации по использованию полученных результатов. В ответ на его просьбу обосновать свои предложения, я "с гордостью" сослался на авторитет некоего доктора наук - начальника отдела головного НИИ. Обычно крайне корректный Матус Рувимович произнёс с нажимом на каждом слове: "Если вы желаете продолжить работу в нашем коллективе, имейте ввиду раз и навсегда, - я категорически не приемлю в качестве доказательств ссылки на любых авторитетов, выслушайте, пропустите через себя и, если осмыслили, излагайте своими словами, а не можете - промолчите!" Этот урок стал навсегда моим жизненным принципом и не только в профессиональной деятельности.
В результате был создан отличный коллектив, творческая и в тоже время демократическая атмосфера в котором обеспечила его успешное функционирование в течение многих последующих лет. Решения сложных технических задач находились зачастую в ходе мозговых атак, "не взирая на лица", в том числе в кабинете главного конструктора. Бездари, бездельники и скандалисты отторгались коллективом и… исчезали.
Характерная мелочь, иллюстрирующая демократизм Бисновата. В отличие от других известных мне предприятий, у нас не было специальной "директорской" столовой, а Матус Рувимович и его заместители обедали в общей, "рабочей" столовой. Поэтому труженики "общепита" вынуждены были держать относительно приличный уровень, правда, меню иногда блистало перлами типа "рагу из свинины по-татарски…".
Несколько слов "в сторону":
- Поскольку коллектив ОКБ М.Р. Бисновата формировался вскоре после смерти Сталина, то в его составе оказалось значительное количество евреев (на юдофобском языке - выше "процентной нормы") из числа так называемых "бродячих инженеров", которые были выброшены на улицу в предшествующий период борьбы с космополитизмом. Национальный вопрос у нас никогда не возникал и поэтому (в том числе) успехи КБ были неоспоримы. Впрочем, это дало основание внедренному впоследствии в ОКБ сыну министра так оценить коллектив: "Сильно заевреенное КБ".
- В ВВА им. Жуковского преподавала теорию вероятности профессор Елена Сергеевна Вентцель, - автор монографий по этому предмету. "В миру" она известна как автор ряда талантливых повестей, которые печатались под псевдонимом "И. Грекова". Её лекции пользовались популярностью у слушателей из-за великолепного владения предметом и афористичности изложения. В частности, как-то на одной из лекций она заметила, что в её представлении общество делится всего на две основные категории - "сволочи и не сволочи".
К счастью, в нашем окружении "сволочи" не задерживались (вплоть до появления сына министра). Я благодарен судьбе за то, что моё становление как инженера и человека, прошло под началом умных, порядочных и высокопрофессиональных руководителей, в коллективе нормальных людей, многие из которых стали моими друзьями на всю оставшуюся жизнь.
Доброжелательная и творческая атмосфера всегда отличала ОКБ-4 от многих родственных предприятий оборонного комплекса, с которыми мне приходилось сотрудничать. Более того, к концу брежневского правления, когда нарастала стагнация народного хозяйства страны, в т.ч. и "оборонки", наше КБ продолжало сохранять "лица не общее выраженье" вплоть до кончины М.Р. Бисновата в 1977 году.
Многогранный талант М. Бисновата и В. Елагина проявился и в том, что они, как бы предвосхитив время, ввели метод "системного анализа" в практику работы КБ. Более того, они учили нас, молодых специалистов, системному подходу при проектировании сложных систем. Особый упор делался на важнейшую для беспилотных летательных аппаратов теоретическую службу, возглавлявшуюся в первые годы очень способным инженером Израилем Яковлевичем Могилевским (но, к сожалению, рано умершим - в 1957 году, на 42-м году жизни). Новейшие разработки рождались фактически "на кончике пера", чему немало способствовало широкое применение передовой по тем временам вычислительной техники, которой руководители КБ одними из первых в отрасли оснастили предприятие.
Работали не за страх, а за совесть, зачастую без выходных, по 12-15 часов в сутки. В результате уже в 1956 году удалось начать лётные испытания первой в стране самонаводящейся ракеты "воздух-воздух" К-8. Испытания проходили на полигоне, где мы проводили по нескольку месяцев подряд. М. Р. Бисноват обычно прилетал для участия в заключительных этапах испытаний, когда нужно было принимать ответственные решения. Работали без временных ограничений, зачастую и ночью.
Однажды, это было в начале 60-х годов, я вместе с Матусом Рувимовичем оказался участником совещания у командира полигона. Совещание было посвящено прослушиванию магнитофонной записи совершенно секретного доклада академика А.И. Берга пленуму ЦК КПСС. Доклад был посвящен анализу состояния советской экономики по результатам проведенного в Академии наук СССР моделирования. Основной вывод: "социалистическая" экономическая система, в принципе, неустойчива и обречена на "загнивание" (что и было подтверждено последующими тремя "доперестроечными" десятилетиями). Между строк звучало, что государственная догматическая идеология разрушительна для государства. Любопытен один из выводов, который касался удручающего состояния образования в стране и вполне может быть отнесён к нашим Израильским реалиям. Основной причиной этого он назвал то, "что основная масса педагогов средних школ женщины, в то время как научно доказано, ген логики у большинства женщин отсутствует…".
М.Р. Бисноват обычно останавливался в так называемой генеральской гостинице, а вечерами наведывался в наш "финский" домик для "разбора полётов". Здесь, в узком кругу, за сервированным гранёными стаканами столом, состоялось откровенное обсуждение "выводов" Берга, справедливость которых подтверждалась собственным опытом, хотя никакой надежды на гласность и принятие мер, естественно, не было. Здесь же напряженная рабочая атмосфера время от времени "для разрядки" прерывалась вольным трёпом. Забавные истории, анекдоты и т.п. В присутствии М.Р. Бисновата от "солёных" воздерживались - этого он, в отличие от В.Н. Елагина, не терпел. Однажды Бисноват, обладавший отличным чувством юмора, поделился с нами "по секрету" идиотской ситуацией, имевшей место на полигоне, свидетелем которой ему довелось быть.
В ту пору (1961-й год) на полигоне успешно завершились испытания некоей новой системы вооружения, которую командование должно было продемонстрировать руководству страны во главе с Никитой Хрущевым. Полигон располагался в бескрайней степи, а что это такое - можно представить из слов "гимна испытателей", сочиненного нашим доморощенным поэтом: "…здесь триста дней погода лётная, полгода - пыль, полгода - грязь, и мы ведём здесь жизнь животную, в далёких предков превратясь….". Для приёма высокого начальства соорудили в степи, неподалёку от гарнизонной котельной, большую трибуну с навесом от солнца, рядом с ней построили временный туалет. Под строением выкопали и забетонировали глубокую яму, а для слива на крышу взгромоздили несколько больших емкостей, в которые залили воду.
За неделю до визита принимать "объект" прибыла комиссия во главе с неким генерал-майором. Тот подёргал цепочки сливных бачков, проверил на прочность доски настила трибун и оглянулся вокруг. Увидел рядом с котельной большую кучу угля. Вид черной кучи оскорбил душу генерала, и он приказал залить уголь белой краской. Пригнали солдат, залили. В канун визита прибыла для приёмки "объекта" последняя комиссия, на сей раз во главе с генерал-полковником. Он так же всё проверил, подёргал те же цепочки и вдруг обратил внимание на белую кучу непонятного назначения. "Это что такое?" - "Уголь, товарищ генерал!" "Почему белый?" - "Генерал-майор приказал покрасить!" "Идиот! Немедленно перелопатить!". Пригнали солдат, перелопатили. Хрущев, естественно, на уголь внимания не обратил, туалетом не воспользовался, поглядел в бинокль на демонстрационный воздушный бой, на банкет не остался, сел в самолёт и отбыл в Москву.

Накопленный опыт позволил в короткие сроки реализовать еще целый ряд оригинальных разработок. Так, для вооружения высотного гиперзвукового перехватчика МиГ-25 была разработана и сдана на вооружение в 1973 году ракета К-40, создание которой потребовало найти ряд оригинальных научно-технических решений, обеспечивших способность ракеты выполнять задачу в условиях гиперзвукового полёта в стратосфере. За эту работу ряд ведущих сотрудников КБ во главе с М. Бисноватом и В. Елагиным получили Ленинскую премию. Некоторые, в т.ч. автор этих воспоминаний, были награждены орденами. Как я упоминал, в основе проектирования стоял системный подход.

Ракеты К-40 на истребителе МиГ-25

Поэтому в ОКБ под руководством Бисновата разрабатывалась собственная системная концепция развития ракетного вооружения истребителей с учетом опыта боевых лётчиков, принимавших участие в региональных конфликтах (летчики, кстати, в личных беседах высоко отзывались о мастерстве израильских пилотов).
Однажды главный конструктор, вернувшись из министерства, пригласил нас, как он выразился, посоветоваться. Дело в том, что он получил от министра предложение скопировать американскую ракету ближнего воздушного боя Sidewinder, образец которой попал в руки военных из Кореи, где шли тогда боевые действия. С характеристиками Sidewinder мы были знакомы по информационным сводкам. М.Р. Бисноват коротко изложил свои соображения и попросил высказаться. Мнение было однозначным: нам необходимо категорически отказаться, ибо в КБ уже началась конструкторская разработка собственной концепции с характеристиками, существенно превосходящими Sidewinder. В то же время копирование чужой разработки явится запланированным отставанием на несколько лет (так и произошло, - к тому времени, когда эта ракета была воспроизведена другим КБ и принята на вооружение под шифром К-13, в США на вооружение поступили последующие модификации).
Нашу собственную разработку мы представили военным заказчикам, которые вынуждены были с ней согласиться. В значительной степени этому способствовали встречи у М.Р. Бисновата с прославленным лётчиком, трижды Героем Советского Союза Иваном Никитовичем Кожедубом, который в то время занимал пост заместителя Главкома ВВС. Он, в отличие от нерешительных "чиновников с погонами", поддержал инициативу КБ и принял наши предложения.

М.Р. Бисноват и И.Н. Кожедуб

Результаты проведенной работы были реализованы в разработанных ОКБ и принятых на вооружение ракетах К-60 (затем - К-73). Эти ракеты не имели аналогов в мировой практике. Когда после воссоединения Германии ракета К-73 попала к специалистам НАТО, один из авиационных журналов США опубликовал восторженный отзыв о ней, отметив, что по тактическим характеристикам она опередила аналогичные системы Запада лет на десять...
Редкий для советской системы рывок.

Благодаря системному подходу к работе ("сначала подумай, а потом делай!"), ОКБ Матуса Бисновата выдержало многолетнюю конкуренцию с родственным по задачам МЗ "Вымпел", которое строило техническую политику, в основном, на воспроизведении зарубежных образцов. О качестве работы коллектива свидетельствуют награждение ОКБ орденом Красного Знамени, звание Героя Соцтруда его руководителя, Ленинская и четыре Государственные премии коллективу, которые присуждались весьма неохотно, особенно при существенной его "заевреенности".
Характеристика "сильно заевреенный" была дана коллективу ОКБ сыном министра авиапрома Геннадием Дементьевым. Появление в нашем КБ этого человека послужило началом конца успешно функционировавшего предприятия...
Этот финальный период заслуживает специального описания.
У М.Р. Бисновата с начала 70-х годов началось обострение диабетической болезни. "Застёгнутый на все пуговицы", он всегда держал дистанцию, не подпуская никого к своим проблемам, даже когда у него трагически погибла дочь. Только работа!
Болезнь прогрессировала. Он неоднократно проходил обследования в Кунцевской "Кремлёвской" больнице, куда он приглашал нас с докладами. Началась гангрена пальцев на ноге, которые пришлось ампутировать. Не доверяя кремлёвским "анкетным" докторам, операцию ему делал хирург в обычной районной больнице. На фоне диабета Бисноват начал катастрофически терять зрение. Будучи практически слепым, он продолжал держать руку на производственном пульсе КБ.
Таким состоянием главного конструктора воспользовался министр Петр Дементьев для трудоустройства своего сына Геннадия в качестве его первого заместителя (В.Н. Елагин из-за своей беспартийности не был официально утверждён в этой должности, и место формально было вакантным). Бездарный инженер, много лет до того числившийся в КБ им. Микояна под прикрытием папиного имени, оказался "троянским конём", разрушившим в итоге "Трою".
Дальнейшая судьба процветающего коллектива печальна и характерна для идиотической советской Системы. В 1976 году постановлением ЦК и СМ министерству авиапромышленности (МАП) поручили разработку "Бурана" - аналога американского "Шаттла". Задача грандиозная и ответственная, как всё, связанное в то время с космосом. Для этого, заботясь о карьере сына, министр принимает решение: образовать на базе нашего маленького по масштабам МАП ОКБ научно-производственное объединение (НПО) "Молния". Поскольку Дементьев понимал, что поручить сыну руководство подобной программой означало бы провалить дело на корню, на должность генерального директора НПО назначается 70-летний Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский, бывший до того заместителем генерального конструктора в КБ им. Микояна, а министерский сынок становится его первым заместителем. Так начался процесс разрушения одного из самых успешных конструкторских бюро в системе МАП.
Последовавшие унижения и неизбежное начало фактической ликвидации ОКБ, - дела всей его жизни, ускорили развитие болезни Бисновата, и в ноябре 1977 года Матус Рувимович скончался. Пережив его на два года, ушел из жизни и Владимир Николаевич Елагин. В 1982 году по инициативе Лозино-Лозинского остатки коллектива ОКБ-4 были переведены в МЗ "Вымпел" где и растворились. "Вымпел" был для нас чужим коллективом, с непривычной для нас "партократической" системой взаимоотношений. Там я оказался единственным на предприятии беспартийным руководителем одного из основных отделов и, что "страшнее всего", - евреем. Это обстоятельство было сильным раздражителем для руководства и парткома завода, но им пришлось смириться, ибо возглавляемое мной подразделение было переведено в "Вымпел" по приказу министра с сохранением должностей и тематических планов, а последними я владел практически единолично. Впрочем, впоследствии "справедливость" всё же была восстановлена - исключением моей фамилии из списка выдвинутых на соискание Государственной премии.

"Не лирическое" отступление

Ракета К-73 была представлена на Государственную премию 1985 года. К тому времени часть коллектива (в т.ч мой отдел) была переведена на родственное предприятие МЗ "Вымпел". Как один из основных "родителей" этой ракеты, я первым был включен в число соавторов, но оказался там единственным евреем. Посему, когда заместитель министра Ильин потребовал включить в список своего сына (не имевшего отношения к созданию этой ракеты), то, естественно, вычеркнули мою фамилию. Правда, в порядке компенсации за "моральный ущерб" впоследствии мне выписали в виде премии сумму, эквивалентную причитающейся лауреату (около 400 руб.) и выделили "Жигуля" из лимита министерства.

Таким образом, государственная бюрократическая система, в сочетании с монополизированной промышленностью, вытесняет профессионалов, заменяя их исключительно по признаку близости к власть предержащим или родственных связей, что неизбежно приводит к стагнации (деградации) народного хозяйства страны.

Отступление заключительное, обращенное к израильским реалиям

После более чем десяти лет жизни в Израиле невольно напрашиваются параллели, которые "тревогой наполняют душу мою". Бюрократическая, псевдодемократическая система напоминает СССР и поражает непрофессионализмом властных структур. На этой почве, конечно же, разрастается коррупция, которая, подобно свинье под дубом, подрывает корни государства, позволяя власть предержащим беззастенчиво и безнаказанно набивать карманы "желудями". Всё это происходит под ура-патриотическую трескотню прикормленных местной плутократией СМИ.
Ни о каком системном подходе "жадною толпой стоящие у трона" и слыхом не слыхали. В Стране отсутствует (или бездействует) служба стратегических исследований, способная просчитывать последствия тех или иных спонтанно принимаемых судьбоносных решений. Так, Барак, а затем и Шарон, поправ все нормы демократии, "односторонними" необъяснимыми уступками ради неких лично-корыстных интересов поставили Израиль на грань катастрофы. В результате и получилось, что в судьбоносный для Страны период из-за несовершенства политического устройства у руководства государством оказались люди случайные, "всесторонне" некомпетентные, которые даже не могут осознать ответственность перед народом.
Теория надёжности оперирует понятием "период детской смертности", суть которого в том, что в сложных системах вероятность отказа особенно велика в начальном периоде - периоде обкатки системы, то-есть в процессе "притирки" составляющих её подсистем. При разумном подходе и своевременном выявлении и устранении возникающих проблем, угрожающих нормальному дальнейшему функционированию, вероятность отказа снижается почти до нуля, и система, пережившая "период детской смертности", приобретает способность существовать достаточно длительное время.
Подобный подход вполне применим к социальным системам. К примеру, СССР продержался чуть более 70 лет. Не достало коллективного разума противостоять сотрясавшим страну противоречиям. Израиль, возраст которого приближается к 60, пребывает в зоне повышенной "вероятности отказа" - причем, на самом опасном её участке. Признаки опасности лежат на поверхности, с настораживающим сходством - от государственной догматической идеологии до межэтнических разборок, от квазимонопольной экономики с огромной армией дармоедов до потери мотивации и разложения чрезмерно бюрократизированных государственных институтов, где армейские, правоохранительные и структуры безопасности не являются исключением. Плачевные результаты ("по очкам") боевых действий в Ливане явились результатом бездарного руководства и грозным индикатором пребывания страны в периоде "детской смертности". При этом выход один - либо у Страны достанет коллективного разума нации для радикального искоренения проблем, угрожающих нормальному дальнейшему функционированию, либо...
Подобно "призраку коммунизма", бродившему не так давно по Европе, нынче по миру бродит призрак радикального ислама во главе с весьма неглупыми и целеустремленными вождями. Ими сформулирована и озвучена стратегическая задача - исламизация ("огнём и мечом") современной цивилизации с уничтожением на первом этапе "сионистского образования".
Погибший в нацистских застенках Дитрих Бонхёффер, богослов и участник движения Сопротивления, сказал: "Когда преследовали коммунистов, мы молчали. Когда преследовали социал-демократов, мы молчали. Когда убивали евреев, мы молчали. А потом пришли за нами, и уже некому было защитить нас".

октябрь 2006

____________________________________

Заметки составлены на основе моих воспоминаний о работе в коллективе от начала и до конца его существования под непосредственным руководством М.Р. Бисновата. Все основные материалы -
из моего архива. Некоторые детали и фотографии взяты из Интернета - Д.Ж.

Вернуться на главную страницу


ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО:
ЧТОБЫ СЛОВО "ЖИД" НАВЕК ИСЧЕЗЛО...

Михаил РИНСКИЙ, Тель-Авив

Недавно, заглянув в свой архив, где много лет хранятся старые, пожелтевшие от времени подшивки и записи, обнаружил там массу интересного, не только не потерявшего своей ценности за многие годы, но, наоборот, способного подчеркнуть актуальность многих проблем и в наши дни, освежить и обогатить воспоминания нашего поколения ровесников плеяды "шестидесятников".
Целый раздел архива посвящён этому выдающемуся в русской и советской поэзии времени и этой талантливой плеяде: здесь и вырезки из газет, и "Тарусские страницы" - один из "троянских коней" будущего литературного прорыва, и первые рукописные, машинописные и ротаторные "самиздания", в то время преследуемые, но тем более интересные.
И вот - подборка Евгения Евтушенко. Его смелый шаг - публикация в сентябре 61-го, можно сказать - на заре поэтического прорыва, в "Литературной газете" стихотворения "Бабий яр" - произвёл в то время эффект взрыва. Не то чтобы до Евтушенко о трагедии Бабьего яра не знали вообще, но существовало негласное "табу" на темы - эту и ей подобные.

Уже после публикации Евтушенко, где-то в конце 60-х, я, будучи в Киеве в командировке, счёл необходимым побывать у этого оврага, где за время оккупации нацисты и полицаи уничтожили свыше ста тысяч человек, большей частью евреев.
Доехав автобусом до ближайшей остановки, я по пути спрашивал прохожих, как пройти к Бабьему яру - и, представьте себе, многие даже не слышали такого названия, хотя и знали названия близлежащих улиц: союзные и киевские власти всё ещё продолжали замалчивать трагедию, и памятника всё ещё не было у заросшего оврага. Зато были проекты застройки этого святого места, но на это кощунство власти не решились. Памятник открыли только в 76-м году.
Надо сказать, что Евг. Евтушенко не был первооткрывателем темы Бабьего яра, в том числе и в поэзии: ещё в 44-м году Илья Эренбург опубликовал одноимённое стихотворение, полное боли:

Моё дитя! Мои румяна!
Моя несметная родня!
Я слышу, как из каждой ямы
Вы окликаете меня...

Сразу после войны, в период победной эйфории, был разработан проект и планировалось сооружение памятника жертвам Бабьего яра, но национальная политика государства изменилась, и надолго. Вплоть до того, что собирались построить стадион на месте стотысячных расстрелов. И только решительные протесты, в том числе статья Виктора Некрасова в "Литературке" в 59-м, остановили циничную акцию.
Но этим дело и ограничилось: умолчание продолжалось...
И вот тут прогремел совершенно необычный по мощности и проникающей "радиации" воздействия на умы стихотворный взрыв, неизвестно кем и почему допущенный в печать. Евтушенко сказал не просто что-то новое, даже не просто распахнул двери перед наглухо запрещённой тематикой советского антисемитизма. Он назвал всё и всех по именам и расставил точки над "i", раз и навсегда порвав с очень многими:

Еврейской крови нет в крови моей,
но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам, как еврей,
и потому - я настоящий русский.

"Не забывайте, - писал впоследствии сам поэт, - что это было первое стихотворение против антисемитизма, напечатанное в советской прессе после стольких антисемитских компаний сталинского времени".
Нельзя не воздать должное редактору "Литературки" В.А. Косолапову, героически взявшему на себя ответственность и подписавшему номер в печать, чего настолько не ожидали в редакции буквально все, что бросились снимать копии с подлинника Евтушенко. В дальнейшем тот же Косолапов помог Евтушенко и с публикацией "Наследников Сталина".
Итак, "Бабий яр". Вызов всем догматикам, всем антисемитам, всем директивам... Это уж слишком. Ату его! И тут же находится старший по возрасту, в ту пору известный в кругах, а ныне практически забытый поэт Алексей Марков, который на страницах газеты "Литература и жизнь" публикует ответ на "Бабий яр" (текст из моего архива; часть его, приводимая Евтушенко в одной из статей, совпадает) :

Какой ты настоящий русский,
Когда забыл про свой народ?
Душа, как брючки, стала узкой,
Пустой, как лестничный пролёт...

И хотя Евтушенко именно подчёркивал свою принадлежность к русскому народу, Марков чем дальше по тексту, тем больше винит его в недооценке жертв и роли русского народа (хотя стихи Евтушенко совсем этого не исключают) и, распалясь, позволяет себе даже избитые эпитеты ещё не забытой им сталинской эпохи:

... Их сколько пало миллионов -
Российских стриженых солдат!

Их имена не сдуют ветры,
Не осквернит плевком пигмей.
Нет, мы не спрашивали метрик,
Глазастых заслонив детей.

Пока топтать погосты будет
Хотя один космополит,
Я говорю: "Я русский, люди!",
И пепел в сердце мне стучит.

Обвинения были не только фискальные, но и лично обидные, и требовали ответа. Е. Евтушенко, опубликовав "Бабий яр", уже перешёл свой рубикон, и теперь можно было ждать всего: крутой нрав Хрущёва и иже с ним совсем недавно все почувствовали на примере Б. Пастернака с его "Доктором Живаго" и Нобелевской премией. Следовало бы дождаться реакции, а не усугублять ситуацию резким ответом - так советовали опытные друзья молодого поэта. Но таков уж характер был у этих будущих "шестидесятников" - они рвались в бой.
Имели ли они моральное и творческое право на стихи столь глобального масштаба, которые впоследствии назовут историческими? Кроме Окуджавы, все они - Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский - были ещё молоды, и отнюдь не все подлинные авторитеты поэзии восприняли их даже творческую манеру к этому времени. Так, А. Ахматова саркастично называла Евтушенко и Вознесенского "гениальными эстрадными поэтами", как бы в утешение добавляя: "Игорь Северянин тоже был талантливым эстрадником".
Но подлинные таланты никогда не препятствовали смелому новаторству. Хуже было то, что правили балом такие, как Марков с их подходящей властям тематикой: у того же Маркова - поэмы и стихи "Вышки в море", "Михайло Ломоносов", "Ильич", "Ермак".
Им, молодым, "вписаться" бы сначала, а потом уж осмелеть, но они рвались в бой.
Вот и с ответом Маркову, несмотря на советы, Евтушенко не заставил себя ждать. Он пишет о Маркове в третьем лице:

...Не мог он сдержаться: поэт - не еврей -
погибших евреев жалеет, пигмей!

Поэта-врага он прикончит ответом -
обёрнутым в стих хулиганским кастетом.
В нём ярость клокочет, душа говорит.
Он так распалился, что "шапка горит"!

Нет, это не вдруг: знать, жива в подворотне
Слинявшая в серую чёрная сотня.
Хотела бы снова подпившая гнусь
Спасать от евреев несчастную Русь...

"После "Бабьего яра", - вспоминал Евтушенко, - я находился под огнём официальной критики, и каждую мою строку рассматривали в лупу, выискивая крамолу. Шовинисты обвинили меня в том, что в стихотворении не было ни строки о русских и украинцах, расстрелянных вместе с евреями. Идеологические нашёптыватели спровоцировали Хрущёва, доложив ему, что я представляю трагедию войны так, как будто фашисты убивали только евреев, не трогая русских. Словом, меня обвинили в оскорблении собственного народа".
Чёрные тучи нависли над творческой судьбой молодого поэта - слава Богу, что прошли времена более радикальных решений судеб.
Одним из тех, кто выступил в защиту Евтушенко, был Константин Симонов, и это особо показательно, потому что личной дружбы между ними не было: "...Мы не дружим - скорее соседствуем...", - писал Евтушенко. Но в это трудное для него время Симонов, уже сам будучи в "отодвинутых", но по-прежнему авторитетный, пришёл на помощь молодому таланту.
Думаю, необходимо привести стихотворение Симонова полностью в том виде, как оно попало ко мне в "самиздате", так как по силе воздействия и уровню оно - в одном ряду с лучшими его стихами, а тем более по содержанию - мощнейшая поддержка Евтушенко:

Две разных вырезки из двух газет.
Нельзя смолчать и не ответить. Нет!

Над Бабьим яром, страшною могилой,
Стоял поэт. Он головой поник.
Затем в стихах со страстностью и силой
Сказал о том, что пережил в тот миг.

И вот другой берётся за чернила.
Над пылкой фразой желчный взгляд разлит.
В стихах есть тоже пафос, страстность, сила.
Летят слова: "пигмей", "космополит".

Что вас взбесило? То, что Евтушенко
Так ужаснул кровавый Бабий яр?
А разве в вас фашистские застенки
Не вызывали ярости пожар?

Или погромщик с водкою и луком
Дороже вам страданий Анны Франк?
Иль неприязнь к невинным узким брюкам
Затмила память страшных жгучих ран?

Прикрывшись скорбью о парнях убитых,
О миллионах жертв былой войны,
Вы замолчали роль антисемитов,
Чудовищную долю их вины.

Да, парни русские герои были,
И правда, что им метрики - листок.
Но вы бы, Марков, метрики спросили -
Так и читаю это между строк.

И потому убитых вы не троньте -
Им не стерпеть фальшивых громких слов.
Среди голов, положенных на фронте,
Немало и еврейских есть голов.

Над Бабьим яром памятников нету,
И людям непонятно - почему.
Иль мало жертв зарыто в месте этом?
Кто объяснит и сердцу, и уму?

А с Евтушенко - каждый честный скажет:
Интернационал пусть прогремит,
Когда костьми поглубже в землю ляжет
Последний на земле антисемит.


Думаю, что и само стихотворение, и его содержание, и степень его воздействия на читателя, и принципиальная позиция автора в комментариях не нуждаются. Несомненно, что такая мощная и бескомпромиссная поддержка явилась одним из амортизаторов реакции властей.
И ещё одно событие сыграло одну из решающих ролей в судьбе молодого автора и его выдающегося произведения.
Великий Д. Шостакович обратил внимание на стихи Евтушенко и пригласил его к работе над текстом для своей Тринадцатой симфонии. В ней удивительно соединились, как писал поэт, "... реквиемность "Бабьего яра" с публицистическим выходом в конце и простенькая интонация стихов о женщинах в очереди с залихватскими интонациями "Юмора" и "Карьеры". На премьере слушатели и плакали, и смеялись, и задумывались...".
В процессе работы над симфонией Евтушенко поневоле пришлось внести в текст стихов коррективы и дополнения. Однако он категорически отвергает распространённую на Западе легенду, что он написал вторую версию "Бабьего яра". Ему, действительно, просто пришлось внести дополнения, чтобы буквально спасти исполнение симфонии. Из-за травли Евтушенко "... певцы и дирижёры бежали с Тринадцатой симфонии, как крысы с тонущего корабля". В последний момент отказались от исполнения певец Борис Гмыря и даже дирижёр Евгений Мравинский, приглашённый лично Шостаковичем. Взялись дирижёр Кирилл Кондрашин и молодой певец Виталий Громадский. Но накануне премьеры Кондрашину пригрозили запретом, если не будет упоминания о русских и украинских жертвах. Жертвы, действительно, были, поэтому Евтушенко не шёл против совести, добавив четыре строки:

Я здесь стою, как будто у криницы,
дающей веру в наше братство мне.
Здесь русские лежат и украинцы,
с евреями лежат в одной земле.

Если бы авторы не пошли на этот компромисс, пишет Евтушенко, "...человечество услышало бы гениальное произведение Шостаковича лишь через 25 лет".
Помню, где-то на рубеже 70-х годов в зале московского Политехнического музея, традиционно, ещё со времён Есенина и Маяковского (а может быть, и ещё ранее) отдаваемом периодически большим поэтам, на одном из вечеров Евтушенко, когда его упрекнули в этом компромиссе, он ответил коротким, но очень метким стихотворением - я его тут же и записал:

Когда вывёртывается борец,
Кричат восторженно: "Молодец!"
Когда вывёртывается поэт, -
Ему за это пощады нет!
Кричат: "Не вывёртывайся! Держись!"
Те, кто вывёртываются всю жизнь.

Напомню: Евгений Евтушенко буквально вслед за "Бабьим яром" и Тринадцатой симфонией сумел опубликовать, да ещё и в "Правде", да ещё и по личному распоряжению Н. Хрущёва, ещё одно своё историческое стихотворение, программно зафиксировавшее цель:

... Мы вынесли из Мавзолея его,
Но как из наследников Сталина
Сталина вынести?...

И здесь, как признаётся поэт, ему пришлось пойти на компромисс, добавив и заменив кое-что по просьбе помощника Хрущёва, но ведь и тот рисковал, готовя такую "бомбу" непредсказуемому генсеку. В последующих изданиях и "Бабьего яра", и "Наследников" восстановлены первоначальные авторские тексты. Но, с купюрами текст или без, всегда у большого поэта находятся противники, интриганы. Он к этому относится спокойно:

Неважно, есть ли у тебя преследователи,
А важно - есть ли у тебя последователи.

Другое дело - можно ли считать последовательным самого Е. Евтушенко, да и любого из известных советских и российских поэтов - его современников. На протяжении нашей жизни (а мы с ним ровесники) сменилось не просто несколько правительств, но несколько эпох, несколько идеологий - неважно, что большинство из них использовало схожие лозунги под теми же знамёнами. А заканчивали вообще полной чехардой в стране и калейдоскопом в сознании. Легко перестроиться, сидя у телевизора или болтая на кухне. А каково поэту, вчера написавшему, а сегодня передавшему стихи в номер, в котором срочно ночью сменили портреты вождей и лозунги.
Надо отдать должное Евтушенко: он, как правило, шёл в ногу со временем и, по большому счёту, не растерял себя, а в главном, пожалуй, и не изменил себе. К примеру, в том же национальном вопросе. Через четыре года после "Бабьего яра" в большой поэме "Братская ГЭС" поэт посвящает (на мой взгляд, символически) одну из глав инженеру-диспетчеру ГЭС Изе Крамеру и сравнивает уважительное отношение к нему с судьбой другого Изи - в фашистском концлагере. Как многое в нашей жизни, многое в этой поэме ушло в прошлое, но разве и сейчас не актуальна, и не только в России, концовка главы:

Знает Изя: надо много света,
чтоб не видеть больше мне и вам
ни колючей проволоки гетто
и ни звёзд, примёрзших к рукавам.

Чтобы над евреями бесчестно
не глумился сытый чей-то смех;
чтобы слово "жид" навек исчезло,
не позоря слова "человек"!


Антифашистская тема продолжается в творчестве поэта. В поэме "Под кожей Статуи Свободы" Евтушенко разоблачает покровителей бывших эсэсовцев, нашедших убежище за океаном, в частности - в Южной Америке:

Расскажи мне, дедушка, сказочку, сказочку
Про твою повязочку с надписью "СС"...

В адрес еврейского народа у поэта немало добрых слов. Естественно, у него, как у нормального русского интеллигента, нет желания ослаблять свою страну и расставаться с российскими евреями:

У русского и у еврея
одна эпоха на двоих,
когда, как хлеб, ломая время,
Россия вырастила их.

Основа праведной морали
в том, что, единые в строю,
еврей и русский умирали
за землю общую свою...

...Не ссорясь и не хорохорясь,
так далеко от нас уйдя,
теперь Качалов и Михоэлс
в одном театре навсегда.
(1978)

С миролюбием и уважительностью этого стихотворения резким диссонансом жёсткая, непримиримая позиция автора по отношению к антисемитскому инциденту на Красной площади в одном из решающих для России 89-м году. Вот строки из стихотворения "Красное и чёрное":

Красная площадь. Чёрная сотня.
Криком кресты на Блаженном креня,
антисемитская подворотня
доплесканулась уже до Кремля.

И, наконец, по поводу массового исхода:

Что будут делать антисемиты,
если последний русский еврей
выскользнет зёрнышком через сито, -
кто будет враг? Из каких зверей?

Что, если к нашему с вами позору,
тоже еврей, оскорблённый до слёз,
за выездною визой к посольству
встанет смертельно уставший Христос!!

И вот прошло ещё девять лет. Исход из России прошёл свой пик. А в Москве, в Большом театре, отмечается скорбная дата - полвека со дня злодейского убийства великого Михоэлса.
Исполняется Тринадцатая симфония Шостаковича на слова Е. Евтушенко. Тексты поэт читает сам. А ещё со сцены Большого звучат стихи Евтушенко "Шекспир о Михоэлсе":

Зачем я стал Шекспир? Зачем всё в мире видно
мне сквозь гробы, сквозь лбы, сквозь рябь газет?
У власти кто? Те, за кого нам стыдно.
Тех, перед кем нам стыдно, с нами нет...

...Прости, Михоэлс! От чужого пира
осталось лишь похмелье. Пусто, сыро.
Я ухожу...

...Но в новом веке нового Шекспира
Я слышу командорские шаги!

К сожалению, автор этой статьи, не обладая, очевидно, ни слухом Евтушенко, ни его источниками информации, пока не слышит в новом веке шаги нового Шекспира. Но намёк поэта на необходимость в новом веке новой драматургии вполне понятен и воспринимается всей душой. Только бы сочинялись эти драмы действительно талантливыми, добрыми драматургами, а не кровавыми диктаторами, чтобы, не дай Бог, больше не пришлось таким выдающимся поэтам и композиторам, как Евгений Евтушенко и Дмитрий Шостакович, слагать стихи и музыку о трагедиях человеческой истории, подобных трагедии Бабьего яра.

Вернуться на главную страницу


ЗА ЩИТОМ
ЭРЕНБУРГА

Семен ШПУНГИН, Бат-Ям

Должен прямо сказать, что мое отношение к Илье Эренбургу никогда не было, да и сейчас не может быть беспристрастным. По той причине, что в нем нашел я в далекой юности своего ангела-хранителя. Он принял близко к сердцу злоключения подростка, вырвавшегося из гетто. И если бы не наша встреча, случившаяся за восемь месяцев до конца войны, моя дальнейшая судьба, возможно, повернулась бы иначе. По сей день многие, кто понаслышке знает об этом, считают меня воспитанником, а то и приемным сыном Эренбурга. В действительности все обстояло несколько по-другому, о чем разговор впереди.
Поначалу не обойтись без вступления к моему рассказу. В самых общих чертах - о писателе, имя которого осталось в памяти людей старшего поколения и было известно во всем мире. Ему выпала участь находиться в гуще событий двадцатого века. Многие его произведения будоражили умы, вызывали споры и острые дискуссии. Эренбург никогда не был обделен вниманием читателей. Он написал более ста книг, включая немало нашумевших романов. Помимо беллетристики, его дарование проявилось в других жанрах, будь то эссе, памфлеты, путевые очерки или мемуары. Менее известны его стихи, хотя они сопутствовали всему творчеству писателя.
Особое место в его деятельности занимала журналистика. Он был выдающимся публицистом, чье мастерство оттачивалось еще на полях сражений в республиканской Испании и достигло своей вершины в годы Второй мировой войны. Стиль Эренбурга распознавался безошибочно: емкие, динамичные фразы, лапидарный слог, афористичность. Поражали обширные знания писателя. Он обладал энциклопедической эрудицией, слыл знатоком истории, тонким ценителем русского и мирового искусства, не говоря уже о литературе.
"Есть много прекрасных городов - всех прекрасней Париж", - писал Эренбург, который жил подолгу в столице Франции и безмерно любил ее. Но была у него и другая, не менее сильная любовь - Россия, его дом, его родная среда, без которой он просто не мог обходиться. Такая "раздвоенность" - характерная черта биографии Эренбурга. При всем при том, что он был советским писателем, в СССР его воспринимали как носителя западной культуры, и власти всегда относились к нему настороженно. Порой его восхваляли, одаривая государственными премиями и наградами, но нередко одергивали и низвергали, как, например, в послевоенном 1945 году, когда "Правда" напечатала статью Г.Александрова "Товарищ Эренбург упрощает".
Я видел Илью Григорьевича в разных ситуациях - и в славе, и в опале. Он знал себе цену и болезненно переносил нападки официальной критики. Находиться в тени было ему невмоготу. Легко ранимый и чувствительный к обидам, Эренбург иногда поддавался тягостному настроению, а подчас и растерянности, но вел себя сдержанно, стараясь не показывать на людях свое состояние. Это ему не всегда удавалось. И тем не менее, даже попадая в немилость к "партии и правительству", он не опускал рук. Работа была его спасением. Она отвлекала его от всех напастей. Не прекращались также и многочисленные встречи. В общении этот человек был очень доступен, напрочь лишен высокомерия, умел слушать и располагать к себе собеседника. Среди его друзей и знакомых были всемирно известные художники и писатели, ученые и политики, полководцы и коронованные особы.
В своей жизни Эренбург, по его собственному признанию, часто заблуждался, менял свои воззрения, сомневался, не все понимал. Очевидно и то, что он вынужден был приспосабливаться к господствующей идеологии и цензуре. Ему принадлежат слова: "Я не любил Сталина, но долго верил в него, и я его боялся". Необычайная популярность писателя сыграла с ним злую шутку. Некоторые сочли, что человек такого масштаба мог возвысить свой голос против гонений и кровавых расправ в стране. Его упрекали в том, что он проповедовал культ молчания. И ставили ему в пример Льва Толстого. По этому поводу писатель высказался вполне определенно: "Молчание для меня было не культом, а проклятьем". Надо принимать его таким, каким он был. Или не принимать - как кому нравится.
Илью Эренбурга, чье имя было у всех на слуху, не миновали поклепы и наговоры. В 1957 году газета "Ле Монд" обвинила его в гибели группы еврейских писателей - со ссылкой на журналиста, который слышал об этом от заключенных одного из сибирских лагерей. Сообщение перепечатали многие газеты. Другой журналист через два года выпустил в Париже книгу, где приводилась та же информация и вдобавок утверждалось, что Эренбург якобы выступал свидетелем на заседаниях трибунала, приговорившего писателей к смертной казни. Трудно отмыться от таких липких обвинений. Эренбург с возмущением и горечью отвергает их в своих воспоминаниях "Люди, Годы, Жизнь". Думаю, что появление подобных измышлений объяснялось просто. У "доброжелателей" Эренбурга вызывало вопросы и подозрения то обстоятельство, что сам он не пал жертвой сталинских репрессий. Точно в таком же положении оказывались люди, уцелевшие в Катастрофе. Раз остался в живых, значит "сотрудничал" - чистой воды логика КГБ!
Эренбург был, конечно, далек от привязанности к еврейским традициям, от национального самосознания. Но его сердце обливалось кровью от того, что сотворили нацисты с его народом. Вместе с Василием Гроссманом он решил показать миру истинную картину совершенных злодеяний, возложив на себя невероятно трудную задачу - составить и опубликовать "Черную книгу". Она долго и тщательно готовилась, но так и не вышла в свет. Весь тираж был уничтожен, типографский набор рассыпан, а рукописи конфискованы в 1948 году, когда в Москве разогнали Еврейский антифашистский комитет. Понадобилось еще более тридцати лет, чтобы "Черная книга" восстала из небытия. Примечательно, что это произошло в Израиле, где ее почти полностью воспроизвели на основе материалов архива Эренбурга. Первое издание состоялось в 1980 году.
Едва ли найдется другой писатель, который бы внес такой заметный вклад в победу над гитлеровской Германией, как Илья Эренбург. За годы войны он написал около 2000 статей, которые печатались чуть ли не каждый день в "Красной звезде", "Правде", других центральных газетах и за границей. В редакциях удивлялись, откуда у него берутся силы для такого титанического труда. Все, что выходило из-под его пера, читали десятки миллионов людей. Вдохновляющего слова писателя с особым нетерпением ожидали на фронте, оно поднимало дух солдат и офицеров действующей армии. А в одном из партизанских соединений был даже приказ, разрешающий раскуривать любые газеты, "кроме статей Эренбурга"…


* * *

Хочу рассказать, при каких обстоятельствах я впервые узнал об Илье Эренбурге. Мне было 12 лет, когда в самом начале войны немцы захватили Даугавпилс (Латвия), и наша семья очутилась в каменном мешке предмостных укреплений, превращенных в гетто. Мы жили от акции к акции, которые всегда начинались одинаково. Людей сортировали - кому в какие ряды становиться. Пройти до конца через это сито довелось немногим. За неполный год было уничтожено более двадцати тысяч человек. Я потерял родителей, сестру семи лет, близких и далеких родственников, всех, кто оставался в городе. Мое спасение для меня самого непостижимо.
В гетто иногда попадали газеты, выходившие при немцах. Такие, как "Новое слово" или "Тевия" и "Даугавас вестнесис" (на латышском). В них довольно часто появлялось имя Эренбурга в сопровождении злобной ругани, антисемитских кличек и карикатур. Читая между строк, евреи понимали, что его статьи стали нацистам поперек горла, и потому они его так ненавидят. Именно тогда в моей мальчишеской голове зародилась фантазия, которой я предавался все чаще и чаще. Если, Б-г даст, выживу, думал я, то непременно расскажу Эренбургу обо всем, что тут происходило, о том, что я испытал и видел за эти годы.
Впоследствии, когда я уже находился в бегах, работал у крестьян под чужим именем, выдавая себя за беженца из России, приключился случай, еще более укрепивший мою наивную мечту. Однажды я оказался в доме, где на этажерке стоял радиоприемник. Когда хозяйка зачем-то вышла во двор, оставив меня одного, я быстро включил аппарат и стал лихорадочно вращать ручки, настраиваясь на Москву. И вот я уловил голос диктора! Он говорил о возмездии, настигающем фашистов, о неминуемой расплате за все их злодеяния и о великой победе, которая теперь уже не за горами. Это длилось всего несколько минут. Я прильнул к приемнику, боясь шелохнуться, но передача подошла к концу. И вдруг: "Мы передавали статью Ильи Эренбурга…" У меня аж мурашки пробежали по телу.
Советская армия взяла Даугавпилс и его окрестности 27 июля 1944 года. Освобождение застало меня в деревне Кейши Калупской волости. Не буду описывать свои переживания. Я сразу вернулся в мой город, полуразрушенный, пыльный, совсем не такой, каким помнил его с детства. Я увидел много людей, но среди них - ни одного еврея и вообще ни одного знакомого. Для меня это была пустыня. Я бродил, не зная, куда деваться, ночевал в брошенных квартирах, пока не нашел пристанище в "истребительном батальоне", наспех сформированном из местного населения. Мне выдали большой немецкий автомат, который чуть ли не волочился по земле, и стали посылать на задания - патрулировать улицы. Иногда я забирался в развалины домов и стрелял в воздух, пугая прохожих. Мне было пятнадцать лет.
Вскоре я узнал, что проводится срочный набор на курсы ОСОАВИАХИМа, находящиеся где-то под Москвой. Достаточно было услышать слово Москва, чтобы я загорелся желанием попасть туда. Это было трудно, но меня все же взяли несмотря на то, что совсем не подходил по возрасту. Не помню, как назывался поселок под Москвой, куда из Даугавпилса прибыла наша группа. На курсах было два отделения - собаководов и саперов. Меня определили во второе. Здесь учили обезвреживать взрывные устройства. Но я, как ни старался, все не мог в них толком разобраться. Курсантов готовили к отправке на минные поля.
После занятий и по выходным я ездил в Москву. Она ошеломила меня. Такого огромного города я никогда не видел. Но было еще одно очень сильное впечатление: по улицам свободно ходили евреи! Каждый, кого я принимал за еврея, вызывал неодолимое желание подойти и завести разговор под любым надуманным предлогом. Меня не отпускали мысли о пережитом.
Так я познакомился с человеком средних лет у входа в большой дом, на котором была вывеска научного института. Приветливый и общительный, этот человек внушал доверие. Слово за слово, и я уже излагаю ему свою историю, а он слушает меня внимательно и задает вопросы. Отвечая на один из них - о том, что меня интересует в Москве, - я поделился своей давней мечтой о встрече с Эренбургом…
Мой собеседник взглянул на меня, чуть улыбнулся и попросил немного подождать. Он скрылся за дверями института и через какое-то время вернулся с запиской в руке:
- Здесь адрес и телефон писателя Овадия Герцовича Савича. Пойдите сначала к нему, прямо сейчас, а потом Вас сведут с Ильей Эренбургом. Вечером он будет Вас ждать.
Я понятия не имел, кто такой Савич. Лишь позднее узнал, что это самый близкий друг Ильи Эренбурга. Они неразлучны были с начала двадцатых годов. Одновременно работали во Франции, писали репортажи о гражданской войне в Испании, постоянно встречались, общались семьями. Эренбург писал в своих мемуарах: "Черновики многих моих книг испещрены пометками Савича - он замечал немало погрешностей… Я ему многим обязан". В ранней молодости Овадий Герцович был актером, потом стал профессиональным литератором. Он - автор нескольких романов, ряда повестей и рассказов, но особенно ценились его переводы стихов поэтов Франции, Испании и Латинской Америки.
Чета Савичей проживала на Старом Арбате (тогда просто Арбате). Хозяева приняли меня радушно, были ко мне очень внимательны. Они усадили меня за стол, накормили и всячески старались, чтобы я чувствовал себя непринужденно. Теплоту, которой меня окружили, впоследствии я ощущал постоянно, когда бы ни приходил в этот дом. Аккуратно одетый, подтянутый, с темной шевелюрой, тронутой проседью, Овадий Герцович был мягким и удивительно деликатным человеком. Подстать ему была утонченная, обаятельная Аля Яковлевна. Много лет спустя я случайно узнал, что она - дочь известного московского казенного раввина, юриста по образованию Якова Мазе, чье имя вошло во все еврейские энциклопедии. Савичи навсегда остались в моем представлении эталоном интеллигентности.
Тогда мы долго сидели с Овадием Герцовичем у его письменного стола и вели разговор о Даугавпилском гетто. Он вникал в мельчайшие подробности, связанные с моей судьбой, уточнял имена людей и даты недавних событий, детально расспрашивал о моем побеге, о том, как меня поймали и доставили в гестапо, а потом чудом выпустили оттуда, поверив, будто я отстал от поезда с беженцами. И все это Савич заносил в тетрадь, заполняя страницу за страницей. Сделанные им записи позднее легли в основу отдельной главы в "Черной книге" ("Рассказ Семы Шпунгина"). По окончании беседы Савич позвал из соседней комнаты племянника и попросил проводить меня к Эренбургу.
И вот минут через сорок мы в квартире Эренбурга на Горького, 8. Он приглашает меня в свой кабинет и указывает на мягкое кожаное кресло. А я смотрю на него во все глаза, не оглядываясь и не замечая вокруг предметов, столь запомнившихся мне по будущим посещениям: большой стол, заваленный бумагами и журналами, стеллажи с эренбурговскими книгами на разных языках, его портреты работы Пабло Пикассо и других выдающихся художников, знаменитая коллекция трубок… Я вижу тихого, чуть сутулого человека в мешковатом твидовом пиджаке и пытаюсь осознать невероятное. Ведь со мной рядом сам Эренбург, и при желании можно даже коснуться его… Голос Ильи Григорьевича выводит меня из замешательства. Коротко, суховато, по-деловому он задает всего два вопроса, причем неожиданных. Во-первых, желаю ли я остаться в Москве, и, во-вторых, намерен ли пойти учиться в школу. На то и другое, не задумываясь, отвечаю утвердительно. Больше ни о чем он не спрашивает, успев, как видно, уже созвониться с Савичем. И на прощание:
- Хочу Вам помочь. Наберитесь немного терпения. Как только выясню возможности, дам знать…
А через две-три недели бессменный секретарь Эренбурга Валентина Ароновна Мильман, обыскав Москву через своих знакомых и их знакомых, нашла семью, согласившуюся принять "мальчика из гетто". Софья Борисовна Лифшиц, муж которой погиб в ополчении, ее старенькая мать и дочь-студентка занимали две комнаты в коммунальной квартире на Тверском бульваре. Софья Борисовна преподавала на кафедре политэкономии в Институте иностранных языков. Это была женщина с властным характером и с добрым сердцем. В семье, приютившей меня, я чувствовал себя хорошо и не знал забот, хотя жили в некоторой тесноте и по карточкам. Я мог лишь догадываться, что Эренбург и Савич оказывают помощь, но мне об этом не говорили.
На первых порах у Эренбурга было со мной немало хлопот. По его просьбе генерал, возглавлявший ОСОАВИАХИМ, издал приказ о моем увольнении "по несовершеннолетию" с указанием, чтобы мне оставили выданное обмундирование. Вдобавок Эренбург прислал свою фронтовую шинель и еще кое-что из своей военной экипировки. Далее встал вопрос о прописке. В закрытой Москве, да еще во время войны, это было непросто. Опять все решил звонок Эренбурга, за которым последовало распоряжение начальника Управления милиции столицы…
Но оказалось, что у меня нет никаких документов, кроме справки об отчислении с курсов. Пришлось оформлять свидетельство о рождении "по восстановлению возраста" в ЗАГСе. На вопрос о моем имени я ответил "Семен", но вмешалась Софья Борисовна: "Нет, не Семен, а Сема - он еще маленький". Возражать было бесполезно. Так и записали. Можно себе представить, сколько потом понадобится усилий, чтобы изменить эту запись. Непредвиденный случай произошел и в отделении милиции, куда я явился для прописки. В отдельной комнате двое в штатском учинили мне допрос прямо с порога: "Какую разведывательную школу Вы кончали у немцев? Быстро назовите расположение и даты! Отвечайте!!". Сперва я опешил, а потом взорвался да так, что в конце концов чекисты стали меня успокаивать. Помню их слова напоследок: "Уж извините, у нас работа такая".
Учиться я пошел в заведение под названием "Городская очно-заочная школа". Пропустив три года, в обычной школе я был бы "переростком". Ко всему прочему я совсем не знал русской грамматики. Весь мой довоенный багаж в Латвии - это три класса на ашкеназском иврите и еще четвертый - на идиш. Тем не менее за один учебный год я одолел в Москве и пятый, и шестой классы.
Я встречался с Валентиной Ароновной Мильман, другими людьми из круга общения Эренбурга и Савича. Появились и новые знакомые. Нередко я посещал Еврейский антифашистский комитет на улице Кропоткина, где, случалось, разговаривал со Львом Квитко, Ициком Фефером, Перецем Маркишем. Однажды меня пригласил Василий Гроссман, чтобы написать обо мне корреспонденцию для зарубежных газет. Она была передана через Совинформбюро.
Я ненасытно читал книги, желая наверстать упущенное, и даже слагал стихи, о чем не стоило бы вспоминать, не будь у этого моего возрастного увлечения некоторых последствий. То, что у меня тогда получалось, стихами назвать можно с большой натяжкой. И все же подчас возникали строки, не ушедшие из памяти:

Я помню тот день с рассвета,
И вал, ограждающий гетто,
И палачей озверелость,
Как рядом прощались люди,
Как кто-то молил о чуде,
Как жить мне тогда хотелось…

Ума не приложу, как я осмелился показать свои "произведения" Эренбургу. Илья Григорьевич, просмотрев исписанные листки, только и сказал: "Есть удачные строки, но Вам предстоит много работать над собой". Тем более удивительно, что у него, как я мог в дальнейшем убедиться, сложилось впечатление, что мои "литературные" опыты не безнадежны. Позднее, уехав из Москвы, я так же самонадеянно послал свои сочинения Василию Гроссману. Он ответил откровенно: "…Стихи твои прочел, спасибо, что не поленился их прислать. В стихах есть удачные строки, но - много грехов, чувствуется недостаточное знание русского языка. Надо тебе побольше читать и строже относиться к каждому написанному слову. Если будешь писать записки о гетто, старайся писать точно и просто".
3-го марта 1945 года газета "Эйникайт" ("Единение"), издававшаяся на идиш Еврейским антифашистским комитетом, поместила статью с моим портретом под весьма "оригинальным" заголовком "СЕМА ШПУНГИН". Статья завершалась словами: "Солдаты Красной Армии! Вас благословляют дети, которых вы спасли из фашистского ада! Вас благословляют матери, сестры и братья!".
День Победы до поздней ночи я провел в ликующей толпе на Красной площади, которая освещалась прожекторами и россыпями разноцветных огней незабываемого салюта.
О статье в газете "Эйникайт" случайно узнали две сводные сестры моей мамы, которые еще до Первой мировой войны уехали в Петербург, вышли замуж и постоянно жили там, а в эту войну перенесли блокаду Ленинграда. Одна из сестер, тетя Нюта, поспешила в Москву, чтобы повидаться со мной. При встрече она обняла меня, расплакалась, а потом стала настойчиво уговаривать переехать в ее семью. Я согласился и спустя несколько месяцев - осенью 1945 года - покинул Москву.
В Ленинграде родственники приняли меня как сына. Но едва начав посещать школу, я серьезно заболел. У меня обнаружили открытую форму туберкулеза. Мне казалось, что это конец. Не только болезнь ввергла меня в отчаяние, но и необходимость бросить школу. Я сохранил письмо Савича, присланное в ответ на мое сообщение о случившемся. Это письмо было для меня большой поддержкой, а лестные слова о моих способностях скорее говорят о сердечности Савича и его добром отношении ко мне. Приведу лишь отдельные отрывки:
"Милый Сема, нельзя так отчаиваться… Вы спаслись, Вы нашли родных не для того, чтобы болезнь парализовала Вас… Вам ли не знать, что гибнут безвольные, не сопротивляющиеся. Найдите в себе мужество тех дней, когда Вы бродили по дорогам, спасая свою жизнь… Эренбург сказал мне, что на Нюрнбергском процессе один ленинградец, фамилии которого он не помнит, говорил ему про Вас и называл подающим надежды начинающим поэтом. Он прибавил, что Вы еще нетвердо знаете русский язык… Что делать, придется, может быть, пожертвовать год учебы. Зато подумайте, многие ли Вашем возрасте столько пережили и многие ли уже обратили на себя такое внимание своими способностями. Право же, одно стоит другого…".
Меня лечили и поставили на ноги в Туберкулезном институте на Лиговке, а потом еще долго приходилось терпеть неприятнейшую процедуру "поддувания" легкого. Летом 1946 года я возвратился на родину - в Даугавпилс, где климатические условия были более благоприятными для моего выздоровления. Здесь я жил в семье дяди Моисея, младшего брата моего папы. В начале войны он успел эвакуироваться и вернулся инвалидом, потеряв сына на фронте. Дядя был фотографом, дом его со студией уцелел, и потому он мог снова заниматься своим делом. А я окунулся в учебу, "перепрыгивая" через классы, которых в школе у нас было тогда 12. К тому же я стал активным участником городского литературного объединения. Мои корреспонденции, стихи и даже рецензии время от времени печатались в местной газете "Латгальская правда" и в рижской "Советской молодежи".
Связи с моими московскими покровителями не прекращались. Эренбург однажды прислал мне двухтомник Александра Блока, потом и свои романы "Падение Парижа" и "Буря". У Ильи Григорьевича, между прочим, был настолько неразборчивый почерк, что никто из моих знакомых по сей день не может расшифровать простую дарственную надпись: "Семе Шпунгину на добрую память - Илья Эренбург". Только подпись автора различима.
Через два года, т.е. в 1948 году, я уже учился в выпускном 12-м классе и готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Но как раз в это время возникли обстоятельства, выбившие меня из равновесия. Мой дядя настаивал на том, чтобы, закончив школу, я не думал ни о каком ВУЗе, а освоил ремесло фотографа и стал подмастерьем. В ответ на мое письмо по этому поводу Илья Эренбург откликнулся несколькими строчками, отпечатанными на машинке: "Дорогой Сеня, спасибо за письмо, советую не обращать внимания на домашние неурядицы и налечь на учебу, чтобы потом легче было бы попасть в высшее учебное заведение. Шлю сердечный привет…".
В том же духе сразу написала мне и Валентина Ароновна Мильман, секретарь Эренбурга: "Сема, голубчик… чувствую, что тебе сейчас трудно и даже очень. Советую тебе одно: всё, поскольку возможно, отложить в сторону и сосредоточить все силы и стремления на учебе. Вот надо, чтобы были все пятерки, - тогда дорога перед тобой открыта… А мы все, которые тебя любим и в тебя верим, постараемся сделать так, чтобы тебе было легче и интересней жить… Тебе ведь осталось так немного - соберись с силами и нервами и сделай все на "отлично"…
Весной следующего года я получил аттестат зрелости с серебряной медалью. Тогда это позволяло быть принятым в высшее учебное заведение без вступительных экзаменов. И я, конечно, поехал в Москву, преисполненный радужных надежд. Не раздумывая, пошел в Московский государственный университет имени М. Ломоносова сдавать документы на отделение журналистики филологического факультета. Но не тут-то было: в приемной комиссии, как только увидели пятую графу моего паспорта, сказали, что у меня нет никаких шансов на зачисление и отправили восвояси. Без всяких объяснений. Я не учел, какое это было время, не знал, что уже разгромили Еврейский антифашистский комитет, арестовали крупнейших еврейских писателей, зверски убили Михоэлса и что уже исподволь вынашивались другие зловещие планы.
Что было делать? Я обратился за советом к Эренбургу, предположив, что, может быть, стоит переориентироваться на Литературный институт имени Горького. Но Илья Григорьевич не мог ничего посоветовать в этой ситуации. Он, как и я, сомневался, но все же позвонил при мне поэту Е. Долматовскому с просьбой "подкорректировать" мои стихи, поскольку в институт надо было представить образцы творчества. Что уж греха таить, Евгений Аронович несколько часов поработал со мной у себя дома и "справился" с ролью придирчивого редактора. Дальнейших осложнений не было. Так я стал студентом ВУЗа, не связанного с моими прежними намерениями.
Я успешно сдал экзамены и зачеты за оба семестра, но когда кончился учебный год, случилось неожиданное. Всем, кто был принят на первый курс прямо со школьной скамьи, вернули документы… Правда, с обещанием согласованного перевода в другие ВУЗы. Дело в том, что в 1950 году планировалось преобразование Литинститута в Академию писателей.
Так начался новый виток моих приключений на подступах к высшему образованию. И в дальнейшем не обошлось без вмешательства Ильи Эренбурга, но прежде, чем рассказать об этом, необходимо изложить предшествующую почти детективную историю. На филфаке МГУ, как и в прошлом году, не стали со мной разговаривать. И тогда у меня возникла идея обратиться за содействием в Союз Советских Писателей СССР, при котором числился Литературный институт имени Горького. В приемной генерального секретаря ССП А. Фадеева сидел один импозантный посетитель - человек в очень темных очках и с тростью в руке. Вдруг он посмотрел на часы и, сказав секретарше, что вернется ровно через час, ушел. Поскольку его лицо показалось мне знакомым, я поинтересовался, кто же это был, и выяснил - Вилис Лацис…
Надо, подумал я, непременно попробовать воспользоваться нечаянно подвернувшейся встречей: мне было известно, что писатель занимает пост главы правительства Латвийской ССР. Дождавшись его возвращения и находясь рядом с ним в той же приемной, я с его позволения рассказал о своей проблеме. Лацис был в хорошем расположении духа.
- Что ж, я понимаю ситуацию, - сказал он. - Но раз Вы из Латвии, не будем жалеть бумаги! Пойдите в Постоянное представительство Совмина республики на улице Чаплыгина и попросите от моего имени постпреда Паэглэ написать ходатайство в Московский университет. Я ему тоже скажу об этом. А если ходатайство не поможет, сообщите мне в Ригу. Что-нибудь придумаем.
Официальную бумагу с печатью я отнес на факультет, где ее рассмотрели и… отклонили. Глухая стена! Я написал, как было условлено, письмо в Ригу на имя Лациса, не очень-то, правда, надеясь, что секретариат его передаст ему лично. Но дней через десять, 18 июля 1950 года, вдруг получаю правительственную телеграмму из нескольких слов: "ПИСЬМО КАФТАНОВУ ВЫСЛАНО ЗАМПРЕД СОВМИНА ЛАТВИИ ОСТРОВ". Вскоре я узнаю содержание "депеши", адресованной министру высшего и среднего специального образования СССР. Правительство республики, оказывается, официально просит зачислить меня переводом на второй курс отделения журналистики филфака МГУ в счет брони Совмина Латвийской ССР! Это означало, что Московский университет не сможет отказать…
Так и произошло. Меня приняли беспрекословно и даже выписали студенческий билет! Но, увы, я слишком рано обрадовался. "Детективная" история продолжалась. Когда осенью начались занятия, моего имени не оказалось в списке студентов отделения журналистики. Я обнаружил его совсем в другом месте - на романо-германском отделении. В деканате сказали: "Такое решение принято…" И вот я сижу на семинаре, почти ничего не понимая со своим школьным немецким, - настолько далеко продвинулись тут за год в изучении языка.
…Эренбург попросил меня прийти в назначенное время в его депутатскую приемную. Подумав над тем, что я ему рассказал, он решил связаться с одним из главных распорядителей на факультете - заместителем декана Зозулей. "Только давайте это обставим посолиднее, - сказал Илья Григорьевич, - позвоните ему, будто Вы мой секретарь, и сообщите, что соединяете со мной". Набираю номер: "Михаил Никитович? Минуточку… С Вами сейчас будет говорить Илья Эренбург" - и, услышав торопливое "да-да, я жду…", - передаю трубку. Отвечая по ходу разговора на задаваемые вопросы, Зозуля юлил и утверждал, что мое зачисление зависело не от него, а от Антропова, заведующего отделением журналистики, и советовал обратиться именно к нему. Но когда затем Эренбург перезвонил Антропову, тот заявил, что возражение исходило от… Зозули. Игра в кошки-мышки.
В этот же день я поспешил к Антропову. Он не стал ничего объяснять, а лишь молча достал мое дело и показал находившееся там письмо Совета министров Латвийской ССР. На нем красовалась размашистая резолюция: "Латвия в этом году не имеет в МГУ брони, но если бы даже была, то у Шпунгина на нее нет права, так как он не является представителем коренной национальности". Написал это секретарь парторганизации факультета Ухалов, он же секретарь приемной комиссии.
И вот новая встреча с Эренбургом - у него дома. "Давайте оценим обстановку, - рассуждает Илья Григорьевич. - Вас приняли на одно отделение, произвольно перебросили на другое, а значит, скорее всего, Вас вообще собираются исключить. Надо сейчас закрепить ваше положение. Это главное. Но, по-моему, все-таки лучше Вам остаться на романо-германском отделении…" Заметив мою растерянность, Эренбург произносит: "Не нужно печальных глаз, молодой человек", - и начинает меня убеждать, что следует на всякий случай "иметь какую-нибудь профессию за душой", что она не помешает, а, наоборот, поможет в газетной работе, если это станет осознанным выбором в жизни. Он приводит в пример Чехова, Гроссмана, других писателей и известных журналистов. А я киваю головой, не смея перечить.
Затем Илья Григорьевич пригласил стенографистку и, расхаживая по комнате, продиктовал письмо Зозуле. Я получил его в отпечатанном виде на бланке депутата Верховного Совета СССР. Выразив свое "чрезвычайное удивление" по поводу резолюции, ущемляющей права студента Шпунгина, "поскольку он не латыш", Эренбург писал: "Я позволю себе… просить Вас проверить обоснованность этих мотивировок. Я обращаюсь к Вам в данном случае как депутат Верховного Совета СССР от Латвийской ССР". И далее: "Шпунгин, как Вы знаете, зачислен в студенты приказом ректора университета за №299-у. Я считаю поэтому, что он имеет полное право приступить к занятиям… После разговора с Вами я лично посоветовал ему пойти на романо-германское отделение. Мне удалось его в этом убедить, и я надеюсь после разговора с Вами, что никаких препятствий больше не возникнет".
Войдя в кабинет Зозули, я вспоминаю "непонятный" семинар по немецкому языку и чувствую, что не могу заставить себя примириться с романо-германским отделением… Сомневаясь, отдать ли письмо Эренбурга по назначению, я все же показываю его заместителю декана, не выпуская из рук. Он видит депутатский бланк, читает на нем свое имя, тянется за письмом, и в эту минуту я… кладу его себе в карман. Зозуля - в полном недоумении, а я ухожу…
Не желая упустить последний шанс, я с трудом добился приема у ректора МГУ. И рассказал ему про то, как сначала меня приняли на второй курс отделения журналистики, а затем беспричинно и без моего ведома убрали оттуда и перевели…
- Позвольте, но Вас оставили в университете? - не разобрав, что к чему, спросил академик А. Несмеянов.
- Да, оставили, но на другом отделении…
- Как это так - приняли на одно, а оставили на другом?… Куда, собственно, Вас зачислили, на какое отделение?
- Журналистики…
- Так в чем же дело? Идите туда, коли Вас приняли, кто Вам мешает?.. - говорит Несмеянов, еще не совсем, видимо, понимая происходящее.
Действительно, кто мне мешает?! После состоявшегося странного диалога я снова посещаю Зозулю и передаю ему со смиренным видом слова Несмеянова о том, что могу оставаться на отделении, куда меня приняли, и никто, мол, не мешает этому… "Ректор в самом деле так сказал? - недоверчиво переспросил Зозуля. - Ну…если он разрешил, так оставайтесь…" Вот и все. Больше на эту тему разговоров никогда не возникало. Со временем отделение журналистики было преобразовано в самостоятельный факультет, и я закончил его беспрепятственно. Остается добавить, что диплом с отличием вручил мне председатель государственной экзаменационной комиссии Ухалов. Тот самый, которого не устраивало, что я не латыш…
Как видно из моего рассказа, я не послушался совета Эренбурга. Хорошо ли, плохо ли, так получилось. Однако его письмо, увиденное, но не прочитанное Зозулей, все же произвело должный эффект и несомненно сыграло свою роль в прорыве глухой стены университетских "идеологов". Конечно, мне повезло, что Эренбург совершенно случайно оказался депутатом Верховного Совета СССР от Латвии, более того, от города Даугавпилса, откуда я родом. Но не менее удивительно и другое совпадение: на прием к ректору мне удалось попасть лишь потому, что он был депутатом Верховного Совета СССР как раз от того района Москвы, где я был прописан…
После университета я работал три года в Смоленске, а все остальное время - в Латвии, в Риге, где "дорос" до заслуженного журналиста республики. Бывая в Москве, я не упускал возможности наведаться к Эренбургу, хотя бы взглянуть на него, пообщаться накоротке. Не помню случая, чтобы он когда-либо не принял меня, сославшись на занятость или другие причины.
Однажды, было это в первой половине шестидесятых, Эренбург рассказал мне, с какими сложностями он сталкивается в издании своего девятитомного собрания сочинений. Редакторы, у кого нос по ветру, норовят пригладить любые сомнительные, по их мнению, места; иногда доходит до курьезов. Например, в выражении "еврейский мальчик" требуют убрать первое слово, оставив только второе. Но, главное, по непонятным соображениям задерживается выпуск издания. Если первый том был подписан к печати в 1962 году, то второй - лишь через полтора года. Я, сказал Илья Григорьевич, уже отреагировал на это безобразие - предупредил издательство о своей готовности расторгнуть договор. Впрочем, добавил он улыбнувшись, все понимают, что это невозможно. Потому что подписка на собрание с объявленным тиражом в 200 тысяч экземпляров давно закончена.
Другой раз зашла речь о взаимоотношениях Эренбурга и Шолохова, о которых я уже был наслышан. Удовлетворяя мое любопытство, Илья Григорьевич не стал подбирать слова для характеристики "живого классика". Пожалуй, самые мягкие из них - "антисемит", "пьяница". Эренбург вспомнил, как в 1961 году, накануне его семидесятилетия, ему в панике позвонил директор Центрального дома литераторов и сообщил о том, что Шолохов изъявил желание присутствовать на юбилее, - "директор хорошо знал, что если там будет Шолохов, то не будет меня…" Назревавший скандал едва удалось предотвратить. Иногда, находясь в подпитии, Шолохов неузнаваемо менялся и милейшим голосом вещал по телефону: "Илья, дружище, ну чего нам делить, ведь у нас с тобой всего лишь литературные расхождения!…"
Далее я услышал подробности происшествия на совещании у Хрущева, созвавшего видных писателей страны.
- Вдруг встает Шолохов и начинает нести чушь об одном из моих ранних романов "В проточном переулке". Его выступление сводится к тому, что в этом романе одни только евреи изображены ярко, выпукло, а русские люди намеренно показаны плоскими и безликими. Поэт Александр Безыменский, не выдержав, попытался выразить протест против антисемитских высказываний в здании ЦК партии, но Хрущев грубо одернул его. Тогда я поднялся и, заявив, что не намерен сидеть за одним столом с фашистом, демонстративно покинул совещание…
- И то, что Вы сказали, услышал хоть кто-нибудь? - спросил я, не скрывая удивления.
- Ну как же, на совещании было человек тридцать, даже больше…
…Почти через тридцать лет после смерти Эренбурга его дочь Ирина Ильинична активно участвовала в подготовке наиболее полного варианта "Черной книги". По ее просьбе я послал ей вырезки публикаций, которые ее интересовали. Вскоре на мой рижский адрес пришла из Москвы посылка с тремя томами великолепно изданных мемуаров Ильи Эренбурга. На первом из них - надпись: "Дорогому Семе с благодарностью и на память о моем отце и Савиче. Июнь 96 г. Ир. Эренбург". Тома эти заняли достойное место в моей "эренбургиаде".


______________

Долгое возвращение доктора Мироновой


Захар ГЕЛЬМАН, Ришон ле-Цион

Тетю Капу я не забуду никогда в жизни. Она родилась в Брестской области, в белорусском селе, рядом с еврейским местечком. Ее судьба была жуткой и нелепой одновременно, потому что неоднозначным было время, в котором прошла жизнь ее поколения.

Когда она увидела на операционном столе маршала Василия Блюхера, то поняла, что с этой секунды за ее жизнь нельзя дать и ломаного гроша.
И все-таки она выжила. Мне было одиннадцать лет, когда мой приятель Владик Иоффе, с которым мы жили в соседних домах на 6-ой Парковой улице окраинного московского района Измайлово, повел меня к тете Капе на пироги. Тогда дети по имени и отчеству называли почти исключительно воспитательниц в детских садах и учителей в школах, а большинство взрослых проходило как "дяди и тети" вне всякой связи с родственным статусом. Вот и тетя Капа не приходилась Владику родной тетей, но и чужой не была…
Народная мудрость совершенно безапелляционна. Пословицы всегда верны, а от поговорок веет лукавством, хотя они подобны вещим снам - часто сбываются. По ним можно учиться жить, как по стабильным учебникам… Сколько раз убеждался - сапожник ходит без сапог, шапочник без шапки, а у блестящих учителей - нерадивые дети.
У тети Капы пироги получились как у заправского пекаря, хотя по профессии она была глазным врачом. В точном соответствии с поговоркой у нее было неважное зрение. Я слышал, как она рассказывала отцу Владика Михаилу Аркадьевичу, что почти потеряла зрение в печально знаменитом УхтпечЛАГе, когда ее и еще нескольких женщин за какой-то проступок заставили перетаскивать тяжелые бревна.
Тетя Капа была своим человеком в семье Владика. Его отец обращался к ней на "ты", хотя заметно было, что Нина Сергеевна, мать Владика, в присутствии тети Капы тушуется, испытывая какую-то неловкость. Я не знал всех перипетий семьи Иоффе, но меня более всего тогда поразило, что девичья фамилия Нины Сергеевны тоже была Иоффе. Однофамильцы вообще редко женятся друг на друге. Ну, ладно бы Ивановы, Петровы, Сидоровы создали брачный союз… Или, на худой конец, Кацы или Рабиновичи… А тут не самая распространенная еврейская фамилия Иоффе. Хотя что в этой жизни не случается!
Родственником Нины Сергеевны был весьма известный в свое время ученый и философ Абрам Моисеевич Иоффе (1881- 1963), который вошел в историю под псевдонимом Деборин. Сообразно ранжиру тех лет, он считался крупным обществоведом. Его перу принадлежат труды, выдержанные в твердокаменном духе, одновременно он не чурался прикладывать руку к статьям, несколько фрондирующим по отношению к официальной советской идеологии, - ему это позволялось. (Разумеется, до известной степени, известно, что философ Деборин не раз становился объектом разносов и проработок).
Вероятно, Деборин был близким родственником этой семьи, ибо даже Владик был наслышан о "революционном прошлом дяди Абрама". На самом деле - об этом я прочитал позже - Деборин относился к числу многочисленных "политических перевертышей", которых породил октябрьский переворот 1917 года, в одночасье названный "великой революцией". А.М. Деборин - бывший меньшевик, затем троцкист и, наконец, ярый борец с троцкизмом, а заодно и с "религиозным мракобесием". Владик, пожалуй, был первым, кто разъяснил мне понятие "атеизм", но только для того, чтобы заявить, что его "дядя Абрам - самый главный атеист в Советском Союзе".
Деборина я видел единственный раз в жизни, но успел даже поговорить с ним. Вернее, не поговорить, а задать вопрос и получить ответ. Однажды, придя к Владику домой, я застал всю семью в сборе, тетю Капу и еще одного человека, наружностью напоминавшего мне отрицательных персонажей советских фильмов на революционную тематику. Это и был "дядя Абрам".
У Деборина был пронзительный взгляд. Сегодня, вспоминая свое впечатление от внешности Деборина, я бы непременно использовал словесный штамп: интеллигентностью дышало его лицо…
Не думаю, что тогда я чувствовал "историчность момента". Но случаем все-таки воспользовался и задал Деборину "вопрос на засыпку". Можно ли доказать существование Бога? Ответ меня не очень интересовал, но я был уверен, что таким вопросом я демонстрирую окружающим глубину своего мышления. Меня обязательно должны похвалить, и родители Владика с восхищением будут передавать моим родителям (они, естественно, были знакомы друг с другом) содержание моей беседы с Дебориным, который, к слову сказать, был действительным членом АН СССР с 1929 года.
Но Деборин, несмотря на все свои регалии, не читал чужих мыслей. Он просто ответил на заданный вопрос. Мгновенно и кратко. Даже очень кратко. Посмотрев почему-то на тетю Капу, а не на меня, он сказал: "Читайте "Происхождение видов" Дарвина. Там все сказано". Несомненно, Деборин посчитал вопрос исчерпанным, а я испытал разочарование. Беседы не получилось. Обращение на "вы" со стороны академика, ко мне, мальчишке усугубило мое смущение и растерянность. Я не мог ни поблагодарить за ответ, ни задать какой-то другой вопрос.
Тетя Капа, добрая душа, почувствовав неловкость ситуации, пришла мне на помощь. Она не обладала академическими знаниями, но ответила на мой вопрос, обращенный к Деборину, так: "Бог есть для тех, кто в него верит. Это не требует доказательств". Как раз в этот момент Деборин пил чай. Он в очередной раз поднес чашку ко рту, немного отпил, кивнул головой как бы в знак согласия, но опять-таки ничего не сказал. Вместо него мысль тети Капы продолжил отец Владика. Взглянув очень внимательно на тетю Капу, он медленно произнес: "И наоборот, настоящих безбожников ни в чем убедить нельзя".
Родители Владика разочаровали меня. От них мои родители ничего не узнали о "глубокомысленном вопросе", заданном мной академику. А вот тетя Капа опять же не подкачала. В состоявшемся вскоре разговоре с моим отцом она назвала меня "а клигер ингале". Даже я знал, что в переводе с идиш это означает "умный мальчик".
Тетя Капа не была еврейкой. С детства она говорила не только по-русски и по-белорусски, но и на идиш. Уже после ее смерти Владик рассказывал мне, что родители тети Капы считались людьми "состоятельными". Может быть, ее отец был даже помещиком. Тете Капе дали неплохое образование. Тем не менее, романтика революции захватила ее юную душу. Она сбежала на фронт с каким-то красным командиром и успела выйти за него замуж. Этот командир приходился родственником легендарному командарму 2-й Конной армии Филиппу Кузьмичу Миронову (1872-1921). Судьба Миронова трагична. В 1921 году он был арестован и убит во дворе тюрьмы. Некоторые историки считают, что к гибели Ф.К. Миронова приложил руку Л.Д. Троцкий. Что произошло в действительности, сказать трудно. Эта история и в самом деле покрыта мраком. Но первый муж тети Капы погиб вскоре после того, как Троцкий был выслан за пределы Советского Союза. Случайно ли совпали по времени эти события, сегодня не скажет уже никто…
Ну, и что? Даже если между этими событиями прослеживалась какая-то связь, меня бы такой расклад совсем не удивил. Но я был просто потрясен, когда узнал, что вторым мужем тети Капы был ни кто иной, как Михаил Аркадьевич, отец Владика. Понятное дело, тогда он его отцом еще не был.
Михаил Аркадьевич и тетя Капа (а говоря официальным языком, Капитолина Григорьевна Миронова) познакомились в начале 30-х годов, когда ее, врача-офтальмолога, перевели работать в санчасть одного из крупнейших заводов "Динамо", раскинувшего свои корпуса рядом с нынешней станцией метро "Автозаводская". Поженились они только года через два, когда получили комнату (по-тогдашнему - жилплощадь) в районе Кожуховских улиц.
У отца Владика это был первый брак, хотя в ту пору ему перевалило уже за тридцать. Если верить документам, оставшимся после смерти тети Капы, которые разбирал Владик, по возрасту она на пару годков даже старше его отца была… Фамилию первого мужа тетя Капа не сменила. Почему? Владик не знает. Предполагает, что так захотел его отец. Опять-таки - почему?
Однако не в фамилии суть, а в том, что семейная жизнь Капитолины Григорьевны и Михаила Аркадьевича длилась менее двух лет. И не смерть-разлучница вмешалась в их жизнь, а люди, возомнившие себя вершителями человеческих судеб. Но они не вершили, а ломали людские жизни.
…Однажды осенним вечером того страшного года жизнь тети Капы треснула и надломилась. Потом она говорила, что в такие моменты останавливается не жизнь, а время. Это подобно клинической смерти - без последствий не остается. Остановка жизненного времени отличается от клинической (в медицинском смысле) смерти нестерпимой душевной мукой. Часто люди и в самом деле стерпеть эту муку не в состоянии. Тогда время останавливается навсегда. Это - смерть.
…Своих детей Бог тете Капе не дал, но во Владике она души не чаяла. И он, когда старше стал, принял на себя немалую долю ответственности за ее жизнь. Фактически он опекал тетю Капу до конца ее дней. Неудивительно, что именно его она сделала своим духовным наперсником, пересказывая ему свою жизнь день за днем. Особенно подробно Владик знал ту половину жизни тети Капы, которую и жизнью-то назвать нельзя.
…В те годы, именуемые "ягодовщиной" и "ежовщиной", даже несомненные храбрецы страшились ночных звонков в дверь, звонков незваных гостей. В квартиру Капитолины Григорьевны и Михаила Аркадьевича не позвонили, а постучали. Не настырно. Скорее робко. И не ночью, а вечером.
Вошли двое военных. Вели себя очень культурно. Поначалу даже заметно тушевались. Извинились за беспокойство. Представились - органы. Они самые. Милые и родные. Но ничего страшного, разумеется. Никто никого арестовывать не собирается. Только убедительная просьба. Ну, очень убедительная - надо осмотреть больного. Срочно. У него там что-то с глазами. Вероятно, придется делать операцию. Сказали: "Машина ждет у подъезда".
Тетя Капа, конечно же, долго ждать себя не заставила. Надо - так надо. Врачебный и гражданский долг блюла.
Вышла Капитолина Григорьевна с теми чекистами, и… вновь войти в свой дом ей уже не привелось. Через 18 лет вернулась в Москву, но в уже другой дом и на другой улице. Да разве в этом суть дела? Главное - между этими "вышла - вошла" пролегла целая жизнь. Более чем жизнь - эпоха! А то и несколько эпох.
Не забудем, что Капитолина Григорьевна - врач-офтальмолог, и что чекисты, извинившиеся за нежданный визит, просили "посмотреть больного". И верно, привезли тетю Капу в больничную тюрьму НКВД. Понятное дело, она ничего предвидеть не могла. Только удивилась очень: почему такому серьезному учреждению понадобилась именно ее помощь? Ведь непримечательный она совсем хирург… Рядовой. Невдомек тогда было тете Капе, что те серьезные тюремные врачи, о которых она подумала, оказались ненароком "врагами трудового народа", разоблачены были зоркими чекистами и подсели к своим бывшим пациентам. А то и хуже - жизни лишились.
Конечно, сегодня нам нетрудно демонстрировать свою эрудицию. В те же страшные годы многие совершенно растерялись от непонимания происходящего. Капитолина Григорьевна тоже не сразу поняла, что в те годы капкан захлопывался за всеми, кто в него попадал. Практически без исключений. Такова закономерность "Большого террора". В противном случае он именовался бы иначе. Спустя годы, пройдя через мясорубку сталинских лагерей, Капитолина Григорьевна скажет Владику: "И все-таки самый сильный страх я испытала, оказавшись в тюремной больнице…".
…Ее почти сразу повели в операционную. Велели готовиться к операции - халат надели, гигиену навели. И - к столу. А она к столу операционному шаг сделала и остановилась, как вкопанная. Рассказывала, что в обморок чуть не упала, хотя врачом уже была опытным. Спасибо, сестрички подхватили.
Да как тут не упасть - лежит на столе не кто-нибудь, а маршал Блюхер. Его фотографии тогда во всех газетах мелькали, портреты на торжествах перед трибунами носили. Да не просто лежит, по лицу видно: бит - перебит командующий Дальневосточной армией. А глаз один так повредили, что непонятно, с чего операцию начинать.
Но взяла себя в руки доктор Миронова. Сделала операцию. И неплохо сделала. Даже спасибо сказали. Отвели отдохнуть в отдельную комнату. Но охрану у дверей поставили. А когда засобиралась Капитолина Григорьевна домой - извинились (ей всю дорогу вежливые попадались) и попросили немного подождать. Ждать пришлось и в самом деле недолго. Вскоре ее пригласили в машину и повезли. Не домой, конечно. А в другое место. По дороге так и сказали: везём, мол, вас в другое место.
По "другим местам" тетя Капа отмотала восемнадцать годков. Приговора не было никакого. "Другие места" - это пересыльные пункты. Впрочем, срок она вычислила потом, а тогда срока не было, судей она в глаза не видела. Срок мотала "без права переписки". Михаил Аркадьевич, тогдашний муж тети Капы, сразу же спохватился - жены нет и нет. Все мыслимые и немыслимые пороги пообивал. Войну прошел, новый круг канцелярских хождений начал. Но человек, как сквозь землю провалился - ничего путного узнать не удалось. Вроде и не шпионка его жена, но скрытый враг, перерожденец, а потому женой ему быть не может. И вообще - так надо во имя победы мировой революции. Поняли? Тогда без глупостей. Ходить туда-сюда и мозолить людям глаза нужды никакой нет. Глупостей Михаилу Аркадьевичу делать не пришлось, отправили его в длительную командировку на Дальний Восток. Спасибо, не посадили…
А жизнь свое брала, и там, на Дальнем Востоке, женился человек. Потом все-таки назад в Москву перебрался.
Представляете? Живет себе человек в Москве с новой семьей. Сын у него родился, с женой ладит - всё как полагается. Война потихоньку стала пеленой затягиваться, и годы те страшные, довоенные, - тоже… А тут откуда ни возьмись к нему является жена, не то бывшая, не то ещё одна настоящая. Фантасмагория бытия, да и только… Что, спрашивается, делать человеку? С теперешней женой разводиться, а с прежней вновь сходиться? Но ведь к Нине Семеновне он сердцем прикипел за эти годы. А как быть с сыном, Владиком?
Капитолина Григорьевна вернулась как бы из мира теней. Обычно оттуда не возвращаются. Она никогда не станет чужой для семьи Михаила Иоффе, но и женой для него тоже уже никогда не будет. Начать жизнь сначала у нее не было ни времени, ни сил. Поэтому остаток жизни она решила провести рядом с семьей человека, который когда-то был ее мужем.
Жуткая винтично-гаечная сталинская система уподобила жизнь тети Капы именно винтику или гайке. Ведь винтики и гаечки иногда теряются, а потом находятся. Иной раз - через годы. А зачем они нам через годы? К тому же сильно поржавевшие. Мы ведь другими воспользовались - такова логика жизни…
…Тетя Капа умерла на исходе зимы. Диагноз она поставила себе сама. И даже указала дату своей смерти. Ошиблась всего на один день.
Не дожила. Весь свой нехитрый скарб, какие-то деньжата она завещала Владику. Еще она оставила завещание. Она просила свой труп сжечь, а урну с прахом захоронить на кладбище Пермской области, где она провела последние годы своей неволи. Урну с прахом в Сибирь повезли Михаил Аркадьевич и Владик.
Свою первую жену Михаил Аркадьевич пережил только на пять лет. Вскоре умерла и Нина Семеновна. Несомненно, если бы эти заметки писал Владик, о тете Капе он вспомнил бы больше. Но Владислав Михайлович Иоффе, бизнесмен средней руки эпохи перестройки, погиб в нелепой автокатастрофе за один день до путча ГКЧП в августе 1991 года.
В память о нем, о его семье и тете Капе я решился опубликовать эти заметки.

Вернуться на главную страницу


ДИНАСТИЯ БЛЕХАРОВИЧ:
КОРНИ И КРОНА

Михаил РИНСКИЙ, Тель-Авив

Династию можно представить в виде генеалогического древа. Мощным корнем его был Шауль Блехарович - кантор, дирижёр, композитор, педагог.
Два тесно сросшихся ствола: его дочь Ализа Блехарович-Гольдберг, дирижёр-хормейстер, певица, исполнительница произведений на идиш и иврите, русском, литовском, английском; педагог; и сын Миша Блехарович, композитор, дирижёр оркестра, музыкальный руководитель театров и ансамбля, аранжировщик еврейской народной музыки, воспитатель сыновей-музыкантов.
Крона дерева - сыновья Миши, Таль и Шахар, крона уже сформировавшаяся, разрастающаяся ввысь и вширь.
Такая вот семейная музыкальность и музыкальная семейственность…
В этом году - знаменательная дата: юбилей уникального Еврейского ансамбля, созданного отцом полвека назад и руководимого сыном по сей.

КАНТОР, ДИРИЖЁР, ПЕДАГОГ, КОМПОЗИТОР

Ребе Блехарович, учитель в хедере, музыкально одарённый человек, не просто передал свои способности детям, но позаботился об их музыкальном образовании: три его сына стали канторами. Один из них уехал в Аргентину, там пел в синагоге. Другой, Шауль Блехарович, пел в синагоге Каунаса и там же руководил хором. Голос у него был сильный: когда он пел в дружеском застолье, от него отодвигали хрусталь - боялись за дрожавшую на столах посуду.
Сын 20-го века, рождённый в 1902 году, свидетель погромов, революций, возрождения Литовского государства, Шауль Блехарович не мог и не хотел ограничивать себя рамками религиозного образа жизни. Он стал преподавать музыку в Каунасской гимназии. Одной из его учениц была в будущем прославленная еврейская певица Нехаме Лифшицайте. Шауль создал и возглавил знаменитый хор имени Ю. Энгеля. Одной из солисток хора была очаровательная Софья, ставшая спутницей жизни и матерью трёх его детей. Две дочери родились ещё в предвоенной Литве. После ввода в Литву Красной армии и создания Литовской ССР Шауль Блехарович руководил военным ансамблем Дома Красной армии в Каунасе. Всё это время он одновременно преподавал музыку.
Нападение фашистской Германии на Советский Союз вынудило Блехаровичей эвакуироваться на Восток. Вместе с семьями офицеров они оказались в Горьком, откуда вскоре их отправили в Ташкент, а затем Шауль был направлен на 1-й Украинский фронт, где возглавил военный ансамбль.

Шауль Блехарович

После освобождения Киева Шауля оставили работать в городе, и в 1944-м к нему приехала Софья с дочерьми. Как раз ко Дню Победы семья сделала себе подарок: 6-го мая 1945 года родился сынишка, Миша Блехарович. Шауль и в Киеве продолжал работать в военном ансамбле. Но семью тянуло в Литву.

ВИЛЬНЮС: ДЕРЕВО ПИТАЮТ КОРНИ

По возвращении в Литву в 1947 году Шаулю Блехаровичу предложили возглавить вильнюсский ансамбль Дома офицеров. Одновременно он вёл преподавательскую работу. Ализа поступила в музыкальное училище, а затем, в 1953-м, в консерваторию на дирижёрско-хоровое отделение, но занималась и вокалом: у неё сформировалось замечательное сопрано. Без преувеличения, и Ализа, и, возможно, музыкальное искусство немало потеряли из-за того, что излишняя скромность и занятия хоровой музыкой отвлекли её от истинного её призвания - вокала.
А между тем Шауль Блехарович всё чаще возвращался мыслями к своим народным еврейским мотивам, ко времени своей молодости, к родному языку. И как только представилась возможность, он ею воспользовался: в 1956 году был создан Еврейский ансамбль песни и танца. Ализа стала солисткой хора этого ансамбля. В 1957 году, окончив консерваторию, она стала преподавать в музыкальной школе в Вильнюсе.
Подрастал и её талантливый брат Миша. С шести лет начал он заниматься на фортепиано, а уже в 13 лет, когда концертмейстер хора еврейского ансамбля ушла в декрет, он занял эту должность. В 1961 году Миша окончил школу, а через два года - музыкальное училище, и уже в 1965 году, в 20-летнем возрасте, возглавил оркестр того же еврейского ансамбля, одним из руководителей которого был отец. В том же году и Ализа стала дирижёром хора этого ансамбля.
В короткий срок Вильнюсский еврейский ансамбль, первый на территории Советского Союза столь многочисленный - 180 человек! - и столь масштабный, завоевал авторитет и приобрёл известность и признание музыкальной общественности страны. Более того, он обрёл статус народного театра, поставив масштабный и динамичный спектакль "Фрейлэхс", в котором Ализа в роли невесты открылась новой творческой стороной драматической актрисы. Вот как в то время рецензировал писатель Авраам Белов гастроли ансамбля в Ленинграде: "Большой музыкальностью и многогранностью дарования порадовала Ализа Блехарович - дирижёр-хормейстер с волевым, выразительным жестом, обаятельная эстрадная певица и драматическая актриса. Её брат показал себя отличным аккомпаниатором…".
Спектакль "Фрейлэхс" был возобновлён режиссёром Л.Э. Лурье по прежней постановке Соломона Михоэлса. Естественно, в то время еврейский ансамбль не мог ограничиться только еврейской музыкой и языком идиш, но делал всё возможное, чтобы приблизить тематику ансамбля к народным темам и включать произведения еврейских, в том числе и израильских авторов. В репертуаре был реквием, посвящённый 20-летию восстания в Варшавском гетто и исполнявшийся на русском, литовском и идиш. Исполнялась песня И.-Л. Переца "Все люди - братья" и народные песни. Ну, и, конечно, "Танец дружбы народов". Ансамбль много гастролировал по Прибалтике и другим регионам Союза.

О самоотдаче Ализы в те годы говорит такой случай. По пути в Ленинград она простудилась и выступала с температурой: днём лечилась, а вечерами выходила на сцену, дирижируя, солируя, играя ведущую роль во "Фрейлэхсе".
В Ригу Ализа ездила на гастроли после рождения сына, будучи ещё кормящей мамой. Режиссёр не хотел никого другого назначать на роль невесты. Несмотря на протесты мужа и свекрови, Ализе пришлось поехать в сопровождении мамы - "бабушки Сони" с сыном Романом и коляской. Артисты ансамбля шутили: "Чей это ребёнок? - Ребёнок невесты!".
Самоотверженности и энергии в работе совсем не соответствует личная скромность Ализы, явно отрицательно влияющая на её известность и востребованность музыкальной общественностью и там тогда, и ныне в нашей стране - при её исключительных качествах талантливой певицы с прекрасным сопрано, его диапазоном, с её драматическим талантом, не говоря уже о обаятельной внешности.

Ализа Блехарович

Недаром отец часто упрекал Ализу, справедливо считая, что она достойна более высоких ступеней на музыкальных пьедесталах.
Отец имел полное право на упрёки: сам он отличался большой работоспособностью в сочетании с общительностью и умением добиваться своего. Недаром же он создал такой уникальный еврейский ансамбль в сложных условиях советской действительности. Те же качества унаследовал и сын: в 1963 году, окончив музыкальное училище, Миша поступил в консерваторию по классу фортепиано и одновременно возглавил оркестр в еврейском ансамбле. А в 1964-м был призван в армию. Но, служа в ней до 1967-го (он служил в военном оркестре), продолжал дирижировать в оркестре Еврейского ансамбля и учиться в консерватории. Окончив фортепианное отделение консерватории, Миша продолжил учёбу на композиторском. При поступлении на это отделение он представил комиссии свои песни на идиш - их исполнил солист Еврейского ансамбля Ури Абрамович, дружбу и сотрудничество с которым Ализа и Миша продолжают и по сей день.
К этому времени у ансамбля был обширный и разнообразный репертуар: еврейские народные песни, песни отца - Шауля Блехаровича, Мордехая Гебиртига, Ицика Мангера, Аврома Гольфадена, не говоря уже о "Фрейлэхсе", литовских, русских и советских песнях и композициях.
В период работы с ансамблем Шауль Блехарович написал лучшие свои произведения, основная тема которых - человек и война. Именно на эту тему отбирал он тексты для своей музыки. Например, "Фалт а штерн" - "Падает звезда" - в форме аллегории напоминает о Катастрофе еврейского народа: падает звезда - загорается сад. Музыка как нельзя лучше соответствует тексту еврейского поэта Йосла Бухбиндера. Подобные произведения Шауля составляют тематический цикл.
Для Блехаровича-старшего вильнюсский период жизни и творчества был апофеозом. Именно там и тогда был создан получивший мировую славу Еврейский народный ансамбль, и именно в тот период от его мощного корня выросли, обрели силу и стали совершенно самостоятельными, но сплетёнными общим корнем два ствола его генеалогического древа: дочь Ализа и сын Миша.

ЦЕЛЫМ САДОМ - НА РОДНУЮ ПОЧВУ

В 1971 году в коллективе ансамбля, к тому времени сплочённом постоянным общением на родном языке и воодушевленном победами на Ближнем Востоке, общее возмущение советской антиизраильской, антисионистской пропагандой вылилось в своеобразную забастовку. За исключением немногих, основной коллектив перестал посещать репетиции. И хотя власти призывали к продолжению работы, большинство участников ансамбля подали документы на выезд в Израиль. Понимая, какой резонанс может вызвать отказ в этом случае, власти активно не препятствовали отъезду, за исключением некоторых, имевших допуск к "секретам" и тому подобные "осложняющие факторы".
И в 1972 году большинство участников ансамбля собрались уже в Израиле и фактически возобновили работу, дав ансамблю название "Анахну кан" (на иврите), "Мир зайнен до" - на идиш, "Мы - здесь" - на русском языке. Опубликовали объявление в газете, чтобы собрать всех бывших и пополнить ансамбль теми, кто участвовал в других еврейских коллективах Прибалтики, Молдавии, других республик. Репетировали в "Бейт-Лесин", "Бейт ха-ноар" в Тель-Авиве.
Первые полгода вообще не получали зарплату даже руководители. Несмотря на это, к концу 1972 года смогли настолько восстановиться и подготовить программу, что дали концерт сразу в "Гейхал ха-тарбут" в Тель-Авиве. К тому времени весть о необычном случае приезда и воскрешения уникального коллектива заинтересовала и руководство страны. На концерте присутствовали Голда Меир (в то время - премьер-министр Израиля) и Бен-Гурион, тогда уже отошедший от дел.
Дирижировала хором Ализа, оркестром - Миша Блехарович. Ализа пела ещё и соло. Концерт прошёл с большим успехом. После концерта к Ализе подошёл генерал Эзер Вейцман, будущий президент Израиля, пожал руку и сказал: "Мадам, вы пели прекрасно!".
После концерта на какое-то время ансамбль получил поддержку. Руководство стало получать скромную зарплату, но, в общем, ансамбль остался самодеятельным. Однако несмотря на неустроенность, многие его участники с энтузиазмом тех лет приезжали на репетиции и концерты, которые проходили и на лучших сценах страны и в малых городах. Ансамбль выезжал в США и Канаду, где давал концерты во многих городах: поездка началась в декабре 1973 года и продолжалась полтора месяца. Были гастроли и в Англии, Франции, Мексике.
Параллельно с работой в "Анахну кан" у Ализы было немало "сборных" концертов, куда её приглашали петь соло. Как правило, ей аккомпанировал Миша. Неизменно их выступления пользовались большим успехом. Ализе запомнился концерт в Иерусалиме в 1975 году, на котором присутствовал Михаил Александрович. Отец Ализы знал и дружил с Александровичем ещё в молодости в Каунасе, где оба тогда пели в синагогах. На концерте в иерусалимском "Биньяней ха-ума" Александровича встретили и проводили буквально овацией.
По приезде в Израиль Шауль Блехарович не включался в работу с ансамблем. Он руководил хором ветеранов Вильнюса в Тель-Авиве. Жизнь его оборвалась в 1977 году.
Эти годы вообще были нелёгкими для семьи. У Ализы накопились проблемы и сложности в работе с хором, которая требовала большой отдачи времени и сил, но того же в эти годы требовала семья, "самые-самые" школьные годы сына. Именно по этой причине ей пришлось отказаться от заманчивых предложений концертных заграничных турне. Поэтому когда поступило предложение от министерства абсорбции и Координационного комитета алии о создании к 30-летию Государства Израиль литературно-музыкальной композиции, она вместе с составителем программы Йосефом Якоби, чтицей Ритой Варло и братом - композитором и аккомпаниатором Мишей Блехаровичем отдали много сил созданию этой композиции. Десятки раз они исполняли ее в самых разных городах, кибуцах - везде, где живут новые репатрианты.
Сначала И. Якоби вёл рассказ об истории страны, сопровождая его диапозитивами - от конференции провозглашения государства до бараков и палаток олим, осушения болот и прокладки дорог. Каждый период рассказа иллюстрировался песней, популярной в то время, исполнявшейся Ализой на иврите, с русским текстом на экране в переводах Э. Бауха и А. Владимировой. Рассказ и песни сопровождались музыкальной композицией и аккомпанементом Миши.
Миша в те годы временно прервал работу в ансамбле, посвятив время композиторской работе, а также постоянной должности музыкального руководителя Камерного театра, где он выполнил музыкальное оформление целого ряда спектаклей, драматических и музыкальных. Кроме того, многое он делал и для театра "ИдиШпиль". Одновременно он пишет музыку к детским передачам израильского телевидения, занимается аранжировкой хасидских песен для фестивалей. Самая известная из них - нашедшая всеобщее признание хасидская "Адон олам" - "Господин мира" Узи Хитмана. Пройдёт лет десять, и Мишу уговорят вновь вернуться в "Анахну кан" в качестве музыкального руководителя ансамбля.
Ализа с 1987 года стала дирижёром хора имени Клепфиша клуба "Арбетер-ринг" и продолжает возглавлять его по сей день. Когда началась массовая алия 90-х годов, композицию И. Якоби, "исправленную и дополненную" событиями и песнями последних лет, вернули на несколько лет. Были и другие программы, исполнявшиеся Ализой и тесно связанные с творчеством брата.

Музыка Миши Блехаровича глубоко профессиональна и мелодична, несмотря на нелёгкие условия в Израиле для композитора, как правило, не имеющего возможности сосредоточиться всецело на чистом творчестве. В рамках очерка невозможно охватить всю палитру художника. Обращают на себя внимание его вокальные произведения, как будто специально написанные для голоса Ализы. В её исполнении звучат особенно мелодично "Пастораль" и "Дос идишэ ворт" ("Еврейское слово"), "Их зинг фар айх" ("Я пою для вас") и "Шолом-Алейхем". Нельзя не отметить и песню "А гитэ нахт" ("Доброй ночи") на слова Иосифа Котляра. А как звучит музыкальная миниатюра "Зихронот" ("Воспоминания") в исполнении Миши (фортепиано), его сына Шахара (саксофон) и дочери Майи (труба). Все дети Миши получили музыкальное образование, а сыновья Шахар и Таль стали профессиональными музыкантами. Одной из последних масштабных работ, подготовленных композитором Блехаровичем совместно с сыном Талем, стала большая музыкальная программа к 60-летию Камерного театра, составленная из музыкальных фрагментов его спектаклей.

Ализа и Миша Блехаровичи

Многие произведения отца и свои Ализа и Миша собрали на диск, изданный к 100-летию со дня рождения Шауля Блехаровича. Изданы и несколько других "семейных" дисков и кассет.
Одним из крупных событий в творческой жизни сестры и брата было участие в культурной программе Первого всемирного конгресса литваков, состоявшегося в Вильнюсе в августе 2001 года. Вот что писала вильнюсская газета "Литовский Иерусалим": "Участники и гости конгресса получили возможность вновь оценить высокое исполнительское мастерство Ализы и Миши Блехаровичей (Израиль). Вильнюсские любители музыки до сих пор помнят их отца Шауля Блехаровича, создавшего в 1956 году хор, в котором пели более ста человек. В 1972 году его дети Ализа и Миша, как и большинство хористов, репатриировались в Израиль, где создали ансамбль "Анахну кан", который по сей день концертирует. С искусством певицы Ализы и композитора Миши Блехаровичей знакомы ценители еврейской музыки в разных странах".
Сестра и брат Блехаровичи в самом расцвете творческих сил, чему свидетельством - новые программы, концерты, спектакли, диски. Уже ясно, что семейная эстафета подхвачена и следующим поколением: Шахар руководит джазовым оркестром на телевидении; Таль пишет музыку к спектаклям.
Исполняющееся в этом году 50-летие Еврейского ансамбля песни и пляски - большой праздник идишкайта и израильского ансамбля "Анахну кан", прямого наследника и продолжателя традиций юбиляра. Тем более, что музыкальным руководителем ансамбля является представитель славной династии. От души желаем ей новых и новых творческих успехов.

Вернуться на главную страницу


Военврач Марина Камински

Виктория МАРТЫНОВА, "Новости недели"

У войны - женское лицо, и даже не одно. За дни второй ливанской мы с удивлением узнали, что на передовой с нашей стороны воют не только мужчины, но и женщины. Есть летчицы, механики, фельдшерицы. Марина Камински - одна из четырех женщин за всю историю Государства Израиль, заступивших в должность военврача в боевых частях ЦАХАЛа. Но две ее предшественницы также говорили по-русски. Выходит, происхождение предрасполагает. Возможности лично поговорить с Мариной я дожидалась почти месяц, всю вторую ливанскую ее личный мобильный телефон, который я раздобыла с огромным трудом, был отключен. Однако сообщения о том, что она лично вытащила с поля боя десять раненых солдат и тем спасла им жизнь, шли в различных СМИ на иврите со слов армейского руководства. Картины времен Великой Отечественной, когда отважные санитарки выносили раненых из-под огня, многократно воспроизведенные в кинофильмах, возникали в воображении при этих сообщениях. Но так же действуют медики сейчас в условиях современной войны?

Военврач Марина Камински

Сама героическая девушка о своем жизненном пути ничего не рассказывала. Я продолжала набирать номер. Вот уже и резервисты стали возвращаться домой. А ее телефон всё молчал. Наконец в трубке послышался голос. Марина ответила. "Целый месяц дома не была, - сказала она первым делом. - Только что вышла оттуда". И я не сомневалась, что "оттуда" - значит, с войны. Я попросила ее поговорить о Ливане, вспомнив события, которые только что остались у нее за плечами. Это ее первое личное интервью.

- Марина, давайте с самого начала: откуда вы приехали в Израиль и как вам удалось приобрести такую профессию?
- Родом я из Молдавии, из Бельц. Приехала в Израиль шесть лет назад, в 2000 году. Мне к тому моменту было уже 26 лет, и я, хоть и ехала к маме, которая раньше меня репатриировалась, но собиралась устраиваться в жизни совершенно самостоятельно. Там, в Молдавии, я закончила мединститут. По прежней специализации я врач-гинеколог. Считалась вполне перспективной и очень хотела продолжить работать в этой области и в Израиле. Мне нравилась оперативная гинекология. Но на новом месте выяснилось, что именно по этой специальности получить переквалификацию для репатриантки без протекции практически невозможно. А протекции у меня и не было. Конечно, погоревала, но решила, что найду себе в медицине другую область по душе. И я отправилась на стажировку в больницу "Шиба" в Тель ха-Шомере. Моя стажировка оказалась успешной, и мне сразу предложили несколько вариантов на выбор: "реабилитация в ортопедии", "педиатрия" или "военная медицина". Первым делом я отвергла педиатрию: отчаянно боюсь детей, очень нервничаю, когда слышу, что ребенок плачет. Кроме того, приходится иметь дело не только с пациентом, но и с целой толпой его родственников. Все вступают с тобой в спор, всех приходится успокаивать. В общем - это не для меня. Потом я отказалась от ортопедии. И методом исключения выбрала себе романтическую специальность - военную медицину. Меня устраивала необходимость работы в жестких, сложных условиях, когда право решения - за тобой. Военную кафедру я закончила еще в Молдавии. А в Израиле пошла на офицерские курсы, окончила их с отличием, получила лицензию и право называться "рофа гдуди" - полковой врач. Вот так я оказалась прикомандированной к танковому полку "Симан".
- Но как вам удалось поставить себя в этой непростой армейской среде, ведь наверняка пришлось преодолевать негативные стереотипы, отвергать чьи-то претензии: ведь мало того, что на такой должности не уроженец страны, а репатриант с родным русским языком, так к тому же еще и женщина. Каково вам там живется?
- Мне? Совершенно нормально. Думаю, потому, что у меня, "русской", хорошая хватка. Я умею в нужный момент сосредоточиться и выполнить задачу, что бы ни творилось вокруг. И всегда помню, что немногие мужчины способны делать то, что я. В отношении профессиональном ко мне никаких претензий. Мои знания подтверждены множеством ситуаций. И еще одно важное обстоятельство. На передовой не так много врачей со второй академической степенью. Поэтому в медицинских вопросах со мной просто никто не спорит. "Рофа омра, вэ зеу" (Доктор сказала, и всё тут!). Так говорят мои подчиненные. Что касается чисто военных вопросов, то бывали у меня, естественно, споры с командованием на конкретные темы типа дислокации моего танкомобиля во время предстоящего сражения, но и здесь с моим мнением считаются.
- То есть во время боя вы находитесь в танке?
- Да, существует специальный танк, точнее танкомобиль, оборудованный всем необходимым для оказания первой помощи раненым, мы должны сделать самое срочное, а потом вывезти их в безопасное место для доставки к санитарным вертолетам.
- Вам приходилось самой вытаскивать раненых из-под огня? А если раненый - крупный человек, весит много, как справляетесь?
- Я уже сказала, хватка у меня... Если надо достать раненого, значит, вкладываю все силы и вытаскиваю, потому что другого выхода нет. Надо значит надо.
- Какой день прошедшей войны был самым трудным?
- Конечно, последний, воскресенье, 13 августа. Сначала мы стояли часов семь в ожидании боя. Потом начался бой. От прямого попадания ракеты загорелся бронированный автомобиль. Мы знали, что в нем находились два резервиста. С трудом подобрались к машине. Один боец, как выяснилось, сгорел сразу, он был мертв. Второго нам удалось извлечь из горящей машины живым. Я приступила к первичной обработке его ран. В тот момент, когда мы уже готовились вывезти его в безопасное место, неподалеку от нас ракета поразила другую бронированную машину, и она загорелась. К счастью, в ней никого не было, но нам пришлось двигаться под обстрелом, и пройти между горящими машинами. Но мы таки доставили пострадавшего к вертолету.
- Выжил?
- Нет, у него были осколочные ранения и очень тяжелые ожоги. Он прожил полтора часа и умер - по дороге в госпиталь. Но удержать на свете еще полтора часа человека с такими ранами - это, поверьте, очень много. Был случай, когда доставали танкиста из машины, которая была подбита и перевернулась. На это ушло два часа, но раненого удалось вытащить и спасти.
- Что чувствует врач, когда на его глазах погибает знакомый ему боец и невозможно сохранить ему жизнь?
- Конечно, это очень тяжело. И я никогда к этому не привыкну. Полковой врач не просто знаком со всеми своими, а обязан по долгу службы помнить медицинскую историю каждого солдата, знать его проблемы, привычки...
- Вам снятся тяжелые сны?
- Я сплю нормально и мне ничего не снится. Если сны тяжелые, это уже депрессия, и соответственно, работать нельзя. Я же стремлюсь сохранять работоспособность. После каждой боевой операции прокручиваю в голове подробности, как и что было сделано, и затем отключаю от себя эту картину. До сих пор еще никто не сказал, что мы что-то сделали неправильно. Это для нас главное. Врач - не Б-г, и мы честно делаем все, что возможно, все что в наших силах, только и всего. Тяжесть ранений зависит от совершенства оружия, и в этой войне мы видели много тяжелых ран. В сравнении с теми же палестницами, боевики "Хизбаллы" - профессионалы, которые умеют воевать, поэтому, к сожалению, жертв в Ливане много.
- Как вы отвлекаетесь от всего пережитого?
- Когда приходит отпуск, я сначала отсыпаюсь, потом упоенно, целыми днями хожу по магазинам, получаю просто наслаждение от покупок. Покупаю в больших количествах разные вкусные вещи.
- Вы, конечно, занимаетесь спортом, чтобы быть физически сильной. Каким видом?
- Я никогда прежде спортом не занималась, и к тому же курю. Но вот в армии, правда, начала совершать ежедневные пробежки, как все. Но главное в нашей работе, это не физическая форма, а все-таки способность концентрироваться.
- По долгу службы большую часть времени вы в военной форме, но а когда можно выйти в гражданской одежде, какую предпочитаете?
- Я обожаю бутики дизайнеров и приобретаю одежду только у них. Мне очень нравится выглядеть стильно. Мои любимые марки - "Дорин Франкфурт", "Яэль Лев".
- Марина, военная карьера у Вас состоялась, а как все-таки в отношении личной жизни. Вам тридцать два года. Самое время подумать о создании семьи. Есть кто-то на примете?
- Недавно появился. Мой парень - человек сугубо гражданский. Ждал меня домой с войны. Вот дождался! Это, пожалуй, все, что я могу о нем рассказать.
- Любопытно было бы взглянуть на вас вместе на фотографии.
- Общих снимков у нас пока нет, я побаиваюсь, примета такая, боюсь, чтоб не сглазить.

 

Вернуться на главную страницу


"Человек, спасший одну жизнь,
спас всё человечество..."

Давид ТАУБКИН, Петах-Тиква

Ныне я свободный гражданин Государства Израиль, в прошлом - узник Минского гетто. Остался в живых благодаря самоотверженности нескольких русских людей: Елены Ивановны Николаевой, Веры Леонардовны Спарнинг и Василия Семёновича Орлова (которым Институт "Яд ва-Шем" посмертно присвоил звание Праведников народов Мира. О двух дорогих для меня святых женщинах - Елене Ивановне Николаевой и Вере Леонардовне Спарнинг - я рассказал в очерке, опубликованном в журнале "Мишпоха" (№ 16, 2005), где поведал историю своего спасения. Теперь настала очередь рассказать о замечательном человеке, с которым я непосредственно не встречался, но который, несомнено, был причастен к моему спасению и к спасению многих еврейских детей - пленников Минского гетто, где погибло более 100 тысяч человек. Сколько среди них было детей, никто никогда не сможет установить, спастись удалось лишь горстке...
Для спасения от гибели детей гетто было только три непростых и очень опасных способа: 1) переправка еврейского ребёнка в партизанский отряд, 2) укрытие его в арийской семъе, 3) помещение ребенка в русский детский дом. Именно об этом последнем способе спасения и о русском человеке, осуществлявшем его, а, значит, принявшем на себя и на свою семью неимоверный риск, пойдёт дальнейшее повествование.
Вот как высвечивается имя Василия Ивановича Орлова в смертельно опасном деле спасения еврейских детей из Минского гетто. Гирш Смоляр, один из руководителей подпольной организации Минского гетто, автор книги "Мстители гетто", опубликованной ещё в 1947 году, писал: "Михл Гебелев (руководитель сопротивления в Минском гетто - авт.) установил связь с надёжным человеком, работавшим в отделе просвещения оккупантской городской управы. С этим человеком мы договорились, что он даст нам возможность устраивать еврейских детей в белорусские детские дома. Мы условились: если между 9 и 11 часами утра в 20-ю комнату немецкой городской управы будут приносить якобы подкинутого ребёнка, то это значит, что ребёнок еврейский и что его надо отправить в один из городских детдомов... Уже в первые несколько недель... удаётся таким образом передать в белорусские детдома более 70 детей из Минского гетто". Как выяснилось уже после войны, этим человеком был Василий Семёнович Орлов. Он работал в Минской городской управе, ведал там детскими домами, и, в частности, выдавал направления беспризорным детям, определяя их в детдома. (Без такого направления директор детдома не имел права принять ребёнка-сироту).
Самым сложным в деле спасения еврейского ребёнка было достать первичные документы, подтверждающие его арийское происхождение. Направление, выданное В.С.Орловым, где со слов сопровождавшего или со слов самого ребёнка записывались его арийская национальность, вымышленное имя, фамилия и отчество, легализовало положение такого еврейского ребёнка. По свидетельским показаниям спасённых еврейских детей, имеющимся в отделе Праведников Мира института "Яд ва-Шем", В.С.Орлов, зная об истинной национальности ребёнка, давал такие направления и распределял их в русские детские дома. Конечно, он очень рисковал, ведь за содействие укрытию еврейского ребёнка грозила реальная опасность подвергнуться нацистским репрессиям вплоть до расстрела. И, тем не мение, он делал это многократно и бескорыстно.
Впервые я услышал об В.С.Орлове в 1943 году от Вили Лившица (Никитина), моего еврейского приятеля по детскому дому на Красивой улице, который рассказал мне, что после гибели в гетто его матери и младшего брата он с сестрой Эммой пришёл на приём в городскую Управу за направлением в детдом. Инспектором оказался В.С.Орлов, который до войны работал с отцом Вили и Эммы, Семёном Цалевичем Лившицем, в пединституте и хорошо знал его детей - они часто приходили к отцу на работу. Конечно, он знал и об их истинной национальности, и, несмотря на это, а, скорее всего, именно поэтому он дал им направление на имя Никитиных в детдом, находящийся на Широкой улице. Рассказ Вили Лившица подтвердила его сестра Эмма Лившиц, в письме, которое она написала мне в марте 2001 года из Нью-Йорка: "В один из дней конца февраля 1943 года мы пробрались в русский район и... отыскали Управу. Она оказалась точно напротив пединститута им. А.М.Горького, в котором работал отец... Сидящий за столом спросил фамилию, имя, национальность (русские, конечно). Где жили до войны? Где родители? Отвечаем, погибли под бомбёжкой. Где работал отец? А из окна виден пединститут. Отвечаем: "А вот в этом институте, преподавателем". Тут Орлов - позже мы узнали, что это был он - начал нас внимательно рассматривать: "Говорите, Никитин? Никитин, кто же это? Я тоже работал в этом институте". Больше вопросов В.Орлов не задавал. Он выписал нам направление в 4-й детдом. Так мы стали Никитиными с документами в руках. Я думаю, Орлов догадался, кто мы. Перед войной он мог нас заметить на работе у отца. Мы там иногда бывали. Кроме того, я с отцом похожа до такой степени, что пару раз в 1945 - 1946 гг. меня останавливали на улице и спрашивали, не дочь ли я преподавателя Лившица. После войны В.Орлова... обвиняли в пособничестве немцам за работу в Управе. Но именно эта работа давала ему возможность спасать еврейских детей. В числе спасённых - я, мой брат Вильям Лившиц, Нелла Гербовицкая, Виктор Кантор, Иосиф и Абрам (Эдик) Крупники... Я знаю не всех... Работая в Управе, Василий Орлов проявил себя как порядочный и смелый человек".
После освобождения Минска выяснилось, что много еврейских детей, укрывавшихся в русских детдомах, обязаны своим спасением Василию Семёновичу Орлову. У каждого еврейского ребёнка из Минского гетто была одна предопределённая нацистами судьба - гибель, но именно Орлов, его действия, уберегли каждого, кому повезло встретиться с этим человеком.
Вот что писала в "Яд ва-Шем" Нелла Максимовна Гербовицкая, бывшая воспитанница детского дома №7: "Когда расстреляли маму, мы с братом Феликсом остались вдвоём... Однажды, в феврале 1943 г., меня, исхудавшую и замёрзшую, увидала женщина... Она повела меня в Управу, где мне должны были дать направление в детский дом. Она сказала, чтобы я никому не говорила правду, да я и сама хорошо это понимала... Один Бог знает, что со мной было бы, если бы я её не встретила тогда... В Управе, куда она меня привела, ... в кабинете за столом сидел седой человек... Орлов Василий Семенович - так звали этого человека. Возле него стояли молодые особы, они наперебой начали задавать мне вопросы, не знаю, чем бы это кончилось. Он прервал расспросы и выписал мне направление в детский дом".
Читаем другое письмо, направленное Валентином Скобло в отдел Праведников Мира Института "Яд ва-Шем": "К концу зимы 1942 года маме удалось узнать, что в городской управе работает человек, который устраивает детей из гетто в детские дома русского района. Мать настояла, чтобы я отправился в управу, в отдел "Дзитячих устаноу" с придуманной легендой и фиктивной фамилией, имени человека из этого отдела она не назвала. Он принял меня, расспросил и выписал направление в детдом на Прыгожей (Красивой - бел., авт) улице...Но тем, что Вы имеете возможность читать в настоящий момент моё послание, я обязан исключительно появлению в критический период моей жизни Василия Семёновича Орлова. Моя мать и брат погибли в гетто".
Вспоминает Дикушин Анатолий Михайлович: "Постоянное недоедание и стрессовые ситуации привели мою маму к болезни. В середине июля 1942 года мать слегла. 28 июля (4-х дневная массовая расстрельная акция - авт.) её схватили и расстреляли. В этот день я с самого утра был в русском районе...на Немигском переулке, меня сбила машина, в результате чего я оказался в больнице. Спустя два месяца меня отвели в управу, и инспектор по детским домам Орлов В.С. направил меня в детский дом...".
Роковой для гетто день хорошо запомнила Лидия Михайловна Короткин: "28 июля 1942 года, не зная, что начнётся погром, я раненько ушла из гетто... раздобыть сестре еду, возвращаясь (увидала - авт.) - гетто оцеплено, всех наших и сестричку увезли в душегубках... Меня через Орлова Василия Семёновича определили в детприёмник по Широкой улице".
Вот что написал спустя годы Феликс Сорин, ныне живущий в Израиле: "Осенью 1941 года меня из Дроздовского детдома привезли в Минск для определения моей национальности. Проверку осуществляла комиссия из десяти человек - гражданских лиц, полицейских и военных. Мне поочерёдно стали задавать вопросы: как зовут? где жил? кто родители? как их звали? Так, переходя от одного члена комиссии к другому, я отвечал то правдой, то ложью. Внезапно я оказался перед полицейским в чёрной форме. Мне стало страшно. "Какая у тебя фамилия?" Я ответил - Сорин. Он повернулся к сидящему рядом мужчине в штатском то ли с вопросом, то ли с утверждением: "Сорин оканчивается на "н", это еврейская фамилия...". На это его сосед очень спокойно и убедительно ответил: это чисто русская фамилия, такую фамилию носил один из героев пъесы Чехова, помещик-дворянин, а евреи в России дворянами не были. И закончил: "У него чисто русская фамилия". Мне повезло, я прошёл эту комиссию и меня возвратили в детдом в Дрозды... Многих увели в гетто. Тогда я понятия не имел, кто этот человек с глубокими, светящимися изнутри глазами. Впоследствие мои друзья по детдому сказали, что это был В.С.Орлов".

3 июля 2004 года я приехал в Минск на празднование 60-й годовщины освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Наша официальная делегация из Израиля состояла из трёх бывших узников Минского гетто: меня - заместителя председателя Всеизраильской Ассоциации "Уцелевшие в концлагерях и гетто", и членов этой Ассоциации Лидии Коротки и Марата Гальперина. Прибыли мы по приглашению Белорусского общественного объединения евреев - бывших узников гетто и нацистских концлагерей, чтобы принять участие в церемониях, посвящённых освобождению Беларуси. Помимо участия в официальных церемониях мне хотелось встретиться с однокашниками по детдому и с немногими оставшимися в живых, которые помнили незабвенные трагические события шестидесятилетней давности.
В дни оккупации Минска в детдоме №4 на Широкой, куда я первоначально попал из больницы, работала воспитательницей молодая девушка Галина Орлова, она хорошо относилась ко мне и не давала в обиду. Как выяснилось позже, она была дочерью Василия Семёновича Орлова. И вот теперь, по приезде в Минск, спустя шестьдесят лет, я вновь встретился с Галиной Васильевной Орловой.

Василий Семёнович Орлов

Галина Васильевна рассказала мне, что её отец Василий Семёнович Орлов родился в 1890 году в деревне Оленино Тверской области, в двадцатые годы после демобилизации из армии работал в Минске в хозяйственной части больницы, затем закончил Минский институт народного хозяйства (и там же защитил диссертацию), а при немцах работал в городской управе. Далее Галина Васильевна поведала, что после освобождения Минска власти вначале преследовали В.С.Орлова, но спасённые им еврейские дети обратились в НКВД с письмом, в котором они рассказали о благородной миссии инспектора детских учереждений. Это письмо сняло с него обвинение в коллаборационизме, и он, слава Богу, не был репрессирован. Приведем слова детей из этого послевоенного документа, составленного сразу после освобождения Минска (ксерокопия хранится ныне в институте "Яд ва-Шем"). "Мы свободны, мы спасены! Сердце рвётся от восторга, в глазах темнеет от радостных слёз! ... нет и не будет гетто... нашёлся такой человек, который не отвернулся от нас. Орлов Василий Семёнович работал при немцах в отделе "Дзицячих установ" (бел. - авт.) и знал, как самому за это можно пострадать, всячески старался спасти и скрыть (еврейских - авт) детей от ужаса гетто и голода...А потому мы выносим горячую благодарность Орлову В.С. за то,что только благодаря его помощи дожили многие до этих счастливых дней". Этот документ подписан детским неумелым почерком: "Лившиц Вильям, Гальперин Марат, Фурман Сима, Френкель Лариса, Антонова Лена, Грымберк Роза, Гербовицкая Нелла, Блёх Гарык, Михчин Мира...".

Галина Орлова и Давид Таубкин, Минск, июль 2004

По словам Галины Васильевны, власти учли гуманитарную деятельноспть В.С.Орлова во время немецкой оккупации Минска и даже назначили его директором областного Института усовершенствования учителей. Скончался В.С. Орлов в декабре 1955 года.
Во время моего приезда в Минск в Еврейском общинном центре состоялась презентация книги "Праведники народов Мира Беларуси", составленной Инной Герасимовой, директором Музея истории и культуры евреев Беларуси, и Аркадием Шульманом, председателем еврейского культурного центра "Мишпоха". В книге приведен поимённый список 508 Праведников и спасённых ими евреев с кратким описанием истории спасения. На презентацию собрались мои коллеги по общей судьбе, с которыми пришлось пережить лихую годину, мои друзья-однокашники по детскому дому №7, директором которого была в то время дорогая каждому из нас Вера Леонардовна Спарнинг. Все мы, присутствовавщие на презентации, Аня Гуревич, Марат Гальперин, Лидия Авхимович (Короткин), Нелла Гербовицкая, Лена Антонова, Анатолий Дикушин, Лёва Кравец и я, вспоминали трагические события, неизгладимые из памяти, несмотря на 60-летний срок давности, вспоминали своих погибших родных и близких, наших добрых воспитателей, и с сожалением отмечали, что, несмотря на ранее направленные нами в "Яд ва-Шем" письма-свидетельства о благороднейшем участии Василия Семёновича Орлова в спасении детей из гетто, среди Праведников народов Мира нет его имени.
И тогда мы решили вновь ходатайствать перед комиссией "Яд ва-Шем", чтобы Василию Семёновичу, спасшему от неминуемой гибели многих еврейских детей, посмертно было присвоено это почетное звание. Мы очень хотели, чтобы память об этом замечательном, самоотверженном, мужественном и благороднейшем человеке была сохранена. Мы выяснили, что установлены определённые законодательные критерии, согласно которым присуждается звание Праведника. Согласно этим критериям, оказывая помощь еврею, спаситель подвергал свою жизнь опасности и не преследовал корыстных целей. Для присвоения спасителю звания Праведника необходимы свидетельские показания самого спасённого или архивные документы времён Холокоста, подтверждающие факт спасения. Случай В.С. Орлова полностью удовлетворял всем этим критериям, но... ведь во время войны он по своей должности состоял в нацистской администрации. И, как было выяснено, для присуждения В.С.Орлову звания Праведника народов Мира был необходим документ, раскрывающий его истинную роль инспектора детских учереждений в Минской городской управе. Благодаря стараниям Инны Герасимовой, директора Музея истории и культуры евреев Беларуси, необходимую архивную справку удалось получить. Ниже приводится содержание этого документа за № 0-1140 от 08.09.2004: "В частично сохранившихся документах архивных фондов "Минский городской комиссариат"...имеются сведения за май 1942 - апрель 1944 гг. о том, что Орлов В.С. в годы немецко-фашистской оккупации территории Беларуси работал в отделе детских учереждений Минского городского комиссариата в должности инспектора-методиста. Документы содержат сведения о характере деятельности Орлова В.С. - направление детей-сирот и беспризорных в детские дома и ясли...(и его участие в) работе комиссий, осуществляющих контроль за деятельностью детских учереждений". Эта архивная справка немедленно была передана в отдел Праведников народов Мира института "Яд ва-Шем".
Конечно, спасение еврейских детей было делом не одного человека, а многих благородных и бесстрашных людей. Свидетельствует Гирш Смоляр: "Для этой цели организуются две группы: одна в гетто - для переправки детей, другая - вне гетто, из белорусских женщин, для приёма наших детей и передачи их в условленное место... Каждое утро, ещё до того, как колонны уходили на работу, у границы гетто уже стояли наготове Рива Норман, Геня Пастернак, Гиша Сукеник и другие. Они ждали сигнала с другой стороны... Там, за оградой гетто, каждое утро стоит на посту (Воронцова) и подаёт еврейским товарищам сигналы: спокойно ли на улице, можно ли переправлять детей. У неё дома уже ожидают белорусские товарищи - Мария Ивановская, Татьяна Герасименко, Лёля Равинская и другие. В результате этих операций несколько детей ежедневно вывозятся из гетто. Кроме упомянутых выше женщин, устройством наших детей занимаются Ася Пруслина, Лена Гинзбург, Геня Султан".
А дальнейшее устройство и безопасное пребывание еврейских детей в русских детдомах зависело от В.И.Орлова и администрации детдомов. Из письма Неллы Гербовицкой, адресованного в "Яд ва-Шем": "Думаю, что наше спасение оказалось возможным благодаря тому, что возглавлял всю эту работу Орлов В.С., ведавший в городской управе детскими учереждениями. Он сумел подобрать заведующих детскими домами, воспитателей, инспекторов. Все они рисковали, понимали, что скрывают детей-евреев...Никого из упомянутых в моём письме спасителей уже нет в живых, но они заслуживают, чтобы добрая память о них сохранилась".
Таким образом, тонкая цепочка по спасению еврейских детей состояла из самих детей, узников гетто, отправлявших их, затем тех, кто принимал их уже за пределами гетто, затем следующая инстанция - служащий городской управы, и, наконец, администрация детдомов, размещавшая детей в соответствии с направлением. Любое нарушение конспирации, донос или неосмотрительная откровенность детей могли привести не только к разрушению этой цепочки, но к гибели всех её участников. Бог миловал... Сегодня только сами спасшиеся могут оценить величие подвига Праведников, благодаря которым они остались живы.
Праведников народов Мира на всю Беларусь относительно немного - 527 поистине святых людей. Но они были... И вот 25 декабря 2005 года к их числу добавилось ещё одно имя: специальная комиссия института "Яд ва-Шем" посмертно присвоила почётное звание "Праведник народов Мира" Василию Семёновичу Орлову, спасшему в годы войны многих еврейских детей. Мы, спасенные бывшие малолетние узники Минского гетто, теперь удовлетворены: память об этом самоотверженном, мужественном, благородном и добром человеке сохранена навсегда. Ниже приведу документальное подтверждение - свидетельство Института "Яд ва-Шем" о присвоении Орлову почётного звания Праведника народов Мира.

Родные и близкие, дети и внуки Василия Семёновича Орлова, его земляки и евреи, живущие по всему миру, должны знать и помнить, что этот человек не прошел мимо чужой беды, хотя и понимал, что его действия во имя спасения еврейских детей могут стоить ему и его семье жизни. Не ради денег, не ради славы в минуты страшных испытаний, выпавших на долю еврейского народа, он пришёл на помощь обреченным на гибель детям из гетто. Теперь мир будет знать и помнить его имя - сегодня, завтра, всегда.
Недавно из Минска пришло сообщение, что 26 мая чрезвычайный и полномочный посол Государства Израиль в Белоруссии Зеэв Бен-Арье вручил почётную грамоту и медаль Праведника, присвоенную Василию Семёновичу Орлову, его дочери - Галине Васильевне Орловой, которая поблагодарила Израиль за память и уважение к своему отцу. Церемония награждения прошла в Израильском культурно-информационном центре в Минске, на ней присутствовали более 200 человек. Посол Бен-Арье сказал: "На Стене почета в Саду Праведников есть таблички с именами уже около шестисот Праведников из Белоруссии, и они добавляются. Могу сказать, что мы, евреи, благодарны Праведникам народов Мира, людям которые спасали евреев". Во время церемонии награждения звучали песни на иврите, белорусском и русском языках, и завершилась она исполнением гимнов Государства Израиль и Республики Беларусь.
В заключение хочу поблагодарить каждого, кто помог восстановить справедливость, кто откликнулся, кто сказал или написал своё слово, вложил душевное тепло, чтобы спустя 60 лет произошло это знаменательное событие - присвоение Василию Семёновичу Орлову посмертно почётного звания "Праведник народов Мира". Это бывшие малолетние узники Минского гетто Нелла Гербовицкая, Эмма Лившиц, Эмма Дулькина, Елена Антонова, Лиля Коротки, Валентин Скобло, Анатолий Дикушин, Марат Гальперин, Феликс Сорин; бывший детдомовец Владимир Баранов, директор музея истории евреев Беларуси Инна Герасимова и сотрудница института "Яд ва-Шем" Катя Гусарова.
Слова из Талмуда, выгравированные на медали "Праведник народов Мира" и вынесенные мною в заголовок этой публикации, в полной мере относятся к Василию Семеновичу Орлову.

Вернуться на главную страницу


НАША ЖИЗНЬ С СОВЕТСКИМИ
И ИЗРАИЛЬСКИМИ АНТИСЕМИТАМИ

Реувен БЛАТ, Хайфа

Окончание. Начало в №71

В ИЗРАИЛЕ - НАШЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ К РЕЛИГИИ

Хотя я не являюсь в полном смысле религиозным человеком и кипы не ношу, но все же наша семья чувствует себя гораздо ближе к религиозному лагерю, чем к светскому. Мы не родились и не приехали в Израиль с этим - как же удалось нас так "охмурить"?
В сознательном и постепенном приходе любого человека к религии обычно есть два вектора - влияние внешней среды и внутренняя потребность. Иногда достаточно и одного из них, но процесс идет гораздо легче, если оба этих вектора совпадают.
Так получилось и у нас.
Конечно, очень большое значение в нашем становлении сыграли близкие друзья Спекторы.

Первые дни мы провели у них, нас очень тепло принимали, помогли найти квартиру на съем, они посоветовали определить Женю в начальную религиозную школу (решение, которое далось нам нелегко), они познакомили нас с некоторыми своими друзьями и знакомыми. Они же помогли нам обзавестись подержанной мебелью и предметами первой необходимости. Почти всё это дали нам религиозные люди. И я видел, как искренне и по-человечески заинтересованно они это делали! И я хорошо помню, как в один из первых дней какой-то из их ивритоговорящих соседей Спекторов повел угостить всю нашу семью фалафелем. Пусть это и недорогое удовольствие - но нас этот подарок абсолютно незнакомого человека взволновал. Так же, как когда тебя останавливают на улице совершенно чужие люди и предлагают новым репатриантам подержанную мебель. Жизнь в СССР не приучила нас к таким отношениям. Позже нас несколько раз приглашали в гости или на "выездной Шаббат" в религиозномпоселении - нам очень понравились праздничная обстановка и доброжелательность публики.
Всегда находятся недоброжелатели, которые скажут: "Религиозные помогают новоприбывшим, они с помпой дают старые и ненужные вещи только, чтобы их привлечь к своей вере". Я много раз слышал жалобы от "русских", что их плохо принимали и плохо "абсорбировали" в Израиле, что к ним по-человечески плохо относились.
Наши друзья Исраэль и Катя Спектор, благодаря которым мы приблизились к еврейству

Почему я не могу сказать этого о нас? - наверное, потому что мы были открыты для нового мира, не требовали слишком многого, старались во всем видеть, в первую очередь, хорошее, не считали, что нам нужно продолжать держаться за прежний стиль жизни, не стеснялись учиться и не искали в жизни самых легких путей.
На основании моего 15-летнего опыта жизни в Израиле смею утверждать, что именно "национально-религиозный лагерь" - лучшая часть израильского общества. Я ни в коем случае не хочу сказать, что любой религиозный человек ВСЕГДА И ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ лучше ЛЮБОГО нерелигиозного. Но он безусловно лучше В СРЕДНЕМ. Иначе говоря, если сравнить достаточно большую выборку религиозных и светских, Вы увидите значительное преимущество верующих. Я не знаю, проводил ли кто-нибудь серьезное статистическое исследование (и очень сложно научно определить, что такое "хороший человек"), но его результаты для меня интуитивно очевидны. Тот же, кто с пеной у рта это отрицает, просто не приемлет и не хочет понять мира религиозных, и виноват, в первую очередь, он сам!
У меня есть простое объяснение, почему в целом (в среднем) религиозная публика лучше светской. Дело в том, что религиозные родители и среда с детства приучают ребенка "быть хорошим". И это не только общепринятые "не убий, не укради, не возжелай ...", но и бесчисленное множество "мелких" хороших дел. И еще это умение находить у себя недостатки и искренне раскаиваться в них. По большому счету, в этом смысл всего иудаизма (по очень известному его определению - "не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе самому"). Поэтому религиозные, как правило, знают и поддерживают своих соседей, регулярно навещают больных, помогают бедным и организуют различные формы взаимопомощи, собирают одежду и вещи для неимущих, женят и выдают замуж молодых и вдовых, не оставляют в беде несчастных и т.д. Они живут более тесной общинной жизнью, о которой разрозненные современные светские даже и не подозревают. Им не нужно ходить в специальные клубы - все регулярно встречаются и обмениваются мнениями в своей синагоге и на различных общинных мероприятиях.
Все это делается для Б-га, которому нужно, чтобы люди были хорошими и достойными своего Творца. И естественно, что именно религиозные люди из поселений Иудеи и Самарии поехали помогать и раздавать продукты в бомбоубежища севера Израиля во время обстрелов "Хизбаллы" - именно они, а не зажравшиеся бюргеры из Тель-Авива!
Недавно я говорил об этом со своим сотрудником, молодым светским израильтянином.
Я осторожно выразил эту мысль - и неожиданно для меня он согласился: да, Религиозные, в целом, лучше. Вот родители вообще никогда его не учили, что хорошо и что плохо - за исключением очевидных истин. Умом он понимает, что он живет неправильно, но жить как религиозные не сможет, так как в Б-га не верит. Чему он будет учить своего сына? Жить интуитивно, хорошо учиться и зарабатывать, остальному научат школа и среда. По-моему, глубоко ограниченные люди!
При этом ни в коем случае нельзя сказать, что длинная юбка или кипа на голове уже делают человека гарантированно хорошим. Приходилось встречаться и с хамами, и жуликами в кипах. И нашей религиозной школой мы остались весьма недовольны - она деградировала на наших глазах. А чего стоит продажная верхушка религиозных партий!
Антирелигиозно настроенная пресса не пропускает ни одного скандала с верующими - вот Вам сексуально озабоченный иешиботник, вот раввин-развратник или главный раввин, бравший политические взятки! Но пресса никогда не скажет, что на одного развратного раввина статистически приходится 20 или даже 50 светских учителей- развратников и что впору бы кричать нечто противоположное - молодцы религиозные, как относительно мало среди Вас жуликов, мерзавцев и убийц!
Кроме того, что иудаизм делает (по крайней мере, должен делать) человека лучше для других, он делает его собственную психическую жизнь легче и яснее. В наше время на Западе около трети населения страдают от того, что психиатр Виктор Франкл называет "экзистенциальным вакуумом", - то есть от непонимания смысла собственной жизни. Религиозные традиции, которые долго служили опорой поведению человека, ныне сильно ослабли - люди не понимают, как им следует поступать ни с другими, ни с самими собой. В результате возникла всеобщая скука, которую пытаются заглушить непрерывным потоком удовольствий, посещений ресторанов и тусовок, алкоголем, а затем и наркотиками. Отсутствие смысла жизни вызывает и множество самоубийств. По крайней мере, большинства этих напастей религиозный еврей лишен - у него есть и четкий смысл жизни, и твердые рекомендации, что и когда делать, и совет раввина в неясных ситуациях, и совершенно категорический запрет на самоубийство. В практической жизни всё, конечно, далеко не так просто и гладко, но тем не менее.
И последнее о религиозных. Когда дело дошло до защиты Израиля от "соглашений Осло" и их продолжений, оказалось, что только "вязаным кипам" есть до этого дело. На каждой большой демонстрации правого лагеря видишь только море религиозных - как видно, судьба Израиля других не интересует. У них, видите ли, нет времени и сил заниматься этой политикой!
Иногда я спрашиваю себя - а могло ли вообще так случиться, чтобы мы заняли активную антирелигиозную позицию и поддерживали бы израильских левых? Полагаю, что нет (или, может быть, да - под сильным внешним влиянием, но наверняка ненадолго) - потому что в деяниях левых нет ни ума, ни чести с совестью, ни любви к своему народу.


"ЛЕВЫЕ" И "ПРАВЫЕ" В ИЗРАИЛЕ

Читающий эти строки может возразить - ну, как тебя занесло в политику, какая связь со всем предыдущим? До сих пор речь шла о жизни в России и об антисемитизме. Какое это имеет отношение к современной ситуации в Израиле и борьбе "левых" с "правыми"?
А самое прямое. Потому что, если присмотреться повнимательнее к нашей политике и отбросить всю ту мишуру, мелкую возню и толкание локтями, которые, на первый взгляд, и кажутся сутью политической жизни, то откроется ее настоящая суть - борьба "еврейских" евреев с "антиеврейскими" евреями (при арабской поддержке).
Или, иначе говоря, борьба национально ориентированных евреев с антисемитами, большинство из которых - совершенно полноценные евреи. Евреи, желающие видеть свое еврейство только в этнографическом музее ("Видишь. сынок, какие странные наряды носили наши предки, ну, просто дикари! Но мы, к счастью, люди образованные и избавились от глупых предрассудков") и, может быть, иногда повздыхать о нем за праздничным столом ("Что ни говори, а национальные блюда по-своему вкусны - как моя мама делала гефилте фиш! А нынешние жены уже так не умеют..."). Сегодня это, конечно, пока еще преувеличение, но тенденция совершенно однозначно такова.
И отсюда в последние годы мы стали делить себя на "евреев" и "израильтян" - тех, для кого собственное еврейство важнее всего остального, и тех, кому малоеврейское "Государство Израиль" предпочтительнее. Начало этому положили опять же левые - Шимон Перес после поражения на выборах 1995 года от Нетаниягу в сердцах сказал: "На этот раз евреи победили израильтян!" А некий профессор Хайфского университета даже создал общественную организацию, которая требует от Верховного суда заменить в паспортах запись "еврей" на "израильтянин" - для таких это чрезвычайно важно!
Говорят, что в каждом еврее спрятан свой маленький внутренний антисемит. Вопрос лишь в том, кто из них сильнее - и что, в конечном счете, из этого человека выйдет.

И реальных жизненных примеров тому - множество, вот несколько типичных:

Первый: моя молодая сотрудница рассказывала, как ездила за границу, чтобы там выйти замуж. Обыкновенная еврейка, рождена здесь, муж тоже, никаких проблем с оформлением брака в раввинате. Но ненавидит религиозных и не может допустить, чтобы на ее свадьбе был раввин. Так как в Израиле для евреев предусмотрена только религиозная процедура брака, то она сознательно выбрала признаваемый в Израиле брак за границей. Подружка поддакивает - ну, конечно, кто же может выдержать этих противных религиозных!
Можно четко представить себе, за кого она голосует на выборах и чему учит своих детей. И кем будут ее дети - евреями, ненавидящими свое еврейство? Ведь что ни говори, а не бывает еврейства без хупы, субботних свечей и раввина на свадьбе и похоронах, а в ее семье и этого ПРИНЦИПИАЛЬНО и ДЕМОНСТРАТИВНО не будет.
Второй пример: у сына Илюши в престижной хайфской школе на уроках обществоведения и "гражданственности" левая учительница прямым текстом говорит, что приезд и расселение евреев в Палестине были трагической ошибкой, что у этой земли есть настоящий хозяин - арабы, но раз уже так неудачно получилось, то нужно как-то приспосабливаться, кому-то из евреев уезжать, остальным - уступать арабам, сосуществовать с ними и т.д. Никакой последовательной логики в ее словах нет, сама она уезжать не собирается и что, собственно, делать она не знает (а для этого у нас есть мудрое партийное руководство) - но общая мысль проста: сионизм умер, гаси свет и сливай воду, закрывай "проект Израиль" и тикай, кто может!
Илюша на всех уроках регулярно дает ей отпор, но безрезультатно, и с еще одним "последним сионистом" они идут жаловаться к директору. А директор говорит: "Да, нехорошо; то, чему она Вас учит, формально противоречит официальной сионистской доктрине государства. Но, понимаете ли, все меняется, концепции со временем изменяются и теперь большинство народа думает так, как она; да и я тоже. Поэтому наказывать ее я не могу и не буду, а Вы, если хотите, можете жаловаться в министерство образования" (что особенно эффективно сейчас, когда его возглавила ультралевая Юли Тамир).
Третий пример - поведение властей и наше отношение к Храмовой горе. Как известно, Храмовая гора, окруженная со всех сторон древней Стеной (западная часть стены в русской традиции называется "Стеной плача") была освобождена израильской армией в Шестидневной войне 1967 г. В Израиле все знают, как генерал Мота Гур торжественно провозгласил: "Храмовая гора в наших руках!". Но не все помнят поступок тогдашнего министра обороны Моше Даяна , который немедленно по окончании Шестидневной войны вернул реальную власть на Храмовой горе в руки мусульманского Совета ("Вакфа"). "Зачем нам этот Ватикан?" - произнес тогда доблестный Моше Даян.
Его поступок вполне понятен и логичен - в концепцию светского сионизма Храмовая гора совершенно не вписывается, и абсолютно непонятно, что с ней делать - ну, не строить же социалистам Третий храм! Поэтому естественно, что Моше Даян поспешил "сплавить" Храмовую гору с рук и избавиться от проблемы. Хотя наверняка знал классическую фразу "Кто владеет Храмовой горой, тот владеет всей землею Израиля".
Как результат этой политики, сегодня на Храмовой горе - месте обитания еврейского Б-га и двух его Храмов, может помолиться любой мусульманин, на нее легко может подняться любой иностранный турист. И лишь евреям весьма затруднен подъем туда и КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО там молиться. Израильская полиция жестко следит, чтобы у поднимающихся туда религиозных евреев не было с собой молитвенных принадлежностей (для этого, например, девица-полицейская прощупывает женщинам грудь и готова заглянуть даже в трусы) и чтобы они не закрывали глаза и не шевелили губами (значит, молятся, гады!). Мы знаем немало примеров, когда религиозных евреев просто по-хамски не пускали туда (без объяснения причин - физиономия не понравилась полицейскому) или человека, просто закрывшего глаза, со скандалом выпроваживали вниз.
Мы с Илюшей недавно сами в первый раз поднялись на Храмовую гору и испытали на себе весьма неприятное и недоброжелательное отношение своей же полиции. Даже в аэропорту при поездке за границу человека не проверяют так тщательно, как здесь.
А затем, на весьма большой и днем довольно безлюдной территории, за нами аккуратно следовал и следил агент "Вакфа". По оценкам многих, поведение полиции по отношению к евреям на Храмовой горе невозможно назвать иначе, как "израильским государственным антисемитизмом".

Вот только три примера - один как бы чисто антирелигиозный, второй - чисто "антисионистский" (ибо культивируемый ныне "постсионизм" есть просто отрицание и поношение сионизма), а третий - смешанный; исповедуют и проповедуют эти точки зрения обычно одни и те же люди - ИЗРАИЛЬСКИЕ ЛЕВЫЕ, которые представлены целым спектром партий от "умеренно левых" (называющих себя центристами - за таких охотнее голосуют избиратели) до ультра-левых, где еврейская "социал-демократия" плавно и незаметно переходит в арабскую коммунистическую партию.
Во всем мире политиков делят на "левых" и "правых", в первую очередь, по марксовому экономическому критерию - отношению к "средствам производства". И в Израиле тоже - "левые" как правило социалисты (теперь их модно называть "социально озабоченные"), а правые - консерваторы и сторонники "свободной экономики". Но водораздел главного хребта израильской политики проходит по двум другим критериям - по отношению к религии/еврейству и по отношению к арабам и так называемому "миру" с ними.
Для левых вообще типично, что во всех своих идеологиях они выдвигают "красивые" популистские идеи, абсолютно нереальные и оторванные от жизни и действительности. Вот коммунизм - идея абсурдная, построенная на полном игнорировании психических и физических потребностей человека, но если отречься от реальности - какая, однако, "красивая" идея! Как и другая чудная идея - завезти в Европу десятки миллионов полудиких африканцев и арабских мусульман и ожидать, что скоро они поднимутся на уровень европейской культуры и свежей энергичной кровью вольются в дружную семью европейских народов. Или привлекательные идеи еврейско-арабской дружбы и "Нового Ближнего Востока" имени Шимона Переса. Наше последнее гениальное изобретение, ныне реализуемое Ольмертом и друзьями, - "отделение и мир в одностороннем порядке". Всё это - типичные левые бредни, построенные на принципе выдавать желаемое за действительное и напрочь игнорировать реальность.


ХОТЯТ ЛИ "ЛЕВЫЕ" ВОЙНЫ?

После критики левых напрашивается вопрос - неужели они предатели и не являются патриотами Израиля? Неужели они хотят гражданской войны и, тем более, разрушения страны? В это невозможно поверить (особенно еврею-иностранцу, для которого все израильское население представляется этакой монолитной патриотической массой). Всё это, конечно, не так, дело обстоит гораздо сложнее.
В своей массе левые, наверное, такие же патриоты Израиля, как и правые. Вся проблема в том, что нам с ними дОроги ДВА СОВЕРШЕННО РАЗНЫХ ИЗРАИЛЯ. Тот, который они хотят здесь построить, нам совершенно не подходит, ради него сюда и приезжать-то не стоило! Они хотят создать по определению нееврейское "государство всех "граждан". Когда мы заикаемся, что это очень скоро будет "государство всех арабских граждан", они истерически вопят, что мы фашисты и расисты. Они подготовили и при первой возможности законодательно протолкнут конституцию такого государства. Они не хотят ни еврейской (в прямом смысле этого слова) культуры, ни образования, ни образа жизни. Они свели и так скромное преподавание ТАНАХа (Торы, Писаний и Пророков) в школе к скучному фольклорному примитиву и со временем закроют его вообще (но уже попробовали изучать творчество арабских поэтов-антисемитов типа Махмуда Дервиша).
Они постоянно говорят, что, наконец-то, хотят быть "как все народы", хотят неидеологизированного, во всех отношениях необременительного государства, как будто мы живем в мирной Швейцарии, а не на жерле мирового вулкана!
В ТАНАХе четко сказано, как именно Б-г поразит евреев, если они захотят быть "как все народы", но для левых ТАНАХ - не более чем народный эпос, "преданье старины глубокой". А кто ж сегодня боится фольклора?
До сих пор я не встречал среди левых (ни на экране ТВ, ни в жизни) ни одного действительно глубокого и умного человека. То, что они пишут в газетах и говорят, вызывает откровенное недоумение - то ли они патологические идиоты, то ли так много им за эту шизофрению заплатили?
Самоубийственная разрушительность их действий - и внутри страны, и снаружи - столь очевидна и предсказуема, что любой здравомыслящий человек должен был бы остановиться и задуматься. Но нет, не хотят, не смогли до сих пор, не могут, и дальше ни за что не станут.
Я думаю, что в своем большинстве левые банально неумны. Хотя бы потому, что большинство из них не в состоянии спрогнозировать, к чему ведут их собственные активные действия. Потому что умные люди обычно не пилят сук, на котором сидят.
Умные люди обычно не бегут впереди паровоза разрушать государство, которое с таким трудом и такими жертвами только недавно построили. Умные люди обычно обладают элементарным чувством самосохранения и любят свой народ хотя бы немного больше, чем ненавидящих их соседей. И еще - умные люди учат историю и знают, что на войне побеждают скорее не силой, но духом. А у нас настоящий, подлинный еврейский дух отовсюду изгоняют, создавая "новую историческую общность израильских людей", у которых не будет никакого стимула защищать свое еврейство.
Во всем мире левые всегда были агрессивны и неумны (о чем свидетельствуют десятки миллионов жертв левого террора в 20-м веке), но как свидетельствует еврейская наблюдательность: "Уж если еврей дурак, так это особенный дурак! Это такой дурак, что он не пожалеет ни себя, ни детей, ни папу с мамой".
Вот они и не жалеют...
В такой политически суперпротиворечивой ситуации, как наша, следует очень осторожно пользоваться термином "предатели" или "изменники". Был ли Ленин предателем и кого предал - царскую Россию, русский народ, коммунистическую идеологию?
Были ли предателями Наполеон, Троцкий или Роза Люксембург? Предатель ли политик, который искренне - по глупости, по умственной ограниченности, по жадности - ведет страну к катастрофе? Ведь не так уж часто случается, что по пути к катастрофе он сидит и рассуждает: "Вот как славно - погублю я нашу Родину, а какие хорошие денежки мне за это дадут!". В жизни такого почти не бывает - обычно всегда находят подходящее идеологическое обоснование, ведь не корысти ради ...
Единственное, что действительно выдает наших левых предателей, - это данные о тех, кто их кормит - то-есть многочисленные арабские фонды и огромное число, по сути, антисемитских организаций в рамках евросоюзовских "культурных", "просветительных", "учебных" и прочих программ. По сути, вся социалистическая и ультралевая израильская пропаганда делается на средства и при активном соучастии наших явных и неявных врагов, и суммы там крутятся миллиардные. И, как правило, без хорошей оплаты у левых никто и ничего не делает. (Замечу - наша "оранжевая" деятельность до сих пор не финансируется вообще никак и существует исключительно на народном энтузиазме - при этом прошлым летом были продемонстрированы потрясающие массовость и энергия людей, однако этого пока совершенно недостаточно, чтобы сломить левую систему).
Я бы очень условно разделил всех левых на три категории. Первая, самая немногочисленная, всего нескольких десятков человек - активная идеологическая верхушка. Эти уроды типа Ури Авнери, Йоси Бейлина или Йоси Сарида, скорее всего, подходят под определение "предателей", ибо не дураки, и, дергая за все ниточки, хотя бы должны понимать, куда ведут страну. К ним примыкает и ветеран израильской политики Шимон Перес. Иногда они откровенничают и дарят нам перлы типа "Лучше пусть Израиль совсем пропадет, чем оскотинится" (товарищ Йоси не посмел вслух сказать "объ-евреится"). А по поводу давнего провала Рабочей партии на выборах недавно умерший идеолог левых Ицхак Бен-Аарон сказал просто замечательно: "Если такова воля народа, надо сменить народ!" И это не шутки, тут ребята исключительно серьезные - когда могли убить идеологических противников убить, то убивали.
Вторая, более многочисленная категория, - левые политики и околополитические деятели, богатенькие дружки и спонсоры политиков, которые со временем и сами норовят пролезть в министры, всякие там Рамоны и Бар-Оны. Они могут быть и в правых партиях, как до недавнего времени верхушка "Ликуда", но легко перепрыгивают в левые, если это им кажется выгоднее. Они, скорее всего, не то чтобы сознательные предатели, но просто глубоко аморальные люди, для которых их личный успех и сиюминутная выгода важнее всего остального, они хорошо считают свои деньги, но к чему приведут их политические действия - не просчитывают, да и не сильно интересуются. Это таких мы сами называем "жидами" с самой презрительной интонацией. Это о таких говорят, что, возможно, совесть у них и есть, но они ею не пользуются. Судя по многим фактам, открывшимся в последнее время, таким был и Ариэль Шарон, а сынки его Омри и Гилад - еще много хуже.
И наконец, третья, одно-двухмиллионная масса левых - смесь всего и всех. От израильских арабов (от которых трудно ожидать другого поведения) и откровенных еврейских антисемитов (весьма немногочисленных, но благодаря подыгрывающей прессе очень заметных) до почти-хороших-евреев, по разным причинам голосующих за левых.
В том числе среди них есть и относительно много религиозных. Есть и немалая группа левых, которые голосуют так только потому, что так издавна принято в семье, или потому, что имеют с этого явные дивиденды. Так, на одной из демонстраций мне попался в попутчики пожилой кибуцник, который был против отдачи Голанских высот, но, тем не менее, голосовал за левых, которые их собирались отдавать. "А как же? - сказал он мне. - Дед и родители всегда были левые, могу ли я голосовать иначе? И дети мои так же". Вы скажете, какой дурак! - но нет, хоть и дурак, но с большим личным интересом. Ведь героические дни становления кибуцев давно в прошлом, уже никто так тяжело работать не хочет, и его кибуц давно нерентабелен, и именно левые содержат кибуцы на больших дотациях. Так что он знает, кто его кормит (из моих налогов, между прочим) и кому нужно руку лизать. Так же и всякие работники убыточных госпредприятий и высокооплачиваемые бездельники непомерно раздутого госсектора, где "трудятся" не только они, но и их дети, и дальние родственники. Таких сосунков из общественного корыта - сотни тысяч, и это прочная и гарантированная клиентура "левых". То-то они так люто ненавидят Нетаниягу, пытавшегося навести некоторый порядок в этом социалистическом омуте.
Тот факт, что большинство народа Израиля не понимает происходящего и голосует как самоубийцы, не означает, что их позиция хоть как-то разумна. Говорят: "Весь народ не может ошибаться!" - во-первых, еще как может, а, во-вторых, это только половина нашего народа. Множество народов ушли в небытие по своей собственной глупости. Если бы мы прошли по еврейской Польше 1939 года, то увидели бы там то же самое - население ничего не понимало и ничего не предпринимало, хотя смерть уже стояла на пороге. Конечно, немногие тогда и могли что-то изменить, но ведь даже и не пытались ...
Думаю, что и немецкий народ отшатнулся бы от Гитлера, если бы мог знать, куда он его вскоре заведет. И товарища Сталина тоже бы наверняка убили, если бы заранее понимали, что из всего этого выйдет. То, что миллионы людей этого не понимали в течение столь длительного времени, свидетельствует об общей слепоте народных масс и необходимости внимательно искать и слушать настоящих мудрецов и пророков. Для нас, евреев, это немного проще - пророки могут говорить только от имени нашего Б-га (но осторожно - бывают и лже-пророки!), но отрицающие Б-га уж никак пророками быть не могут. Так что с "левыми пророками" никаких сомнений нет.
Ну, хорошо, в массе любой народ всегда неумен и недальновиден, но капиталистическая элита, настоящие хозяева Израиля, те несколько десятков семей, которым принадлежит большая часть национальных богатств, - почему они такие левые, если это может погубить государство вместе с их богатствами? Почему их советники и помощники не подскажут им, что нельзя терять чувство самосохранения? Но ведь и помощников они подбирают из того же круга, где другие мысли и взгляды просто невозможны. Да и их богатства наверняка распределены по миру и разными способами застрахованы, дети их зачастую живут и делают бизнес за границей, так что Израилем можно и рискнуть.
И скажем прямо - то, что человек умеет делать деньги, держит нос "по ветру" и суперловок на всякие гешефты - разве это делает его дальновидным и полноценно умным человеком? Разве "богатые" и "знаменитые" всегда по-человечески счастливы, удачно женятся и воспитывают хороших детей? Очень часто это не так, поэтому богатство никак не гарантирует глубокое понимание ситуации, разве что только биржевой. Я думаю, что если бы немецким промышленником и банкирам в середине 20-х было бы чудесным образом дано увидеть, к чему приведет Германию их протеже Гитлер через 20 лет, они бы нашли способ его физически убрать. Но не было дано...
Меня всегда искренне изумляла психология "левых". Вообще удивительно наблюдать, Как, обладая примерно одной и той же информацией, живя в одной и той же действительности, люди делают из этого не просто разные, а совершенно противоположные выводы. Я работаю в довольно большом коллективе израильских инженеров и постоянно удивляюсь - эти люди отлично умеют решать исключительно сложные технические проблемы и, как правило, готовы признавать свою неправоту и ошибки в технических вопросах. Когда же дело доходит до политики, их словно подменяют - видишь толпу зашоренных и неспособных мыслить левых с промытыми и "однократно программируемыми мозгами". Они наивны, как малые дети, как попугаи повторяют любые глупости, освященные устами левых журналистов, и неспособны признавать даже очевидные заблуждения и ошибки. Кстати, в этом отношении приехавшие в 90-е "русские" (не успевшие присосаться к кормушке госструктур - к счастью, сейчас наших туда уже не подпускают) кардинально отличаются от израильтян.
Они, как мальчик из сказки Андерсена, никак не хотят восхищаться платьем голого "левого короля" и не понимают - где же в мирном процессе спрятан обещанный "мир"?
То же касается религиозных и идеологических эмигрантов из Америки, Англии, Франции. Как говорят, "американцы" знают, к какой демократии нужно стремиться, а русские - какой "демократии" надо избегать. В целом, "русские" в Израиле считаются правыми, даже ух какими правыми! Это потому, что они плохо выучили урок товарища Переса про "Новый Ближний Восток" и не рвутся быть "жертвами мирного процесса".
В этом отношении в массе они действительно правые, хотя и без серьезного понимания ситуации, что позволяет довольно легко ими манипулировать. Но по второму критерию - по отношению к своему еврейству - в своей массе они агрессивно антирелигиозны, и, стало быть, являются "контингентом" левых: 70 лет советской власти, приезд большого количества неевреев и стремление спрятаться от антисемитизма сработали не хуже, чем левая пропаганда здесь.


НАСТОЯЩЕЕ ИЗРАИЛЬСКОЕ ЧУДО:
"ПСЕВДО-ДЕМОКРАТИЯ С ГАРАНТИРОВАННЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ"

К провозглашению государства в 1948 г. в стране уже имелась многоуровневая и разветвленная почти государственная структура, руководимая "рабочим движением" во главе с Бен-Гурионом, который и в своей личной жизни немало подражал Ленину и Сталину. Фактически с 20-х до до победы Бегина на выборах в 1977 левые жестко и однозначно правили народом Израиля, где нужно - подкупом, а по необходимости не гнушаясь политическими убийствами, в которых потом обвиняли правых, или умело использовав уголовщину в своих целя (убийство Исраэля Де-Хаана в 1924 г., Арлозорова в 1933 и Рабина в 1995), избивая и пытая политических противников и предавая их англичанам (так преследовали Жаботинского, а позже в операции "Сезон" сотни людей организаций правого подполья "Эцеля" и "Лехи"). И, конечно, расстрел привезшего оружие корабля "Альталена" с 19-ю жертвами - военное преступление, которым до конца своих дней особо гордился Ицхак Рабин. Иными словами левое руководство и сам Бен-Гурион охотно использовали военную силу и политические убийства для победы на выборах и решения своих политических проблем. По иронии судьбы Рабин сначала активно в этом участвовал, а потом сам был принесен в жертву на алтаре левой идеологии.
Приверженность и преданность делу Ленина-Сталина определяла и приемлемую "нормальность" методов политической борьбы наших "левых". Имеются показания весьма уважаемого руководителя "Лехи" Исраэля Эльдада о том, что Бен-Гурион дал "добро" на операцию "Варфоломеевская ночь", в которой одновременно должны были быть перебиты более 500 активистов "Лехи" и "Эцеля" во главе с Эльдадом и Бегиным. По масштабам и мерзости этот план равносилен только гитлеровской "Ночи длинных ножей".
Масштабность плана привела к утечке информации и несколько видных людей смогли убедить Бен-Гуриона отменить эту операцию. Естественно, что никаких документов об этой акции не сохранилось, и левые начисто отрицают любые сведения об этом невиданном и, к счастью, несостоявшемся преступлении.
Но левые понимали, что невозможно будет всегда физически уничтожать своих политических противников, и поэтому создали потрясающую политическую систему, равной которой, возможно, нигде в мире не было и нет. Я бы назвал ее "ПСЕВДО-ДЕМОКРАТИЕЙ С ГАРАНТИРОВАННЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ". Эта система при любом формальном подходе выглядит как настоящая демократия - есть много партий с совершенно разными платформами, есть свободные выборы, и на них побеждают то левые, то правые. Казалось бы, что еще надо? Но нет, во всем этом деле имеется хитрость маленькая, да удаленькая - кто из правых ни приходит к власти, он вскоре начинает вести себя совершенно как левый, а все его "правые" затеи полностью проваливаются!
Тонкость в том, что государством на самом деле правят не премьер-министр и не его кабинет. А правят им, тихо и без лишнего шума, финансовые и банковские магнаты, тысячи невыбираемых государственных чиновников, судьи и прокуратура, пресса, полицейская и армейская верхушки, служба безопасности, университетская и научная элита. Возможно, что британцы и американцы набирают чиновников на государственную службу по принципу "профпригодности". А у нас изначально было иначе, у нас всё построено по принципу "друг приводит друга" и за много десятилетий левые добились такого тщательного и неконтролируемого обществом подбора кадров, что во всех этих организациях царит идеальный, 100-процентно левый дух. И какие бы правые Бегин, Нетаниягу или Шарон ни пришли к власти, ничего "правого" они сделать не могут - в их руках только фикция, эфемерная видимость власти, упирающаяся в тихий массовый саботаж на местах, в то время как пресса на все лады поедом поедает их правые идеи, представляя чуть ли не врагами народа, суд и прокуратура тут же начинают фабриковать новые и поднимать старые уголовные дела на премьера и его окружение - и тут либо уходить в отставку, как Нетаниягу, либо срочно менять курс на левый, как недавно сделал Шарон. (И тут же дела Шарона временно прикрыли - пока не понадобилось опять напомнить ему, кто в лавке настоящий хозяин.)
Система потрясающе простая, но чтобы ее внедрить, нужно было более чем полвека повседневной кропотливой левой работы. И, конечно, нужна была страна, где полвека у власти находились люди одного "направления" - такого в нетоталитарных странах почти не бывает.
На первый взгляд, всё это не так и страшно, но на самом деле приводило и приводит к катастрофическим последствиям. Как показал историк Ури Мильштейн, больших потерь и многих неудач Войны за Независимость можно было избежать, если бы командиры всех звеньев не назначались только по идеологическим критериям (например, именно поэтому наверх была выдвинута такая серость, как Ицхак Рабин).
Позже из-за безвыходной ситуации "идеологические гайки" на некоторое время отпустили, и появилось много талантливых командиров среднего звена, но на самый верх всегда допускали только по самым строгим левым критериям. Это касается не только армии, но и службы безопасности (ШАБАК), разведки (МОСАД и АМАН) и других.
Результат налицо - в 50-70 годы израильская армия и разведка были знамениты своими блестящими операциями и руководили ими зачастую совсем не левые (например, группой освобождения заложников в Энтеббе командовал Йони Нетаниягу - сын известного правого профессора Бенциона Нетаниягу, секретаря Жаботинского). А в последние 20 лет все мало-мальские влияющие посты в армии, разведке и безопасности занимают бездарности с четко декларируемыми левыми взглядами.
И как следствие - провал за провалом, отступление за отступлением, слабость и беспомощность - бездарный провал войны в Ливане и такое же бездарное бегство оттуда (с захватом всей израильской системы укреплений нашими злейшими врагами из "Хизбаллы"), провал всех антитеррористических операций, ошибки и провалы в первые же дни войны 2006 года в Ливане и Газе, бегство Шарона из Газы и Северной Самарии, теперь готовится новое огромное отступление-бегство из Иудеи и Самарии и многое другое.
Победить эту систему эволюционным путем, скорее всего, невозможно. Ибо если заменить нескольких чиновников или офицеров, остальные останутся и не дадут работать. А поменять многих за очень короткий срок - заменить почти всех руководящих чиновников, судей, журналистов, старших офицеров - это пахнет уже настоящей революцией и почти гражданской войной. Прочно присосавшаяся к власти элита без серьезного боя не сдастся. Трудно представить себе правого политика, который решится на такое - да и его немедленно физически уберут. А до тех пор - "левый" исход любых выборов гарантирован. Это ни в коем случае не означает, что нам не нужно бороться - если левым совсем не мешать, они разорят страну гораздо быстрее.

В РЕЗУЛЬТАТЕ - ЧТО МЫ ИМЕЕМ НА СЕГОДНЯ:

1. Левым быть модно, престижно, это жизненно необходимо для человека, который хочет продвинуться в области культуры, в искусстве, в гуманитарных науках, прежде всего там, где нет четких критериев оценки успеха, а действуют бесчисленные комиссии и комитеты и где "левые кукушки" взаимовыгодно хвалят "левых петухов" и раздают друг другу премии и призы. Не будучи левым, никогда не попадешь в основную массу высокопоставленных "интеллектуальных гостиных" и не сделаешь карьеру. Поэтому перед любым "юношей, делающим жизнь", стоит нелегкий выбор - либо громко заявить о себе как о левом и уже этим заработать себе хорошие очки независимо от таланта, либо, сохранив порядочность, в одиночку плыть против сильнейшего течения - на что решаются лишь немногие. Таким образом, в области гуманитарных наук, искусства и культуры у левых в руках все "клапаны" и все "рукоятки управления". Это позволило им провозгласить лозунг: "Талантливых правых не бывает" и в значительной степени воплотить его в жизнь, так как правым в Израиле просто не дают стать известными.
Механизм, как всё это работает, замечательно описан в художественной книге Идо Нетаниягу (брата бывшего премьера) "Итамар К." Книга эта может показаться лишь сатирическим шаржем; но я сам слышал, как несколько лет назад один из общепризнанных эстрадных музыкантов (имя забыл, но не в нем дело) вдруг позволил себе выступить против политики отступлений Шарона. Дальше все развивалось точно по сценарию из "Итамар К.": почти немедленно ведущие газеты опубликовали статьи, в которых известные журналисты анализировали творчество дерзкого музыканта и приходили к "неожиданному" выводу - оказывается он никогда и не был талантливым, его просто переоценили, а вообще-то вполне серая и невыразительная личность!
А дальше - все очень просто: "серая" личность больше не получает приглашений на концерты, местные компании не заинтересованы записывать его диски, ему не дают рекламы, через год все напрочь его забывают, он остается без работы, и лишь изредка выступает на правых демонстрациях, где практически не заработаешь.
И действует это примерно так же, как и описанная выше конференция украинских дядьков-парторгов - тут тоже на всех ключевых постах сидят "свои" люди, друзья и родственники "своих" людей - десяток звонков кому надо - и правильная карьера продвинута, а неправильная карьера надежно заблокирована!
В результате лишь считанные и особо известные люди искусства у нас могут позволить себе демонстративно иметь не-левые взгляды, но и они дорого платят за это. Заметим, что среди технической интеллигенции и профессуры есть очень много правых, но там другие критерии успеха, зачастую вне контроля левых. Так, левые ничего не могут поделать с нашим последним лауреатом Нобелевской премии по экономике профессором Ауманом - он религиозный, совершенно "оранжевый" и не обращает никакого внимание на их вопли!
2. В стране практически нет оппозиционной прессы. Несмотря на огромную нашу "демократию", открыть радио- или ТВ-канал без согласия государства невозможно (и уж этот свой наиглавнейший бастион левые будут особенно охранять!).
Единственную и бывшую весьма популярной право-религиозную радиостанцию "7-й канал" много лет держали на нелегальном положении, пока Шарон ее совсем не закрыл (и редакторов посадил). Сделано это было своевременно до размежевания, чтобы лишить правых своего основного канала информации. Подлый и умный поступок!
О правых ТВ-каналах даже и не мечтаем. Есть несколько частных правых газет, явно ориентированных на национально-религиозный лагерь, но их тиражи смехотворно малы по сравнению с левой прессой. Остается только Интернет, вес и влияние которого постоянно растет, но этого пока крайне мало.
Зато у левых - все в порядке: самой "интеллектуальной" слывет очень левая газета "ха-Арец" - газета для тех, кто уважает хороший иврит и мудрые мысли, именуемая "газетой для думающих людей", но, судя по всему, ее журналисты способны мыслить только жировой прослойкой на своей заднице. Вот свежайший пример - за неделю до начала июльской войны 2006 с ХАМАСом в Газе и "Хизбаллой" в Ливане многоопытный военный обозреватель "ха-Арец" Алуф Бен написал статью, в которой восхвалял ответственность лидера "Хизбаллы" и выражал сожаление, что у палестинцев нет своего Насраллы. Приведу фрагмент из этой статьи: "Насралла имеет реальные рычаги влияния и отвечает за свои действия. Поэтому его политику можно более-менее точно просчитать заранее. "Хизбалла" лучше сохраняет спокойствие на нашей северной границе, чем в свое время это удавалось произраильской армии обороны Южного Ливана". Спустя неделю, после того как "Хизбалла" выпустила более тысячи ракет по 40 городам севера Израиля и продолжаются тяжелые бои на границе, Алуф Бен написал вторую статью "Как я ошибся", в которой не столько кается в своей глупости, сколько "переводит стрелки" на коварного Насраллу, который не справился со своей задачей (вероятно, охранять Израиль от своей "Хизбаллы"???).
Я не случайно так подробно останавливаюсь на газете "ха-Арец", ибо она претендует на роль властителя дум израильской элиты и в некотором роде подобна советской "Правде" - ее мнение никогда не случайно и хорошо скоординировано с мнением левой верхушки. Подход А. Бена, как и всего руководства Израиля, которое 6 лет равнодушно наблюдало за огромным военным строительством и ракетным усилением "Хизбаллы" и целый год игнорировало ежедневные ракетные обстрелы и резкое накопление вооружений в секторе Газы - это типичнейшие примеры поведения людей с "однократно программируемыми мозгами" и рабов ИДИОТСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ.
Подобные концепции заставляли царских генералов утверждать, что "никакой войны не будет!" - за день до нападения японцев на Порт-Артур, Сталина - отвергать сообщения о нападении Германии, и Голду Меир - прохлопать начало войны Судного дня. Такие люди, по определению, неспособны руководить воюющей страной, но именно они и руководят!
Кроме "ха-Арец", есть одна средне-левая газета на английском и две довольно низкопробные желтые газеты для "массового" читателя, которые позиционируют себя как центристы, но, по сути, совершенно левые. Плюс набор левых ТВ-каналов и десятка радиостанций. Плюс у каждой из этих газет очень мощные интернет-сайты, куда за день заходит до миллиона человек (!!!) Этим покрывается где-то три четверти от всего населения страны. Еше один пример - трудно быть левей государственной молодежно-армейской радиостанции "Галей Цахал", ее журналисты как-то умудряются сочетать похвалу своей "сионистской" армии с ультралевыми и даже проарабскими высказываниями.
Недавно оппозиция провела исследование - составили и проанализировали список из 100 наиболее популярных в Израиле радио/теле/газетных журналистов и ведущих передач. Результат предсказуем - все 100 оказались левые (но разной степени левизны - от просто левых до "ультра", что создает у читателей видимость различия мнений).
3. Судебная система Израиля прогнила донельзя и совершенно левая. Достаточно сказать, что судьи у нас сами выбирают друг друга и никакого контроля за этим не предусмотрено. Председатель Верховного суда Аарон Барак ведет себя как некоронованный хозяин страны и всячески пропихивает свою "концепцию судебного активизма", означающую, что абсолютно всё (включая военно-политические решения) в принципе подсудно (и кому? - как раз ему и его друзьям из Верховного суда). Их сильнейшая левая тенденциозность отчетливо видна, когда Верховный суд регулярно переносит "забор безопасности" таким образом, чтобы угодить арабам и повредить поселенцам; он же "освящает" своим авторитетом все анти-поселенческие акции ("размежевание", изгнание семей из Хеврона, разгром Амоны и т.д.).
Уровень моральной деградации израильской власти виден хотя бы из того факта, что в августе 2006 г. в Израиле стало некому помиловать палестинских заключенных - это могут сделать только президент страны и министр юстиции, но они оба находятся под следствием о сексуальных домогательствах на службе!


КАПЛЯ, ПЕРЕПОЛНИВШАЯ ЧАШУ НАШЕГО ТЕРПЕНИЯ

По приезде в Израиль весной 91-го мы с женой вначале были в полном и даже телячьем восторге - вокруг столько евреев, еврейская армия и полиция, они свои, их больше не нужно опасаться! Почему-то советская милиция и армия мне всегда внушали неуверенность и подсознательный страх, ощущение бессилия и беззащитности перед нечеловеческой силой их Системы. А тут ими можно было гордиться. Тогда я наивно думал, что здесь все может быть совершенно иначе ...
Но уже в 92-м пришло первое ощущение, что мы не так далеко оторвались от советской власти, что она не оставляет нас в покое и здесь, что государство снова враждебно нам. Хотя в то время моя семья была чрезвычайно далека от поселенческого движения и никогда еще не сталкивалась с его представителями, но когда Рабин надменно кричал возмущенным поселенцам: "Вы можете вращаться, как пропеллеры!" (т.е "хоть крутитесь, а мне на Ваше мнение плевать!") - он кричал это и нам. В обществе не было настоящей поддержки его "соглашений Осло", но так называемый "мирный процесс" был обманом принудительно навязан нашему народу. И это привело нас сегодня к большой трагедии.
В самой идее "мира сейчас" или "любой ценой" есть что-то абсолютно ложное и порочное. Недавно это разъяснил и специалист по теории игр, лауреат Нобелевской премии профессор Ауман, но мне и раньше было интуитивно понятно, что бывают ситуации, где что ни сделаешь - станет только хуже; в таких ситуациях лучше временно ничего не делать, стараться сохранять статус-кво и выжидать. Тем более, на медлительном Востоке - здесь выигрывает не тот, кто суетится, а тот, у кого больше терпения. Ситуация в Израиле в начале 90-х была как раз такой - ООП Арафата в изгнании и на последнем издыхании, террора почти не было (сегодня этого уже никто не хочет помнить, но тогда теракты были очень редки, а основным оружием палестинцев были ножи и камни). Казалось, что постепенно срабатывает идея Жаботинского о "железной стене", и палестинцы вынужденно привыкают к мысли, что им ничего "не светит": евреи укоренились здесь всерьез и надолго. И тут пришли к власти левые, и под истерические вопли о том, что и нам, и палестинцам плохо живется и что это срочно нужно исправлять, призвали в страну банду Арафата, поставили их к власти и вооружили. Как и следовало ожидать, в результате стало намного хуже всем - и нам, и рядовым палестинцам.
Как многие сегодня уже понимают, "мирный процесс" с Арафатом, а затем и "процесс размежевания" были придуманы вовсе не для достижения мира, а совсем для других целей. Во-первых, некоторые евреи очень крупно греют руки на существовании палестинской автономии (только прибыли от монопольной продажи нефтепродуктов палестинцам составили в 2005 г. 1.5 миллиарда шекелей. А какие гигантские деньги получают от арабов и Европы "Фонд мира" Шимона Переса и десятки других левых организаций! И сколько зарабатывают на всяких сомнительных сделках с Израилем и палестинцами друзья-спонсоры Шарона - например, владелец казино в Йерихоне, австриец Мартин Шлаф! Известно, что именно со Шлафом Ольмерт согласовывал состав последнего израильского правительства - длинные же руки у его миллиардов!)
А во-вторых, это способ левым прийти к власти и физически растоптать наш национально-религиозный лагерь ("вязаные кипы") как главного их потенциального политического соперника и новую нарождающуюся элиту. И очень примечательно, что после "размежевания" обещания мира как-то совсем сошли на нет, политики просто перестали говорить о "мире". Нет сомнения, что при большом желании мы могли бы так разгромить палестинцев, что они надолго бы это запомнили, но израильскому правительству очень выгодно поддерживать эту войну на медленном огне, пока жизни самих правителей ничего не угрожает. Можно только предполагать, как руководство нашего военно-промышленного комплекса - состоящее по странной случайности из тех же левых - на этом "медленном огне" славно наваривает себе на хлеб с маслом.
Иначе говоря, "мирный процесс" - огромная и высокоприбыльная финансовая афера, заодно позволяющая левым оставаться у власти, которую они никак не заслужили.
Каплей, переполнившей чашу нашего терпения, стал Шарон. Всего пять лет назад я вместе со многими голосовал за него, наивно полагая, что как военный герой и патриот Израиля, он не может действовать во вред стране. Но Арик жестоко обманул нас, обещав одно, а делая нечто совершенно противоположное, причем с яростной энергией "бешеного бульдозера". За короткое время он научил нас, что в политике вообще нет никаких принципов и никакой порядочности, а есть лишь безграничная подлость, продажность и лишенная элементарной человечности жестокость. И повседневная ложь - в большом и в малом, так что подлинное "наследие" Шарона - это ложь без всякого зазрения совести. Нельзя было верить ни одному его слову: если Арик клятвенно обещал что-то никогда не делать - значит, он уже начал или собирается это сделать. С сыновьями и подельниками он довел израильскую коррупцию до уровня мафии в законе, недаром его окружение часто зовут Семьей. С помощью судебной системы он подобно Бонапарту сам себя помазал на царство. И сегодня совсем иначе звучит старый лозунг: "Арик - мелех Исраэль" (царь Израиля) - видимо, это была главная цель его жизни, и он ее добился.
А добившись, получил свыше заслуженное наказание. Но дело его живет и грозит нам новыми мучениями и казнями.
До Шарона политическая активность моей семьи выражалась, в основном, в участии в больших демонстрациях правого лагеря и совсем немного - в предвыборной пропаганде.
После его так называемого "размежевания" этого стало совершенно недостаточно.
Раньше у меня было наивное ощущение, что хотя дела национально-религиозного лагеря и идут из рук вон плохо, но где-то "там" наверху есть очень умные и опытные правые политики, и они вырабатывают достаточно разумную линию поведения.
Теперь же я понимаю, что если такие простые люди, как мы, не сделаем чего-то большого и важного, то этого, скорее всего, не сделает никто.
Теперь у меня свой личный счет с Ариком и его друзьями. Кроме того, что они вдребезги разбили жизнь десяти тысячам достойных людей из Гуш-Катифа и хотят еще увеличить число беженцев в своей стране в десятки раз, они сильно попортили и мою до этого вполне спокойную и благополучную жизнь. Теперь я уже не могу просто работать, просто читать книги, просто радоваться, просто гулять и наслаждаться жизнью, пока над нами висит этот дамоклов меч гражданской войны, арабской победы и самоликвидации нашего государства. История повторяется - и снова израильтяне воюют с евреями!
У меня были обширные планы на ближайшие годы и на приближающуюся пенсию, но теперь все эти идеи придется отложить надолго - сейчас не до популярной физики и не до любимого мной итальянского Ренессанса.
Жизнь у человека одна и ужасно жалко, когда не удается сделать то, что хотелось и мечталось. Но война - сильнее всех планов. Этого невозможно простить вам, левые и Шарон!
Конечно, есть и свои плюсы в произошедшем. Во-первых, открытое и прямое объявление "внутрииудейской" войны лучше тихих и незаметных подспудных процессов. Хотя, как и следовало ожидать, наш "еврейский" народ остается малокультурным стадом, которое интересуется, в основном, по части того, как развлечься и пожрать, и поэтому большая часть этого равнодушного народа начала гражданской войны просто не заметила, а наши СМИ сумеют подать любую информацию в "правильной упаковке". Во-вторых, вокруг нас оказалось немало порядочных людей, которые не могут смириться с произошедшим и которые тихо и незаметно отдают себя делу еврейского самосознания и борьбы с "рабиновщиной" и "шароновщиной". Я воспринимаю их сообщество как некоего "коллективного пророка", который в очередной раз пытается удержать народ Израиля от большого несчастья. Эти потрясающие, зачастую странные и нестандартные, но удивительно цельные натуры, сделали сегодня нашу жизнь во сто крат интереснее, чем еще несколько лет назад.


СВЕТ В КОНЦЕ ТУННЕЛЯ

Нет сомнения, что Израиль сейчас переживает исключительно тяжелый кризис и будущее страны совершенно неясно. Светский сионизм как идеология давно выполнил свою задачу и практически мертв (хотя на официальном уровне это не признается), и в этом трудно не согласиться с директором илюшиной школы - с той лишь разницей, что он и мы делаем совершенно разные выводы из сложившейся ситуации.
Религиозный сионизм раздроблен на десятки течений, и после провала "оранжевого" сопротивления "размежеванию" находится в глубокой депрессии и пока не понял, как относиться ко своим вчерашним кумирам - армии и государству, которые вдруг оказались ему глубоко враждебны. Религиозные не-сионисты, как и раньше, государством и политикой почти не интересуются, при условии, что их подкармливают и не мешают жить своей жизнью.
А если добавить к картине уже идущую войну на двух фронтах (Газа на юге и Ливан на севере), которая грозит перейти в прямую войну с Сирией и Ираном, плюс иранская атомная бомба, плюс стоящая наготове огромная и отлично вооруженнная армия Египта, то перспектива вырисовывается достаточно страшная.
Однако я верю, что всё не так плохо и не всё безнадежно. На самом-то деле, пока наша главная проблема - внутренняя. Нам бы не столько с арабами, сколько со своими евреями разобраться, и главный наш фронт - между "еврейскими" и "антисемитскими" евреями. Без решения внутренних проблем никакое "умное" оружие и никакой хай-тек нас не спасут, пока народ не имеет достаточной мотивации и понимания своих исторических целей. Задача эта - огромная и фантастически сложная. И хотя нашему энтузиазму противостоят гигантские деньги и огромные ресурсы в левом лагере, в исламском мире и Европе, наши враги проиграют, если с нами по-прежнему будет Бог и, конечно, если мы сами будем за себя.
В этой ситуации у многих опускаются руки - что я могу один? И даже если бы и мог,сколько десятилетий потребуется, где взять душевные силы? Только у религиозных людей есть ясные ответы на эти вопросы. По этому поводу я вспоминаю замечательную фразу из "Пиркей авот" ("Поучения отцов"): "Не тебе дано завершить всю работу, но ты не можешь отказаться от выполнения ее". Воистину, воистину так.

Вернуться на главную страницу


НАША ЖИЗНЬ С СОВЕТСКИМИ
И ИЗРАИЛЬСКИМИ АНТИСЕМИТАМИ

Реувен БЛАТ, Хайфа

Я и сам не вполне знаю, к какому жанру отнести эти заметки - они начинаются с
дореволюционных семейных воспоминаний, затем подробно рассказывается о влиянии
антисемитизма на жизнь моей семьи в СССР и о нашем пути в Израиль и к еврейству,
а потом, неожиданно для самого себя, я описываю противостояние "евреев" и "израильтян", конфликт правых и левых в Израиле в самом начале 21-го века.
Несмотря на видимую искусственность такой "склейки" мемуаров и политики, мне такое построение кажется вполне логичным и даже оправданным - хотя бы потому, что это действительно важно для понимания нашей жизни.
Безусловно, мой любительский "очерк" истории и нынешнего противостояния левых и правых неполон и сознательно упрощен - я писал его, в первую очередь, для родных и друзей, живущих за границей и очень далеких от израильских реалий, и поэтому кое-что объяснял очень подробно и, наоборот, многое опустил (например, концепции "борьбы элит" или "революции сознания"), но надеюсь, что мне удалось ответить на главные вопросы и передать общую идею.


НЕМНОГО О МОИХ ПРЕДКАХ


Моего прадедушку звали Эле-Янкель Блат. Хотя он давным-давно умер и ни его, ни его сына - моего деда Рувима, в честь которого меня назвали, я в живых не застал и знаю их только по фотографиям, и к нашей сегодняшней истории они как бы прямого отношения не имеют, мне хочется начать свой рассказ именно с них.

Итак, со слов моей мамы, Эле-Янкель Блат родился и вырос в Литве в маленьком еврейском местечке Глубокое Виленской губернии, в бедной религиозной семье. Это был красивый человек среднего роста, черноволосый, с большой окладистой бородой и большими умными зелеными глазами. Главным его занятием было изучение Торы в синагоге, куда он уходил рано утром. В этом же местечке он и женился на миловидной, доброй, светловолосой девушке с голубыми глазами. Звали ее Зайделе и она была настоящая "зайделе" ("шелковая"). В приданое Зайделе получила продуктовую лавку, в которой она проводила целые дни, зарабатывая семье на хлеб.
В теплые времена года это было хорошо, но зимой лавка не отапливалась и мерзлую сельдь из бочки прабабушка доставала руками, руки замерзали и опухали и вечерами она плакала, растирая и отогревая их. А ее муж, человек ученый и в общем-то хороший, лавкой не занимался, и, приходя из синагоги, задавал лишь один, но самый главный вопрос: "Зайделе! Из дос вос цу эсн?" (Есть что покушать?). Так они и жили, с трудом сводя концы с концами, и вырастили трех детей: дочь Софью и сыновей - Моше-Лейба и Рувима.
Мой дед Рувим Блат уже в 14 лет ушел из родительского дома и переехал в Екатеринослав (ныне Днепропетровск), где поступил к пожилому доброму еврею рабочим на маленькую фабрику по изготовлению из папиросной бумаги книжечек для курения.

Мой прадедушка Эле-Янкель Блат

Хозяин хотел женить его на своей дочери и передать ему дело, но самостоятельный дед сам нашел себе невесту - очаровательную и весьма образованную девушку Клару (Хаю-Крейну) Гибгот из Кобрина, мою бабушку.

К тому времени у него уже воспитывалась племянница Хася (ставшая потом женой известного врача, во время войны главного офтальмолога Юго-Западного фронта, профессора Айзика Кроля). Я не случайно упоминаю здесь Хасю, так как дедушка и бабушка сделали очень много доброго для Хаси и она отплатила им сторицей - спасла деду жизнь.
А дело было так - к началу революции дед Рувим уже крепко стоял на ногах, ушел от хозяина, открыл свою маленькую фабрику и купил несколько "доходных" домов. У него работала, в основном, еврейская молодежь, своих работниц он выдавал замуж, а рабочим помогал деньгами, часть из них "ушла в революцию" и несколько парней потом оказались в охране у Ленина. До революции екатеринославская еврейская община была очень бедной, и дед стал одним из руководителей общины и председателем третейского еврейского суда. Дед был образованным талмудистом, умным, честным и справедливым человеком с юридическим складом ума, хорошо знал законы и мог бы многого достичь, если бы получил формальное образование. Правда, характер у него был жесткий и непростой.
Однажды община купила муку для своей бесплатной столовой у каких-то кулаков, на деда донесли, арестовали и тут же приговорили к расстрелу. Хася побежала к близкому родственнику - большевику Гавриилу Шенкману, но тот наотрез отказался защищать "буржуев" (а самого Гавриила, с которым наша семья больше не общалась, арестовали в 37-м, страшно били и издевались, он ничего не подписал, просидел 20 лет, с трудом ходил и умер вскоре после освобождения).

Рувим Блат и Хая-Клара -
мои дедушка и бабушка, 1926 год

А Хася ночью выехала в Москву, один Б-г знает как она нашла там бывших дедушкиных
рабочих в свите Ленина, и они дали телеграмму и отменили расстрел. И на этом закончилась благотворительная деятельность деда в екатеринославской общине. После этого дед решил уехать из Днепропетровска, где его слишком многие знали. В 1928-м семья переехала в Киев, где он надеялся стать незаметным, работая простым бухгалтером в конторе. Но в начале 30-х его все-таки нашли, арестовали и привезли в Днепропетровск. Тогда Советская власть, покончив с нэпом и снова не умея заработать деньги, в очередной раз "качала деньги" у населения.
Деда посадили в одиночку, кормили, не били и разрешили молиться, но потребовали, чтобы он, как уважаемый и известный в еврейских кругах человек, помог им получить ценности у "бывших" зажиточных. Потом его выпустили и он объехал "бывших" и смог собрать порядочную сумму денег. Но товарищам коммунистам этого показалось мало, вскоре они арестовали и привезли в Днепропетровск и бабушку, которая просидела месяц, им устраивали перекрестные допросы, но они не сбились в показаниях и никого не выдали.
Судя по всему, советская власть крепко напугала деда, и он весьма осторожно держался подальше от нее, в домашнем кругу называя их "гановим, газлоним ун жуликес" (воры, бандиты и жулики). Он вел по-возможности еврейский образ жизни, ел только кашерное мясо и следил за соблюдением кашрута, но в полной тайне от окружающих и соседей. В синагогу в Киеве никогда не ходил, так как там было полно доносчиков, молился дома или ходил в домашний миньян к знакомым. Но своим детям еврейского образования дать не пытался, вероятно, понимая, насколько это бессмысленно и опасно. Уже после войны мама узнала, что в эвакуации под двойным дном его чемодана был спрятан листок из мезузы, ставший нашей семейной реликвией.

В 1914-м у дедушки и бабушки родился сын Моисей, а 1924-м родилась моя мама Зинаида, которую назвали в честь Зайделе. Ее роды были очень тяжелыми, у бабушки было крупозное воспаление легких и кесарево сечение делал на дому друг ее брата доктор Николай Бурденко, будущий знаменитый академик. Благодаря его искусству выжили и роженица и ребенок, а иначе и меня не было бы на этом свете.


НА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Нет нужды напоминать, какие несчастья принесла еврейскому населению Первая мировая и особенно гражданская война. И нашу семью они не обошли стороной. К сожалению, теперь уже не у кого узнать подробности, поэтому приведу лишь два эпизода.
Во время одного из белогвардейских погромов вблизи Днепропетровска с поезда "сняли" Йосифа Шенкмана (мужа бабушкиной тети Сони) и Соломона Саповского (мужа бабушкиной сестры Фани) и прямо на платформе расстреляли только за то, что были евреями. А обе тетушки остались с малыми детьми: у одной их было пятеро, у другой - двое.
Вторую, почти невероятную историю рассказала папина бабушка Сима Каганова, которая во время гражданской войны жила с многочисленными детьми на Украине, в Конотопе, и с огромным трудом этих детей кормила. Как-то ворвались в ней в хату очередные налетчики, отобрали последние запасы еды и намеревались ее убить.
Спас ее ребенок Лелик, малыш совершенно ангельской красоты с голубыми глазами и золотистыми локонами. Когда он поднялся с постели и протянул ручонки к погромщикам, те ошалели и с криком "То ж Исусе!" выскочили из хаты и никого в семье не тронули. Наверное, они когда-то видели подобных ангелочков на иконах - и рука не поднялась ... А сам красавец Лелик долго не прожил, умер от скарлатины.


МОИ РОДИТЕЛИ И АНТИСЕМИТИЗМ

За свою жизнь родители успели очень хорошо познакомиться с антисемитизмом, особенно мама, которая после эвакуации, окончания института и работы по распределению в Прибалтике, наконец вернулась в Киев к родителям и пыталась устроиться на работу. Промышленность тогда интенсивно восстанавливалась, заводы монтировали вывезенное из Германии оборудование и инженеры были нужны повсюду - но ее нигде не брали! Она рассказывала, что сложился типичный сценарий ее трудоустройства: сначала звонишь в отдел кадров (еще не называя фамилию Блат), там отвечают, что, мол, "да, специалисты очень нужны, немедленно приезжайте." Приезжаешь -
"Ой, Вы знаете, мы только что, пять минут назад, взяли человека на эту работу, оставьте нам данные, мы с Вами свяжемся" и т.д. Когда этот сценарий повторился 20, 30, 50 раз - стало ясно, что это не случайность, а их методика. После нескольких месяцев бесплодных поисков и отсутствия денег мама стала думать о самоубийстве, но, к счастью, кто-то помог, и она устроилась инженером-механиком на музыкальную фабрику (будучи специалистом по очень сложным трикотажным машинам).
Папе поначалу больше повезло: по окончании института он работал на военном заводе в Омске и за несколько лет дорос до начальника лаборатории (там ощущалась нехватка инженеров, и евреев было совсем немного), затем переехал в Киев, вначале работал в конструкторской конторе при той же музыкальной фабрике, где и познакомился с мамой, а потом перешел на вновь создаваемый крупный радиозавод, которым руководил папин прежний директор из Омска Матвей Котляревский. Он заслуживает отдельного рассказа. Котляревский был интересной фигурой, странной смесью партийного работника и еврея-антисемита. С одной стороны, он окружил себя талантливыми инженерами-евреями и за короткий срок наладил работу на этом заводе, выпускавшем сложную электронно-измерительную технику. Многие ключевые технические должности главных специалистов и начальников лабораторий занимали еврейские ребята, и
работали они не за страх, а за совесть, часто ночуя на заводе. Папа рассказывал, что такое положение вполне устраивало главного инженера (должность типично номенклатурная, нееврейская) и других начальников - имея под собой умных и преданных делу евреев, они могли быть спокойны за свои места. Мой папа тоже работал очень много и обычно пропадал на заводе в последние дни каждого месяца, когда они "делали план". С другой стороны, Котляревский опасался, как бы не подумали, что он потакает евреям, и поэтому придирался к ним выше всякой меры, что даже вызывало осуждение у нееврейских сотрудников, манеры у него зачастую были совершенно антисемитские (в народе это называется "наш жидок другим жидам спуску не даст!").
Однако всему приходит конец. Матвей ушел на пенсию, и его преемник с новым главным инженером в 1970 году устроили настоящий кадровый "еврейский погром" - под соусом "сокращения штатов" одним приказом уволили около полутора десятка евреев со всех руководящих постов (для разнообразия в список добавили белоруса и украинку, последняя была виновата в том, что неоднократно заставала главного инженера спящим на рабочем месте). Мой папа воевал с новым начальством как только мог, для него это закончилось тяжелой сердечной болезнью (мерцательной аритмией), он долгое время лежал в районной больнице и не погиб, в основном, благодаря помощи опытного кардиолога Льва Давидовича Хазана. Папа с ним очень
подружился и много лет помогал ему ремонтировать и совершенствовать тогда еще громоздкие кардиографы и разную медицинскую измерительную аппаратуру.
Когда же папа вышел из больницы, руководство расправилось и с ним - опасаясь увольнять его напрямую, они создали специальный новый отдел и назначили его начальником, а потом опять слили отделы и уволили его по "сокращению штатов".
Для нас это был лучший вариант увольнения, так как не нужно было выселяться из новой заводской квартиры, которую мои родители так много лет ждали.
Вообще мои добрые родители как-то сумели совмещать уважение к своему еврейству с полным незнанием всего, что с этим еврейством связано, и поэтому никакого еврейского воспитания или образования я не получил. Вершиной еврейской учености для нас были Фейхтвангер и Зенон Косидовский. Хотя папа занимал довольно высокий пост главного конструктора крупного завода, он сумел не вступить в партию и держаться подальше от всей этой партийной грязи. При этом родители были вполне лояльны советской власти, я не припоминаю до начала 80-х годов, чтобы мы слушали "голоса" или сильно критиковали систему, просто интуитивно брезговали ею. Мы не
знали абсолютно ничего об Израиле и были от него очень далеки. Я хорошо помню сообщения радио в 68-м году о входе советской армии в Прагу, но о Шестидневной войне я услышал лишь намного позже (в отличие от семьи жены, где эта тема обсуждалась и была в центре внимания).


АНТИСЕМИТИЗМ В ШКОЛЕ И В ИНСТИТУТЕ


Вообще-то борьбу с антисемитизмом я начал очень рано, будучи моложе Герцля и Жаботинского (правда, и результаты у меня чуть поскромнее). Но зато я сразу же осознал значение печатного слова и важность конспирации! А дело было так - мое детство прошло в центре Киева, на бульваре Шевченко, недалеко от бывшего Евбаза (Еврейского базара, на его месте затем построили площадь Победы и цирк). В младших классе у нас образовалась довольно большая группа еврейских детей и еще бОльшая группа антисемитов, которую возглавляла некая Таня, дочь милицейского полковника. Уж не помню как, но обижала она нас изрядно, поэтому вдвоем с подружкой по фамилии Эстер (тогда я, конечно, еще не понимал символичности этого имени) мы решили ей круто отомстить: забрались в заброшенный дом, там вырезали буквы из газеты "Известия" и наклеили их на лист бумаги. Так как мы не знали, как правильно писать слово "антисемитка" (и не уверен, что вообще знали тогда такое слово), то соорудили нечто-то вроде
"Танька, ты гадкая ДУРА! Берегись!" и подложили ей в портфель. Был большой переполох, полковник приходил разбираться в школу, но мы с Эстер сумели тогда коварно затаиться, и нас не вычислили.
Дальнейшее знакомство с антисемитизмом перешло в разряд обыкновенного мордобоя, причем доставалось всегда почему-то именно моей еврейской морде. Мы переехали в заводской район, где евреев было совсем мало, и там меня лупил целый класс. Были дни, когда я боялся идти в школу и возвращаться домой, так как за мной охотилась группа "энтузиастов", которые объясняли мне, что я парень хороший (весь класс у меня списывал), но жид, и поэтому они когда-нибудь меня убьют.
Закончились эти мучения после показательной драки, когда я сцепился с одним жлобом, который здорово меня избил, но я пришел в такую ярость, что ему тоже изрядно досталось; тогда они, видимо, поняли, что удовольствие пускать жидовскую кровь стало слишком дорогим. При первой возможности родители перевели меня в математическую школу, там евреи составляли четверть класса и были лучшими учениками, поэтому в классе антисемитизм не чувствовался, но этот "недостаток" компенсировала наша директриса, преподававшая нам русскую литературу. Был 1974 год, и из нашего класса уезжал в Израиль мальчик по имени Гриша, я с ним общался мало и узнал об этом как раз на уроке литературы, когда директриса разоралась не на шутку: "Мы своей грудью евреев от фашизма прикрывали, мы их спасали, а они в Ташкенте отсиделись, добра нахапали и сейчас предают, бросают нас, сионисты проклятые" и т.д. (судя по этому "мы", она была большая героиня, а сама-то родилась перед войной). Но при этом директриса была отнюдь не дурой и отлично использовала тот факт, что у нее было полно евреев-отличников. Благодаря ей мой выпуск был рекордным в Киеве - 8 медалистов из одной периферийной матшколы, включая 5 только из моего класса. С математикой у меня не было никаких проблем, но с насквозь
политизированной литературой было не все гладко - через неделю после выпускного экзамена поздно вечером директриса вызвала потенциальных медалистов в школу, и шипя от злобы, вручила наши сочинения (уже с правками и замечаниями) и потребовала за ночь улучшить, переписать и отдать ей для проверки в районо.
По-видимому, "свой" человек в районо успел проверил эти сочинения и нашел ряд недостатков, которые могли бы повредить получению медали - вот нам и дали на дому внести исправления - чистейшей воды фальсификация выпускного экзамена. Серьезных грамматических ошибок у меня не было и тема - самая нейтральная (рассказы Чехова, только чтобы не писать о руководящей роли сами-знаете-кого), но потребовали - переписал. Говорят, что и по математике некоторые ребята свои работы переписывали. Так советская власть делала медалистов на "заказ", а премудрая директриса по протекции стала Героем cоцтруда и вскоре ушла в министерство на повышение.
В отличие от Ленинграда, где при хорошей подготовке было реально поступить в большинство институтов, на Украине евреев было намного больше, а поступить почти невозможно. Приведу два примера: моя хорошая подружка (записанная русской "еврейка по папе", о чем почти никто не знал) училась на мехмате Киевского госуниверситета им. Тараса Шевченко. С ее слов, на всех курсах мехмата в конце семидесятых училось ровно два еврея, оба попали туда по очень большому "блату".
Подобная ситуация была и в Политехническом, якобы крупнейшем институте Европы (и, наверное, самом плохом и слабом). Это был целый город, и в нем была своя большая поликлиника, в которой заведовала отделением близкая подруга моих родителей. У нее лечились многие начальники и деканы факультетов. Когда ее сын и мой друг детства должен был поступать, она переговорила со многими своими пациентами и они готовы были ей помочь чем угодно, но взять еврейского мальчика в Политех - "Нет, это от меня не зависит, это почти невозможно". В конце концов, она дошла до ректора и он в виде огромного одолжения согласился принять ее сына на самый непрестижный горный факультет, куда никто не хотел поступать. И все это происходило в 3.5-миллионном городе, где евреев было от 100 до 200 тысяч! (количество евреев нигде не публиковалось, народ делал примерные оценки).
Почти все еврейские дети получали высшее образование, но лишь единицы могли сделать это в своем родном Киеве. Аналогичная ситуация была и в Одессе. Приемные комиссии запросто заваливали кого угодно, при необходимости они могли сами вписать несколько лишних запятых в сочинение, потом жирно зачеркнуть их красными чернилами и поставить тройку. Я даже знал талантливого парня, лауреата республиканской математической олимпиады, которого издевательски "срезали" на устном экзамене по математике - поставили двойку или тройку.

Несмотря на медаль и отличные знания, поступить в институт в Киеве у меня не было абсолютно никаких шансов, и поэтому мы отправились в Ленинград, где мой папа окончил институт за 30 лет до меня, и там у него оставались друзья. Так что я поступал "по блату" и прошел, сдав физику на пятерку. При честных экзаменах и с моей подготовкой не нужен был бы никакой "блат", но "береженого Б-г бережет", а в случае непоступления я бы сразу ушел в армию - и, вполне вероятно, в Афганистан. А так - через пять с половиной лет я стал инженером и заодно младшим лейтенантом запаса. В год окончания учебы офицеров в армию брали, в основном, по желанию,
так что я спокойно остался работать на гражданке.
Как это ни удивительно, евреев в наш институт брали, хотя он имел явно военную тематику (авиация и ракеты), у нас на потоке их было 8-9 человек из ста. Некоторых на приемной комиссии пытались отговаривать и запугивать провалом, но у тех, кто проявлял настойчивость, был неплохой шанс поступить. В институте мне запомнились всего несколько случаев явного антисемитизма, например, я и несколько других евреев, лучших в учебе, почему-то самыми последними получили общежитие (до этого два года я маялся по съемным квартирам, причем на последней квартире симпатичные хозяева оказались связанными с некими уголовниками и меня
оттуда буквально вышвырнули, еше хорошо, что удалось уйти невредимым и забрать свои вещи). Были и другие явные проявления антисемитизма в быту и в общежитии и, конечно, при распределении всяких благ. Например, я два года подряд имел полное и законное право получать "ленинскую" стипендию (100 руб), но мне ее под разными надуманными предлогами так и не дали. Но, собственно, в учебе я никакого явного антисемитизма не чувствовал и окончил институт с отличием ("красным" дипломом).
Мое распределение и возвращение домой в Киев должны были пройти вполне гладко, так как я был отличником, специальность была очень популярной, и папа организовал мне письмо-запрос с его завода в Киеве. Но в последний момент вышла какая-то бюрократическая нестыковка между министерствами, и тогда мой научный руководитель сумел устроить мне аналогичный запрос с другого киевского предприятия, прямо соответствующего профилю института (это был большой военный завод). С письмом я приехал в Киев и пошел устраиваться по месту распределения; к счастью, я уже хорошо помнил, как когда-то искала работу моя мама, и был готов к "сюрпризам".
Мой завод находился безумно далеко от родительского дома, нужно было добираться часа два четырьмя видами транспорта. Приехав туда в первый раз, я уже пожалел о своем назначении. В отделе кадров меня встретили очень недоуменно и сердито: "Вы нам не нужны, и мы Вас не вызывали!". "Но как же, вот тут черным по белому написано, что Ваше министерство меня направило и я обязан у Вас отработать. Кроме того, на улице прямо у входа написано большими буквами, что Вам нужны инженеры по электронике и компьютерам, а это моя специальность, и у меня "красный диплом". Но кадровики отказали мне, сказали, что мое распределение - это ошибка, и они сами разберутся со своим министерством, а я должен подождать, пока мне оформят новые документы. Все было совершенно ясно, но я решил играть роль наивного дурачка до конца - ну, почему же все-таки они именно меня не берут, когда им нужны такие специалисты? Ответ был прост и незатейлив: "Но Вы же отличник и, стало быть, умный человек - Вы должны нас понять. Да, специалисты нам нужны, но мы выпускаем серьезную продукцию, и лично Вы нам не подходите! Почему? Но Вы же умный человек и должны понимать ...". И так до бесконечности, пока не
надоест спрашивать. Вежливые ребята, ведь не скажут прямо: "жидов-с не берем!"
История эта затянулась на долгие месяцы, и только через полгода, после почти
бесконечных звонков и наездов туда, мне, наконец, вручили письмо из министерства, где сообщалось, что мое распределение аннулировано и я имею право "свободного трудоустройства" - и оказывается, это удивительное гуманное решение было принято по "моей просьбе" и "учитывая мое состояние здоровья". Поистине нет предела лицемерию советской системы!
В принципе, такой поворот меня вполне устраивал, не нужно было тратить по четыре часа
в день на поездки на работу, где меня так не хотели и где не было никаких перспектив, кроме допуска к секретным документам и невозможности потом уехать за границу. Хотя в тот момент я никуда ехать еще не собирался, возможность избежать контактов с "первым отделом" дорогого стоила. Но устроиться мне самому "с улицы" инженером было практически невозможно, и начались поиски работы через всех друзей и знакомых. Естественно, я не привередничал и был готов на любую работу более или менее по специальности, зарплата и условия вообще не имели значения.
К тому времени кто-то из наших соседей уже донес в милицию, что я не работаю, и к нам зачастил молоденький милиционер по поводу моего тунеядства. В очередной раз после его назойливых вопросов "почему это Ваш сын не устраивается на работу?" мой папа разозлился: "Если ты говоришь, что так легко устроиться на работу, вот и возьми парня, пойди с ним на любой завод и устрой его - мы тебе только спасибо скажем. Но ты не сможешь, потому что евреев никуда не берут!" "Не може буты" - сказал милиционер, но искать мне работу не стал и прекратил к нам ходить.
В конце концов после нескольких месяцев поисков (и это - в огромном городе, столице республики, где тысячи предприятий и организаций нуждались в инженерах) меня взял к себе зять папиного близкого друга, причем, я попал в одну из самых еврейских конструкторских организаций, где, кажется, только уборщицы, директор и главный инженер не были евреями. Работа была довольно интересная, без всякой "военки" и режима секретности, и, соответственно, с очень низкими зарплатами и без премий, зато с длительными командировками в довольно глухие места. В Киеве
было несколько таких "еврейских заповедников", в двух подобных работали моя мама и жена Инна. По-видимому, ЦК понимал, что поскольку есть евреи и они как-то получают высшее образование, значит, всё же где-то они должны работать ...
Распределение жены достойно отдельного рассказа. Она училась на соседнем со мной факультете и получила довольно загадочную специальность "инженер-системотехник" (т.е специалист по АСУ - автоматизированным системам управления, тогда особенно модное направление и панацея от всех бед социализма, из них потом чаще всего получались программисты). Мы познакомились еще на приемных экзаменах и дружили, но тогда еще никаких планов на будущее не строили. Знакомств в техническом мире ее семья не имела, поэтому было очевидно, что ее загонят по распределению в какую-нибудь глухомань. Однако действительность превзошла все наши ожидания. Когда Инна вошла в зал, где сидели представители министерств, и когда декан факультета предложил найти достойное место для одной из лучших студенток по фамилии Горенштейн, установилась долгая тишина. "А может быть, в Сарапул?" - спросил кто-то, и пока Инна судорожно соображала, а где вообще находится этот Сарапул, другой голос строго ответил: "Ну что Вы, это же военное предприятие, мы никак не можем".
Несмотря на призывы декана, ей вообще ничего так и не предложили, и она вышла с заседания комиссии в слезах и без направления. Насколько я помню, других евреев с наших факультетов все же как-то распределили, наверняка не без "домашних" заготовок и предварительных договоренностей.
Эта история возмутила одного из замдеканов, немолодого поляка, который пострадал от советской власти во время войны и симпатизировал евреям. Он пообещал помочь и устроить ее в Ленинграде или его окрестностях. Это было просто сказочное предложение, но прошло месяца полтора, как он вызвал Инну и смущенно сказал, что он, конечно, знал, что есть сильный антисемитизм, но никак не думал, что до такой степени! "Понимаешь, - сказал он, - я проработал в промышленности и науке десятки лет, у меня довольно большие связи с разными начальниками, я
обзвонил массу людей, и ни один - ни один! - не согласился тебя взять. Вначале как бы даже соглашаются, но, услышав фамилию, сразу же категорически отказывают".
В конце концов Инна тоже получила "свободный диплом" и ее смогла устроить к себе родная тетя, которая работала в Киеве инженером в проектном институте. Благодаря этому стечению обстоятельств наша дружба возобновилась, и через год мы поженились.


ИМЕНА, ФАМИЛИИ И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ


Типичным результатом антисемитизма стали изменения и конформизм в именах. На словах советская власть поддерживала все исконно народно-национальное, и трудно представить, чтобы, скажем, латыши, татары, армяне, чуваши или грузины совсем перестали называть своих детей национальными именами. Другое дело, что в условиях всеобщей русификации такие имена нередко заменялись русскими или переделывались под русское звучание. Евреи, как всегда, бежали "впереди паровоза" и всего за два поколения полностью и окончательно освободились от своих национальных имен - как по собственной инициативе, так и под сильным давлением среды.
Поэтому евреи поколения моего дедушки (т.е рожденные до революции) практически всегда носили настоящие еврейские имена, их дети уже очень часто получали (или позже меняли) еврейские имена на русские, и, наконец, мое поколение почти поголовно названо русскими именами. При этом те, у кого были подлинно еврейские имена и отчества, меняли их на
относительно похожие, но русские - так, мой дедушка из Моисея Лейбовича стал Михаилом Львовичем, а папа - соответственно - Михайловичем вместо Моисеевича. Другой дедушка - Рувимом Ильичем (вместо Эльевича), дедушку жены звали Колей или Николаем Семеновичем вместо Куны Шмулевича, а моего тестя - тоже Миколой Семеновичем вместо Моисея Соломоновича. Происходила и русификация фамилий - моя бабушка из рода Каган стала Кагановой. Например, меня хотели назвать в честь незадолго до этого умершего деда Рувима
("Рувим" - идишское звучание древнееврейского имени "Реувен", родоначальника одного из 12 колен Израилевых). Но когда родители назвали такое имя в районном загсе, им ответили, что в официальном списке имен (советских "святцах") такого имени нет, но если Вам так хочется на букву "Р", то есть красивые русские имена - Роман, Ростислав, Руслан и т.д. Возможно, что если бы родители заупрямились, то и смогли бы настоять на Рувиме, но, может быть, и нет. И насколько я знаю, родственники советовали им не выпендриваться: "Только недавно закончилось дело врачей, евреев и так не любят, а тут еще испортите ребенку жизнь" - в общем, хорошо можно себе представить, что им тогда советовали.
С первого взгляда - что в этом плохого? Действительно, русскому человеку очень трудно произносить имена и отчества этих совершенно непонятных ему Залманов Давидовичей, Моисеев Лейбовичей и Кун Шмулевичей, трудно и чуждо. Как понятно и стремление самих евреев не выделяться, стать "такими, как все народы". Но как раз другие народы гораздо сильнее сопротивлялись наступлению на свои национальные ценности - вряд ли грузин по имени Ираклий допустил, если бы его переименовали в Юрия! А, во-вторых, с водой был выплеснут и ребенок - вместе с библейскими именами советские евреи потеряли чувство своего еврейства, они начали стесняться и избегать его. Имя - великая сила, оно влияет на самоощущение и самоуважение, оно в немалой степени определяет характер и судьбу. И поэтому недавно, вернув себе имя Реувен, я вдруг почувствовал себя свободнее!
Весьма многие евреи старались поменять себе национальность (особенно, в неразберихе во время и после войны) или уж, по крайней мере, записать детей неевреями, особенно при смешанных браках. Не берусь никого судить, но нередко это получалось глупо, неуклюже, а иногда просто неприлично и смешно. Неуклюже - когда мамин начальник с типично еврейской родней и фамилией Несин был записан украинцем и всем рассказывал, что "Несин" означает "Не-сын" такого-то. Но окружающие-то прекрасно знали, что он еврей, а не украинец. А смешно, когда славный паренек с совершенно еврейской внешностью и фамилией Иерусалимчик был записан русским. И я точно знаю, что эта маскировка очень не нравилось коренному славянскому населению: никто не любит приспособленцев.
Автоматически написал "коренному", а сам подумал - а кто это? Вот недавно узнал, что бывшее еврейское гетто в Праге существовало на месте старинного еврейского поселения, которое уже в 8-9 веке имело синагоги и миквы, а чехи как народность тогда еще не сложились. То есть получается парадокс - евреи жили на территории Чехии до появления ... чехов! Чешские историки это знают, но аккуратно стараются не замечать - а вдруг мы потребуем присоединить Чехию
к Израилю? И недаром Сталин приказал уничтожать все исторические памятники хазарского периода, а то неудобно получается - население Поволжья молилось еврейскому Б-гу и читало на иврите в ту эпоху, как древнерусский народ только-только образовывался и еще поклонялся языческим божкам!).
Замечательный парадокс заключается в том, что хотя уже в третьем поколении советских евреев не осталось ни еврейских имен, ни еврейских знаний, ни кип на головах, но, слава Б-гу, в четвертом поколении, которое должно было стать совершенно нееврейским, мы - снова религиозные евреи с религиозными детьми! И как, наверное, радуются этому на том свете мой дед Рувим и прадед Эле-Янкель!
И хотя таких, как моя семья и мои друзья, относительно немного в почти миллионном море репатриантов из СССР, именно в этой узкой прослойке уже сегодня формируется новая русскоязычная элита Израиля. Другие, возможно, лучше устроятся в жизни и будут больше зарабатывать, чаще мотаться по миру, изысканней одеваться и есть, но - не сомневаюсь - наша жизнь будет духовнее, глубже и интереснее.
Не хочется впадать в пафос, но когда иногда меня спрашивают знакомые, зачем нам нужны все эти старомодные предрассудки и ограничения, которые делают еврейскую жизнь такой ужасно неудобной - и этого нельзя, и другого, и третьего нельзя! - я отвечаю им и самому себе так - несколько тысяч лет все мои предки жили только так и не хотели иначе, потом эта цепочка была принудительно прервана на 2-3 поколения, у которых почти не было выбора и возможностей сохранить еврейство, - но я - зная это и имея сегодня возможность выбора - как могу я
сознательно разорвать эту цепочку насовсем? Какое я имею право фактически решиться отрезать свою маленькую веточку от древнейшего народа? И для меня почему-то очень важно, что скажут обо мне и моей семье эти давно уже умершие предки; странно, правда?


ОБЫКНОВЕННЫЙ БЫТОВОЙ АНТИСЕМИТИЗМ

Вообще антисемитизм и в Киеве и в Ленинграде как бы незримо витал в воздухе и
не замечали его только те, кто этого сам не хотел или ни к чему не стремился. Наверное, устроиться на завод рабочим мог и еврей без всякой протекции, но отнюдь не инженером. Это не значило, что евреи не работали во всех возможных местах, один Б-г знает, как они туда попадали. И работали они, как правило, очень хорошо, а ведь кому-то надо было и работать.
В быту антисемитизм проявлялся не очень часто, но зато ярко. Например, едет моя
мама в Киеве с работы в трамвае, подваливает к ней вдрызг пьяный мужик и орет: "А ну, убирайся, старая жидовка, уступи место украинскому народу!". И, конечно, ни один пассажир не вмешался, пришлось маме уйти. Или когда Инна незадолго перед рождением второго ребенка стояла в очереди в овощном ларьке, а продавщица ей демонстративно подала совершенно гнилую капусту, Инна попросила заменить, а та ей: "А таким, как ты, я бы вообще ничего не давала, скажи спасибо и за это!". И вся очередь одобрительно гогочет - дескать, правильно сказала, так жидовке и надо.
Это ведь только в книжках пишут про чуткое и уважительное отношение к беременным женщинам... В таких случаях не повоюешь, надо или бить морду всей стране, или уезжать.
Иногда можно было много лет общаться с человеком и всё шло хорошо, но потом всё же его антисемитизм вдруг неожиданно проявлялся. Так, в школе, где меня поначалу сильно били, евреев почти не было, и я подружился с одним украинским парнем. Родители его тоже были инженерами, мы оба увлекались всякими моделями и электроникой, нам было интересно общаться, и я часто и подолгу бывал у него дома. И вдруг при каком-то споре, перешедшем в ссору, когда у него закончились все нормальные аргументы, он вдруг крикнул что-то насчет моей "жидовской морды". Помню, я был совершенно потрясен этим - столько лет дружили и, стало быть, всегда он воспринимал меня не как равного, а как нечто низкосортное и неполноценное!
Конечно, я перестал с ним общаться, позже он приходил мириться, но такие глубокие обиды никогда не прощаются и не забываются. Антисемитские высказывания, как и любая форма расизма, задевает в людях какие-то очень глубокие и особо важные "струны"; можно простить человеку почти любое ругательство и оскорбление, но только не это, здесь что-то глубоко "биологическое". И все, что угодно, при желании можно изменить в себе, но только не национальность, это уже от Б-га.
По-видимому, это главная причина того, почему даже вполне ассимилированные евреи
стараются держаться друг друга и обзаводятся, в основном, еврейскими друзьями и приятелями - мы чаще всего не можем выбирать себе сотрудников или соседей, но хотя бы в своем близком кругу интуитивно стараемся избегать людей, которые могут нас так глубоко оскорбить и обидеть, как антисемиты.
Меня всегда удивляло, что для антисемитизма совсем не нужно сталкиваться с евреями и как-то страдать от них. Множество примеров тому я получил, когда мы поселились в кооперативной квартире в совершенно новом микрорайоне. Большинство квартир в доме принадлежало какому-то заводу на окраине города, и на предприятие набирали неквалифицированных рабочих целыми селами. Казалось, все наши соседи - родственники друг друга, все ходили друг к другу в гости и
носили самогон в трехлитровых банках. Я почти уверен, что в своих селах в Киевской области им никогда не приходилось сталкиваться с евреями, однако распознавали нас они совершенно безошибочно. Большинство соседей для меня были на одно лицо, но нас, единственных евреев в микрорайоне, по-видимому, знали все.
Когда нас навестила институтская подруга жены, девушка с совершенно яркой и типичной еврейской внешностью, уже возле лифта ей сказали: "Вам на седьмой этаж, направо". Та изумилась: "А откуда Вы знаете, куда я иду?" "А шо ж тут знать, других ваших тут немае", - ответили ей.
По понятным причинам, мы держались обособленно, с соседями общались немного. Нас
удивляло, что некоторые из них заводили долгие разговоры и явно хотели попасть в нашу скромную двухкомнатную квартиру. В отличие от соседей, где вскоре начали выстраиваться мебельные "стенки" и комнаты были завешаны коврами, у нас было очень бедно и голо (на две зарплаты в 120 рублей и при необходимости платить взносы за кооператив особо не разгуляешься), а из мебели преобладали книжные полки, и ковёр был только один - подарок нам на свадьбу. А много позже от подвыпившего соседа мы узнали, зачем они так рвались в нашу квартиру - оказывается, среди этой деревенской публики прошел слух, что у жидов очень
шикарная обстановка, а свое богатство они прячут в золотых кирпичах в стене под коврами (очевидный перепев "золотых гирь" а-ля Паниковский?). Поэтому умные соседи так "ели" глазами наши обои и вслух удивлялись отсутствию ковров!
Однажды я наглядно познакомился с "детским" антисемитизмом. Возле дома играли мальчишки лет семи, один из них забрал у другого игрушку и обиженный кричал ему:
- Васька жид! Васька жид!
Я присел перед ним и осторожно спросил:
- А что, Васька и взаправду жид?
- Не, дяденька, - ответил он, - он наш, он не жид, но жидится и дерется!
- А кто такие, эти жиды? Ты их боишься?
- А кто ж их не боится? Мамка с татком говорили, что то - самые поганые люди на свете.
- А ты их когда-нибудь видел?
- Не, не видел. А мамка с татком видели.
- А меня ты боишься? (он смотрит очень подозрительно) .А ведь я тоже жид.
На этом мой эксперимент закончился - он вскочил и убежал, надо полагать, что страх перед жидами уже крепко сидел в нем.
Иногда удивляешься, что эти необразованные и много пьющие соседи знали наше будущее гораздо лучше нас самих. Так, однажды в 86-м году я случайно услышал, как наша малосимпатичная соседка Нина разговаривает с моим четырехлетним сыном:
- А как тебя зовут, хлопчик?
- Женя (он тогда заметно заикался и картавил)
- А, может, не Женя, а Беня?
- Нет, тетя, меня зовут Женя.
- Не, наверное, все-таки Беня! Ты - Беня.
И ведь как в воду глядела! В Израиле имя Женя труднопроизносимо и "не пошло", в школе сына вскоре переименовали в Бени, и теперь это стало его настоящим именем.
Нужно сказать, что, несмотря на все барьеры, несколько раз соседи помогали и выручали нас. Мы тоже никогда не отказывали людям в помощи и, наверное, они как-то это ценили. Та же соседка, женщина совершенно простая и необразованная, видимо, интуитивно поняла, что мы не подходим под стереотип "богатеньких жидков с загребущими ручками" и пару раз приятно удивила нас человечным отношением.
Кажется, соседи даже искренне жалели, что мы уезжаем.


ПЕРЕСТРОЙКА И РЕШЕНИЕ УЕХАТЬ

Кажется, я любил родной Киев и еще больше - Ленинград, где мы учились в институте, но лояльность власти странным образом сочеталась с ощущением отторженности и "чужеродности" окружающему меня народу и стране. С молодости у меня было смутное предчувствие, что когда-нибудь мы уедем на Запад, хотя долгое время я ничего активного для этого не делал, языки не учил и не пытался ускорить события.
В 1986 году, буквально сразу после Чернобыля, мы переселились в новую двухкомнатную кооперативную квартиру, которую удалось получить, так как Инна считалась "иногородней" и имела права, которых не могло быть у меня, коренного киевлянина. Это было почти чудом, мы были молоды и самостоятельны, и назло всем недругам жизнь была прекрасна. Поэтому когда началось брожение еврейских умов "ехать-не ехать", мы поначалу не спешили. Я даже соорудил себе некую теорию, что уезжают, в основном, те, у кого нет чего-то очень важного - квартиры, работы, семьи (и в какой-то степени это было действительно так), но у нас всё это есть!
Это была глупая и трусливая теория, так как самого главного - равноправного человеческого отношения к себе - для нас в этой стране не было и не могло быть. Вскоре вокруг стал образовываться вакуум - так много друзей и знакомых пришли в движение. Даже те, кто никуда не собирались, стали задаваться вопросом - если вся наша среда уедет, с кем мы останемся?
Дополнительным стимулом для нас стала Чернобыльская авария. По сути, Чернобыль
представлял собой то, что сегодня называют "грязной бомбой". Будучи немного знакомыми с дозиметрией и понимая серьезную опасность происходящего, не веря ни одному слову официальных властей, мы вскоре построили себе радиолюбительский дозиметр, следили за ситуацией и даже старались контролировать подозрительные продукты питания (что в домашних условиях весьма сложно). До аварии мы очень любили бывать на природе и часто ездили в лес, но теперь достаточно было посмотреть, как ведет себя стрелка дозиметра при приближении к любой зелени, чтобы отбить последнюю любовь к киевской природе. Появилась даже идея переехать в
Прибалтику, поближе к нашим любимым родственникам, и я усиленно пытался поменять наши две квартиры на Ригу, Таллин или Вильнюс, но к тому времени Киев уже настолько низко котировался, что из этого обмена так ничего и не вышло.
В конце 80-х в воздухе так явно запахло либерализмом и незнакомой дотоле свободой, что я позволил себе поддаться этой иллюзии; помню, как до глубокой ночи зачитывался разоблачительными статьями в "Огоньке" и очень зауважал ее главреда Виталия Коротича (к тому же, он достойно вел себя после Чернобыльской аварии и был весьма популярен в народе). Приближались очередные выборы каких-то народных депутатов, наш Подольский район традиционно выдвигал кандидатуру первого секретаря райкома партии, обычного жлоба и антисемита. В меня как будто бес вселился, я походил по разным отделам нашего КБ, втихаря поговорил со знакомыми людьми и на общем собрании нашего не очень большого "трудового коллектива" предложил кандидатуру Коротича. К полному изумлению начальства, за Коротича
проголосовало большинство, и что еще неожиданнее - представителем коллектива на
районную конференцию избрали меня, а не парторга, как это было всегда.
На этой конференции я получил замечательный урок. Собралось несколько сот крепких и пузатых украинских "дядьков", все парторги или директора предприятий района, все друг с другом знакомы, друг другу зятья и кумовья - и один я, худой беспартийный еврей, рядовой инженер, "никто, ничто и звать никак". Конечно, о моем кандидате даже не упомянули и единогласно выбрали депутатом того самого "первого". Вернувшись домой, я сказал жене, что никакой надежды на серьезные
изменения в этой стране нет, из перестройки ничего не выйдет и нам действительно нужно уезжать. Правда, куда ехать, было не вполне очевидно, большинство наших знакомых и друзей собирались в Америку, но пока мы раздумывали, Америка "закрылась", и так мы стали "сионистами поневоле". Мы заказали "вызов" в нескольких местах и передали наши данные в Израиль с уезжавшими друзьями. Несколько месяцев реакции не было, и я начал волноваться -
почему нас никто не вызывает? Интересный психологический эффект - то никуда ехать не собирался и вызова не просил, то вдруг приспичило - и подавай вызов немедленно! В результате мы явно пожадничали и вместе с родителями получили 4-5 вызовов подряд. Мы подали в ОВИР первый же вызов от имени некой Тамары Виноград. Я так и не узнал - реальное ли это лицо (и знала ли она она о нас) или Сохнут пользовался вымышленными именами и адресами?


ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ЕВРЕЙСТВОМ

Как я уже говорил, тогда мы были очень далеки от настоящего еврейства и даже толком не знали, что нам можно и что нельзя есть, когда и какие праздники отмечаются. И я никогда прежде не бывал в синагоге. Правда, на новый еврейский год и на Песах мама готовила несколько традиционных блюд, которым ее научила бабушка, но все это праздновалось скромно и почти незаметно. В Киеве еврейская жизнь подавлялась в самом зародыше и, несмотря на многочисленное еврейское население, общины как таковой не было, в отличие от Москвы, Питера и Прибалтики.
В октябре 1967 года в Риге на свадьбе моего двоюродного брата Лени Блата мой папа
познакомился с неким фотографом-сионистом, который целый вечер папу "охмурял". Оттуда папа привез небольшую странную фотографию - какие-то парни с ружьями танцуют странный танец возле какой-то стены. Что бы всё это значило? Смысл снимка стал понятен нам только в Израиле - это менее известный вариант знаменитого фото десантников у Западной стены после освобождения Старого города в Шестидневную войну. Но тогда мы о Стене даже и не слыхали и поэтому ничего не поняли.
Ближе к отъезду нас наставил на путь истинный мой институтский друг Игорь (ныне Исраэль) Спектор. Его семья жила в Одессе, и для Спекторов вопросы "ехать или не ехать?" и "куда ехать?" вообще не вызывали сомнения. Как человек талантливый и увлекающийся, Исраэль не просто сам готовился к отъезду, но и создал у себя дома что-то вроде еврейской библиотеки. Освоив начальный иврит, стал сам его преподавать. Узнав обо всем этом, я взял отпуск и на неделю поехал в Одессу. Кроме подборки словариков и учебников начального иврита, из Одессы я привез
новые замечательные впечатления. Меня повели на встречу субботы в какую-то семью, там собралась очень симпатичная еврейская молодежь, обстановка была праздничная и душевная. Все это мне очень и очень понравилось, хотя по-прежнему мы имели об Израиле лишь самое смутное представление. Мое дремучее невежество в еврейских делах иногда причиняло обиды. Так, однажды мне дали координаты какого-то еврейского активиста, и я позвонил ему в пятницу
вечером. Я смутно понимал, что в субботу нельзя работать, но не догадывался, что Шаббат начинается в пятницу вечером и что в Шаббат нельзя заниматься делами и говорить по телефону. Поэтому я был совершенно ошарашен, когда "активист" грубо накричал на меня и бросил трубку. Конечно, по сути, он был прав, но вместо хамства он должен был просто объяснить мне мою ошибку и предложить позвонить в другой день. Я очень обиделся и больше к нему не обращался. Такие "активисты" могли только оттолкнуть от иудаизма.
Перед отъездом Спекторы приехали в Киев попрощаться и оставили нам еврейскую детскую литературу и брошюрки о еврейских праздниках. Помню, как я соорудил из деревянных планок Хануккию с отверстиями под 9 свечей и как мы ее торжественно зажигали в своей новой квартире. Вскоре я нашел преподавателя иврита, который на дому учил по уже знакомому учебнику "Иврит хая", но, конечно, на занятиях мы говорили не только о грамматике иврита, но об Израиле и о нашей будущей жизни там.
К сожалению, я потерял связь со своим первым преподавателем по имени Женя, это был очень славный и проеврейски настроенный молодой человек. И еще мы стали регулярно слушать русские передачи "Голоса Израиля" - в первую очередь, новости, но особенно нас трогали всегда немного печальные исторические рассказы Филиппа Кана из серии "Не позабыть рассказать".
Позже моя Инна тоже пошла учить иврит, к тому времени запреты на преподавание языка были сняты и открывались почти легальные учебные курсы. Помню, мы несколько раз возили старшего сына (ему было около 8 лет) на занятия по воскресеньям на улицу Ветрова, вблизи университетского Ботанического сада. Там, на частной квартире, дети изучали алфавит и основы иврита в хорошей и очень доброй обстановке; эти занятия шутя назывались "воскресной школой". В конечном счете, к приезду в Израиль наши познания в иврите оставляли желать много лучшего, однако кое-что мы все-таки могли сказать и понять. Помню, как после прилета и оформления документов в аэропорту им. Бен-Гуриона мы, совершенно обалдевшие от запаха пальм и каких-то неведомых цветов, сели в такси и поехали к нашим друзьям Спекторам в Кирьят-Шмуэль; Инна спросила у водителя, как называется шоссе, по которому мы едем, и он торжественно сказал: "Дерех ха-Мелех" (т.е. "Царская дорога" - все наши цари, начиная с Давида и Соломона, ездили по ней из Иерусалима на средиземноморское побережье). С этого и начался наш Израиль.


ОТЪЕЗД И ТАМОЖНЯ

Сама процедура отъезда оставила в нашей семье самые отвратительные воспоминания.
Возможно, именно нашей семье так не повезло, от других людей я не слышал подобных историй, но с нами было именно так, и я никогда не смогу этого забыть и простить. Мне пришлось несколько раз отправлять багаж - сначала свой и родительский из Киева, затем - тещи и ее родителей из Львова. В Киеве меня проинструктировали - кому и сколько денег нужно давать (и суммы этих взяток были какие-то фантастические, многократно превышающие наши зарплаты); кажется, я это выполнил, но потом началось что-то непонятное. После оформления всех бумаг и официальной
оплаты пересылки багажа нас с папой попросили зайти в кабинет среднего ранга таможенного начальника. Тот сообщил нам, что им стало известно о том, что мы пытались провезти незаконные предметы и дать взятку его сотрудникам. Так как мы очень тщательно отбирали вещи для багажа и четко следовали их бандитским ограничениям (например, запрещалось вывозить книги, изданные до 1948 года, и на многие предметы "искусства", включая самые простые акварели и эстампы нужно было проходить "комиссию" и платить изрядные деньги в министерстве культуры), то мы однозначно отказались от всех предъявленных обвинений. Интересно, что таможенник поначалу накричал на нас и пригрозил немедленным арестом и тюрьмой, но после нашего отказа признаваться как-то скис и вдруг неожиданно отпустил нас, заставив папу подписать заявление, что ничего незаконного в нашем багаже нет.
Я очень боялся, что папе может стать плохо с сердцем, поэтому мы были счастливы оттуда убраться. Я до сих пор не знаю, что это было - то ли они выполняли план по ловле нарушителей (по иронии судьбы в эти дни была опубликована цековская статья о злоупотреблениях в таможенной системе и мы попались под "горячую руку"), то ли они хотели получить еще больше денег, то ли нас с кем-то перепутали. В любом случае я был приятно отмщен, когда через несколько недель в вагоне метро вдруг увидел "своего" таможенника в форме вдрызг пьяным (а еще говорят, что в метро пьяных не пускают!) и сползающим на пол с сиденья, а народ брезгливо
обходил его. И эта мразь грозилась упечь в тюрьму моего папу!
Отправка багажа из Львова прошла успешно: наученный горьким опытом, я платил им по первому требованию, но тут я и наглядно увидел, как они мстят в случае конфликта с отправителем багажа. На моих глазах электропогрузчик разогнался и буквально протаранил своими вилами какой-то ящик (как выяснилось - с дорогим импортным пианино), после чего они издевательски заявили еврею - хозяину багажа, что это случилось совершенно случайно и они ничем помочь не могут. Пианино, конечно, было полностью уничтожено. Еврей был в истерике и позже признался нам,
что на каком-то этапе отказался заплатить кому-то из рабочих.
Оформление наших документов в ОВИРе заняло почти 10 месяцев. Уже подзабылись детали, но помню, что мы с папой несколько раз ездили в ОВИР за какой-то последней справкой, стояли в огромных многочасовых очередях, и никак этой справки нам не давали, причем ситуация становилась уже критической. В последний раз мой обычно спокойный и выдержанный папа переругался с наглой канцелярской девицей, я очень испугался за него, но папины крики как-то подействовали и справку нам выдали.
... Из Киева мы уезжали теплым первомайским утром. Прямо на вокзале к тележкам с нашим багажом подошел какой-то пенсионер и, узнав, что мы уезжаем в Израиль, устроил нам неожиданную "прощальную истерику". Он обвинял евреев в бедах и страданиях украинского народа, в продаже ее богатств и всем остальном. Он громко орал, мешал прощаться с друзьями и близкими и совершенно испортил наш последний час в Киеве.
Но настоящее прощание с советской властью было впереди, когда заполночь мы приехали на ж/д таможню в Бресте. Вдруг в вагон вломились пограничники с автоматами и стали выгонять пассажиров на досмотр. Эта простая рутинная процедура была выполнена так страшно и жестко, что до сих пор стоит у меня перед глазами. Тем более, что последние дни перед отъездом мы почти не спали и валились от усталости с ног. Ночь, поезд на дальней платформе незнакомой станции, подвыпившие автоматчики и овчарки, крики "давай быстрей, быстрей!", все требуют водку и деньги, грузчики буквально вырывают из рук твои вещи и гонят куда-то далеко. Это напоминало старые фильмы про войну. К счастью, нас провожал до Варшавы очень близкий нам человек - мой двоюродный брат Шура (второй брат Леня с сыном также приехал повидаться в Варшаву из Берлина) и нам разрешили оставить спящих детей с ним в вагоне. От воплей пограничников дети проснулись и стали плакать и дрожать, так что Шура сам разволновался и долго не мог их успокоить.
А нас пригнали на таможню, и совершенно пьяные таможенники стали просвечивать наши вещи и рыться в них. Получив последнюю порцию денег и водки, они немного поутихли, но задавали нам провокационные вопросы, явно нарываясь на скандал; казалось, они просто хотели отомстить нам за то, что мы уезжаем, а они остаются со своей дерьмовой властью. Помню, что вернувшись в вагон и осознав, что мы уже в Польше, в почти истерическом состоянии я пообещал себе, что НИКОГДА больше нашей ноги не будет на этой для нас безнадежно проклятой земле.


Окончание - в следующем номере "МЗ"

Вернуться на главную страницу


архив

 

Слово редактора
mz
mz
Аналитика
mz
 
Недельная
глава Торы
 
Дайджест "МЗ"
mz
mz
mz
mz
mz
mz
mz
На еврейской улице
mz
mz
Парк культуры
mz
Почти Серьезно
mz
Будьте здоровы
mz
mz
mz
mz
Архив
 
 
israelinfo.ru - Израиль на ладони
Dolfi
Ben Zion. Еврейский ответ на еврейский вопрос. Все о сынах Сиона в мире и пост-советском пространстве. Обсуждение актуальных проблем антисемитизма и шовинизма. Множество статей о еврейской культуре. Еврейские анекдоты. Еврейская музыка. Еврейская литература

Ami 24273 байт

redlights.gif
languages-study.gif
jew_p.gif
supreme.jpg
Jerusalem Chronicles

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Электронный адрес, по которому вы можете обращаться к нам :

shkolnik2002@yahoo.com

Главный редактор – Леонид Школьник   

 © Все права на материалы, находящиеся на сайте   http://www.newswe.com     охраняются  в соответствии  с международными законами, в том числе положением об авторском праве.  При любом использовании материалов сайта  ссылка на www.NewsWe.com обязательна.