ЦАРЬ БЕЗ ЦАРЯ В ГОЛОВЕ

Из цикла «История не по учебнику»

Владимир ЛЕВИН, Нью-Йорк

Что мы знаем про Ивана Грозного? То, что он убил своего сына? То, что завоевал Казань, присоединил Сибирь, пытался разбить Ливонский орден, покорить Литву и Польшу? Создал опричнину? Всё это так, да не совсем. Иосиф Виссарионович Сталин очень интересовался этой исторической фигурой и во многом ей подражал. Он тоже создал опричнину (ГПУ-НКВД-МГБ). Поставил на колени пол-Европы. И Путин создал опричнину («Единая Россия»). Мы все смеялись над комедией «Иван Васильевич меняет профессию», где рядом с жуликами Иван выглядел патриотом. Вместе с тем столько вреда своей собственной стране не причинили ни Нерон, ни Калигула. Не те масштабы. А знаете ли вы, что Грозный был сумасшедшим сифилитиком? Об этом история российская старается не говорить – стыдно признать. Но против фактов не попрешь – медики считают его полным шизофреником. А это болезнь раздвоения личности. Случалось в истории, что во главе государства стояли люди психически больные, но с ними быстро разбирались. Россия – не тот коленкор.

Иван Грозный вовлек ее в такую бездну Смутного времени, что эта рана заживала десятилетиями и гноится до сих пор. Между тем некоторые историки называют его демократом, потому что он держал совет с приближенными.
Белорусы называют его не Грозным, а Жахливым, что значит наводящим ужас. Англичане – Террибл, что значит Ужасный. Все эти имена соответствуют истине, но точнее было бы сказать - Безумный.
Он родился 476 лет назад, 25 августа 1530 года. Но наследил в истории так, что вскоре после его кончины вся Русь впала в кому. Когда ему было 13 лет, он приказал схватить князя Андрея Шуйского и бросить на растерзание псам. От природы он не был одарен большим умом, зато жестокость в этом существе перекрывала всё. Он был убежден, что рожден высшим существом, что на свете нет никого могущественней, чем он. И приближенные бояре потакали ему во всем. На свою голову. Еще ребенком для забавы он сбрасывал с колокольни кошек собакам на растерзание, и ему доставляли удовольствие муки животных. Он скакал во всю прыть по Москве, топтал и бил людей. За это его похваливали. Став подростком, начал пьянствовать и буйствовать.К делу настоящему его никто не приучил. Для него ничего не стоило убить человека, которого недавно называл своим другом. По его указанию были задушены один из князей Трубецких и еще ряд знатных людей еще до вступления Ивана на трон.
Его короновали на царство в возрасте 17 лет шапкой Мономаха. Это произошло 16 января 1547 года. Для московской Руси настали самые жуткие времена за всю ее историю.
Ну, что за царь без царицы? В начале того же 1547 года по царскому указу были созваны в Кремль лучшие девицы Руси и из них царь выбрал себе первую жену (всего их у него официально было 7) – это была Анастасия Захарьина.
3 июня 1547 года в Кремль с жалобой на царского наместника прибыло 70 знатных псковичей. Он встретил их по-царски: приказал раздеть, облить спиртом, поливать горячим вином, палить свечами их волосы и бороды, а затем поджечь. 
Как пишет летописец, своды небесные не выдержали этой пытки: 21 июня вспыхнул пожар, и вся Москва вместе с Кремлем сгорела. Огонь добрался до пороховых складов. От города ничего не осталось. Но царя там не было. В огне погибло 1700 человек. Виновниками пожара были объявлены бояре Глинские, их всех перебили вместе с челядью. И тогда объявился некий поп Вассиан, который дал царю такой совет: «Если хочешь быть настоящим самодержцем, не держи возле себя никого, кто был бы мудрее тебя. Ты всех лучше. Если так будешь поступать, то будешь тверд на своем царстве, и все у тебя в руках будет. А если станешь держать вокруг себя мудрейших, то поневоле станешь их слушаться». Эта программа попала в самую точку. Иван ей следовал неуклонно.

ПОТЕХИ РАДИ

Спросите, при чем тут евреи? Иван был предубежден против иудейского народа: приехавшие в Москву для торговли еврейские купцы были изгнаны им, а те, кто задержался, обвинены в колдовстве, продаже ядовитого зелья, отвлечении народа от христианства и уничтожены. Король Польши Сигизмунд-Август писал ему: «Ты не впускаешь наших купцов-евреев в твое государство, а некоторых велел задержать и товары их забрать. А между тем в наших мирных грамотах написано, что купцы могут ехать в твою Московию, а твои – в наши земли, что мы с нашей стороны твердо соблюдаем.» Иван Грозный ответил так: «Мы тебе неоднократно писали о том раньше, извещая о лихих делах от жидов, как они наших людей от христианства отводили, отравные зелья в наше государство привозили и многие пакости людям нашим делали. Мы никак не можем велеть жидам ездить в наше государство, ибо не хотим здесь видеть никакого лиха, а хотим, чтобы Бог дал моим людям в моем государстве жить в тишине без всякого смущения. А тебе, брат наш, не следует впредь писать нам о жидах». В белорусском Полоцке он потехи ради сотворил такое, что это до сих пор передается из поколения в поколение. Впрочем, все по порядку.
Летописи утверждают, что когда родился Иван, по всей земле российской прокатился огромной силы гром, молния осветила всю землю, земля содрогнулась. Может, это поэтическое преувеличение, но монахи-летописцы знали, что писали. Ребенком Иван был до крайности труслив, но без удержу смел и нагл, когда был уверен в своей безопасности.
Русской державой правил по обычаю предков не князь, не царь, а его окружение. Иван сразу же стал освобождаться от свиты. Он решил поставить свою власть выше всех законов – церковных и светских. Иван боялся измены, создавал в своем воображении небывалые преступления, а казнил реальных людей. Мучения казнимых доставляли ему удовольствие, казни были для него вроде театрального зрелища. Вид крови пьянил царя. И он лил ее с наслаждением до самой смерти. Ни к кому он не испытывал чувства любви, привязанности, сострадания, являя собой образец лжи – ведь ложь и жестокая злость идут рука об руку. Письма, оставшиеся после него, полны вымысла и лжи. Он был необузданным развратником и в отношении женщин, и в отношении мужчин. Его постоянным любовником был Федор Басманов. Один из бояр Дмитрий Овчина-Оболенский сказал это прямо Басманову:
- Ты служишь царю гнусным делом содомским, а я происхожу из знатного рода, как и предки мои, служу государю на славу и пользу отечеству.
Басманов пожаловался царю. Иван пригласил Овчину к столу и собственноручно подал ему огромную чашу вина. Приказал выпить ее единым духом. Овчина-Оболенский не выпил и половины.
- Не захотел пить за царя, - ступай в погреб. Там много вина, выпьешь за мое здоровье.
В погребе Овчину задушили. А на следующий день царь послал за Овчиной гонца, чтобы пригласить его на пир, будто он ни при чем.
Другой боярин, Михаил Репнин, не позволил Грозному надеть на себя шутовской колпак. Царь приказал убить его.
В начале 1563 года царь во главе войска двинулся к Полоцку. Воевода Великого княжества Литовского Довойна велел сжечь посад и выгнал из него холопов. Те перебежали в царский лагерь и предали своих горожан: они указали на склад, где хранились городские запасы. Иван осадил Полоцк. Тогда воевода Довойна, видя, что осады не выдержать, посоветовался с епископом Галабурдою и решил сдаться московскому царю. Белорусы не знали об этом и отчаянно защищали город. Тогда Иван пообещал, что всем осажденным позволит выйти из города с имуществом. И ему открыли ворота. 15 февраля 1563 года стал самым черным днем в многовековой истории древнего города. Царь московский въехал в Полоцк и прибавил к своему титулу еще один: «великий князь Полоцкий». Он отпустил белорусов с женами и со скарбом, но ограбил воеводу и епископа. Иван оставил в Полоцке своего воеводу Петра Шуйского. Приказал укрепить город, сделать его крепостью и не пускать в него литвинов (белорусов) и поляков.
Но в Полоцке с древнейших времен жила большая еврейская община. В те времена в ней было свыше трех тысяч человек, не считая детей и женщин. В городе действовало много синагог. И Иван Грозный решил повеселиться. Вот как об этом «веселье» рассказывает еврейское народное предание.
Была лютая зима. Московский царь Иван Грозный завоевал Полоцк и повелел всех евреев с их женами и детьми – всех до единого – согнать к берегу Двины, неподалеку от княжеского замка. Собрали всех евреев числом три тысячи и поставили у реки Двины, как приказал царь. И лишь двое детей – мальчик, сын коэна, и девочка, дочь другого коэна, во время суматохи были позабыты. И приказал Иван Грозный поставить всех евреев на лед реки и затем разрубить лед. И были все потоплены, числом три тысячи. Спаслись только двое детей, которых никто не заметил. Их приютили добрые люди. Выросли они и поженились. От них и пошла новая полоцкая еврейская община и фамилия Бар-Коэн – Баркан.

ВЕЛИКИЙ ДУШЕГУБ

Иван очень возгордился полоцкой победой и своим душегубством. В переговорах с литовскими послами, приехавшими просить о перемирии, он потребовал от них Киева, Волыни, Галича. При этом он чванился тем, что якобы происходит от некоего Пруса – брата цезаря Великой Римской империи Августа. В природе такого Пруса никогда не существовало, Иван сам придумал эту легенду и даже поверил в нее. Ему очень хотелось вести свой род от императора Священной Римской империи. Вот откуда пошли имперские амбиции московских правителей.
Но оказалось, что очень многие бояре московские, видя, что их царь не совсем нормальный, навострили от него лыжи. Куда бежали? В Великое княжество Литовское, где говорили на том же языке, где толерантно относились к любой религии и к другим богам. Государственным языком ВКЛ был русский. Российские историки называли обычно Великое княжество Литовское Польшей. Да, между ВКЛ и Речью Посполитой был заключен вечный союз, да, католики имели там большее влияние, но все же это были разные государства, хотя и очень близкие. Убежали в Литву даже русские первопечатники Иван Федоров и Петр Мстиславец, дворяне и дети боярские. Самым известным из первых русских диссидентов был князь Андрей Курбский, известный своей перепиской с грозным царем. А если государственные, одаренные умом и талантами люди покидают страну, - горе ей. Он это понимал и вынужден был принять меры.Этот мрачный, никогда не улыбавшийся властитель артистом был изрядным. Он приказал собрать в Москве изо всех городов российских дворян с женами и детьми, детей боярских, воевод и приказных людей. И объявил: ему стало известно, что многие его не любят, не желают его царствования, готовят на него покушение. Поэтому он отказывается от престола. С этими словами он снял с себя корону, рядом с ней положил жезл и стал снимать царскую одежду. Короче, сложил свои полномочия. Народ на Красной площади оторопел. Зазвонили во всех церквах. Попы несли к Кремлю иконы, Иван кланялся им, целовал образа. Потом несколько дней ездил по всем церквам московским молиться. 4 декабря к Кремлю приехало множество саней. Начали выносить из дворца всяческие дорогие вещи, иконы, кресты, драгоценности. Всем прибывшим из всех городов Руси дворянам было приказано собираться в дорогу. В Успенском соборе Кремля служили обедню. После литургии в присутствии всех бояр царь принял благословение от митрополита. И сел в сани. Бояре и дворяне тоже повалились в сани. Москва была в недоумении. Вооруженная толпа дворян и детей боярских сопровождала этот поезд. Никто не смел спрашивать у царя объяснений. Две недели Иван жил в Коломенском, а откуда уехал в Александровскую слободу. Оттуда он и написал митрополиту грамоту, в которой жаловался на всех – на духовенство, на бояр и воевод, которые сколотили себе великие богатства, не радеют о государстве, избегают царской службы. А если царь захочет своих бояр и дворян наказать, попы заступаются за виновных. Они заодно с боярами и покрывают их. Поэтому государь не может более терпеть такого и удалился. Письмо это произвело ужасное впечатление: со всех сторон Москве угрожают враги, а внутри Московии – распря. И народ возопил, потребовал: пусть царь не оставляет государства, не отдает на растерзание волкам, избавит нас от лиходеев и казнит их. (Ничего не напоминает? Ведь такое было и на глазах ныне живущих поколений: москвичи сами требовали: собакам - собачья смерть!) Пусть царь укажет изменников и лиходеев, мы сами их истребим – потребовали московитяне. Истребители лиходеев ориентируются быстро во все времена.
К царю направилось посольство с челобитной: «Если тебя, государь, смущают измена и пороки в нашей земле, о которых мы не ведаем, то воля твоя будет и миловать и казнить виновных».
Вот этого он и добивался! Но с ответом не спешил, дав «народу» московскому пострадать без царя. Посольство ждало на царском подворье. Через несколько дней он к ним вышел и держал такую речь: «С давних времен, как вам известно из летописей, русские люди были мятежны нашим предкам, пролили много крови нашей, хотели истребить достославный и благословенный род наш. Такую участь готовят и мне, желая поставить себе нового государя. И до сих пор я вижу измену своими глазами. Не только с польским королем, но и с турками, и с крымским ханом входят в соумышление, чтобы нас погубить и истребить. И если бы Бог нас не охранил, открывая их замыслы, то извели бы они нас с нашими детьми. Того ради, избегая зла, мы поневоле должны были удалиться из Москвы, выбрав себе иное жилище и опричных (других) советников и людей». Иван подал им надежду, что он возвратится на царствие и готов снова принять жезл правления, но не иначе, как окружив себя особо выбранными ОПРИЧНЫМИ людьми, которым он мог доверять и посредством которых «истреблять своих лиходеев и выводить измену». Так впервые было произнесено слово «опричнина», которое с тех пор и до сего дня терзает Русь.
2 февраля 1565 года Иван прибыл в Москву и предстал перед народом на Красной площади. Его едва узнали: злоба искажала его лицо, взгляд мрачен и свиреп, беспокойные глаза бегали, голова лысая, облысела и борода. Многие поняли, что царь тронулся умом, но это царь, и подумать такое, не то, что сказать, никто не смел. Скорее всего такая перемена произошла из-за дикого разврата и постоянного пьянства, которым он предавался постоянно. Иван объявил, что он «по просьбе трудящихся» - желанию и челобитию московского люда снова принимает власть для того, чтобы казнить изменников и отбирать на себя их имущество. Царь объявил устав Опричнины, придуманный им самим. Он поставит себе особый двор, учинит в нем особый обиход, сам выберет себе бояр, окольничих, дворецкого, казначея, думных дьяков, приказных людей, отберет себе особо приближенных детей боярских, особых дворян, стольников, стряпчих, жильцов. Поставит в царских службах только тех, кому сможет доверять, а также особых стрельцов. Все владения Московского государства раздваиваются: государь выбирает себе и своим сыновьям города с волостями, которые должны будут содержать царский двор и обиход, и на жалование служивым, отобранным в Опричнину. Дворян, записанных в Опричнину, - 1 тысяча. Те из них, которых царь выберет в иных городах, станут опричными городами, а те, кто имел владения, но не избран в Опричнину, переводятся в города за пределами Опричнины, которые именуются Земщина, и управлять ими должны земские бояре. В самой Москве в Опричнину были взяты улицы и слободы, население которых выселялось. Вместо Кремля Иван приказал себе строить другой двор – в Александровской слободе и там же – дома для избранных. Земщина получала статус опальной земли, наказанной царским гневом. Там опричники имели право грабить все и всех. В опричнине оказалось не тысяча человек, а 6 тысяч. И это были форменные разбойники, действовавшие от имени царя. Через сорок лет это откликнулось Руси таким кровавым эхом, что привело страну на грань катастрофы, а двое самозванцев, как выяснилось, иудеи по происхождению, занимали царский трон, а один из московских царей был проведен с позором через всю Польшу, и польский король решал: казнить его или миловать. Учреждение опричнины было таким чудовищным орудием деморализации русского народа, по сравнению с которым испанская инквизиция – детская забава. Иноземцы, побывавшие в то время в Московии говорили: «Если бы сатана хотел бы что-нибудь выдумать для порчи человеческой, то и он не смог бы придумать ничего удачнее» – все это сопровождалось широкими и мучительными казнями ни в чем не повинных людей и грабежами. При этом уничтожались лучшие умы Руси.
Понятие законности исчезло. Обидеть царского опричника считалось преступлением, за которое положено одно – смерть.

ЦАРЬ – ЗВЕРЬ

Образ жизни Ивана Четвертого свидетельствует о том, что он был ненормальным. В Александровской слободе он завел нечто подобное монастырю. Отобрал 300 опричников, надел на них монашеские черные рясы поверх золоченых кафтанов, на головы – шапочки. Сам себя назвал игуменом, князя Вяземского назначил келарем, а Малюту Скуратова – пономарем. Сам сочинил монашеский устав. Сам ходил звонить на колокольню. В полночь все должны были вставать и идти молиться. В четыре утра опять раздавался звон: вся братия собиралась к заутрене, а если кто проспал, того наказывали. Утреннее богослужение длилось три часа. Царь так усердно клал поклоны, что набил себе на лбу шишки. В 8 утра шли к обедне. Братия обедала вместе. Иван как игумен читал жития святых, а обедал после всех один. А вот после обеда начиналась его основная работа: он шел пытать и мучить опальных. Это было любимое развлечение Ивана. После кровавых расправ и мучений он чувствовал себя особенно хорошо и дико смеялся, когда видел, как мучаются его жертвы. «Монашествующая» братия работала палачами. У каждого «монаха» под рясой был длинный нож.
Но были и «забавы» иного рода. Узнает Иван, что у какого-нибудь знатного человека красавица-жена, тотчас прикажет опричникам похитить ее и привезти на поругание. Надругавшись сам, отдавал ее опричникам для продолжения, а потом, если она не роптала, отвозили ее к мужу. Но если муж хотя бы тихо роптал, он прказывал повесить изнасилованную женщину над порогом ее дома. Так случилось с женой дьяка Мясоедовского, а у другого дьяка жену повесили прямо над его обеденным столом. Царь узнал, что конюший Челядвин получил приглашение от польского короля перейти к нему на службу. Он призвал к себе Ивана Петровича Челядвина и обвинил его в том, что тот хочет свергнуть его и сделаться царем. Приказал Челядвину облачиться в царские одежды, посадил его на трон и стал кланяться, как царю. При этом сказал: «Здрав будь, государь всея Руси! Вот ты получил все то, чего так желал. Я сам тебя сделал государем, но имею власть свергнуть тебя с престола». С этими словами он вонзил нож в сердце боярина. Точно так же погибли князья Куракин и Ряполовский, трое князей Ростовских, Петр Щенятьев, Турунтай-Пронский, казначей Тютин, думный дьяк Казарин и много других родовитых людей. По приказанию царя опричники хватали жен знатных людей, насиловали их, приводили к царю на поругание, раздевали донага девушек и заставляли их ловить кур, а потом стреляли в них. Многие женщины, не пережив стыда, сами себя лишали жизни. Когда отряд опричников входил в деревню, все девушки и молодые женщины должны были обнажиться и выставить свои прелести в окно. Если нравилась какая-нибудь, ее забирали с собой на поругание, остальных били нагайками по выставленным чреслам.
Но Иван не позабыл о том, как ходил на Полоцк. Ему хотелось еще более масшабного кровопролития. Жажда крови жгла его. Постоянный страх, каждоминутная боязнь за свою жизнь овладевали им. Он был и в самом деле убежден, что кругом враги. Этот страх постоянно передается тем, кто сидит на русском престоле. Но рассудок Ивана все более затмевался этим страхом. Он постоянно травил своих собственных жен, боялся их родственников и уничтожал. Он писал английской королеве Елизавете, что изменники постоянно составляют против него заговоры, хотят истребить его со всем родом и просил у королевы убежища. Елизавета отвечала, что он может приехать в Англию и.жить там сколько угодно, соблюдая обряды своей церкви.
Но это все были развлечения. Никаких документов о каких-либо заговорах против Ивана не сохранилось. Зато летопись сообщает о походе Ивана на север. Он выбрал для кровопускания Новгород. В декабре 1569 года со всеми своими опричниками и избранными детьми боярскими он начал странную сумасбродную войну против северных русских городов. Не только Новгород и Псков, но Тверь, и Клин были осуждены на кару сумасшедшего царя. В Клину опричники уничтожили всех. Затем Иван пять дней стоял под Тверью. Опричники ворвались в город, круша все на своем пути. Они убивали женщин, детей, младенцев. Рвали людей клещами, а тела убитых бросали в Волгу. В Твери была тюрьма, в которой в заточении томились полочане и немцы. Их притащили на берег Волги, рассекли на части и бросили в Волгу. В Торжке повторилось то же самое. В своей записной книжке царь московский пометил, что в Торжке убито 1490 человек. В тюрьмах Торжка тоже содержались пленные. Иван приказал их убивать перед его глазами, и наслаждался этим зрелищем. Все пленные татары были перебиты. По дороге были разграблены и уничтожены вместе с населением Вышний Волочок, Валдай...
Дорога, по которой шло войско Ивана, была усеяна трупами. Про судьбы русских деревень, которые оказались возле дороги, и говорить нечего: от них ничего не осталось.
В это время европейские короли увлекались охотой. Русский царь охотился на свой народ. Еще до прибытия царя в Великий Новгород, город окружил передовой полк московитян. И пошел грабеж. Знатных людей изловили, заковали в железо и отвезли в новгородский детинец (кремль). 6 января 1570 года туда прибыл  сам царь в сопровождении 1500 опричников. Первое, что ему пришло в голову: перебить дубинами всех игуменов и монахов. Приказные люди Новгорода были взяты под стражу. Иван приказал опричникам раздеть их и терзать неисповедимыми муками. Для этого он придумал «поджар» - «состав мудрости огненный» - им пытали людей. Затем по приказу царя их всех сбросили в реку Волхов. По реке ездили царские слуги и баграми добивали тех, кто были еще живы или всплывали. Пять недель длилась неукротимая ярость царева, - сообщает Новгородская летопись. Когда потеха на Волхове царю надоела, он начал ездить по монастырям и приказал огнем истреблять хлеб в скирдах, рубить лошадей, коров и всякий скот, разметать лавки и резать всякую птицу. 13 февраля собрал он оставшихся в живых новгородцев и держал перед ними такую речь: «Жители Великого Новгорода! Молите человеколюбивого бога нашего о нашем благочестивом царском державстве и о всем христолюбивом нашем воинстве, чтобы господь даровал нам победу и одоление видимых и невидимых врагов. На изменниках взыщется вся пролитая кровь, и вы об этом не скорбите, живите в городе этом с благодарностью. Я вам оставляю своего наместника князя Пронского.» Сколько народу извел в Новгороде этот изверг, точно неизвестно. Новгородский летописец говорит, что река Волхов была запружена телами. Но это уже не легенда, а чистая правда, что река Волхов никогда не замерзает даже в самые сильные морозы у моста. После царского визита новгородский край впал в запустение, обезлюдел, стал краем нищих.
С Псковом он обошелся помягче. Дело в том, что юродивый Николка предрек ему беду, если царь начнет свирепствовать в городе. И тотчас под Иваном пал конь. Это так подействовало на него, что в Пскове он никого не казнил, только казну ограбил и богатые дома.

ПЛОЩАДЬ, КРАСНАЯ ОТ КРОВИ

Вернувшись после такой «виктории», он начал расправу над своими прежними любимцами – Вяземским и Басмановым. Были перебиты все слуги князя, а его самого замучили в тюрьме. Сыну Басманова было приказано убить своего отца как изменника. Что он и сделал. (Не отсюда ли басманное российское правосудие?) Пришло лето. 25 июля на Красной площади поставили 18 виселиц и разложили пыточные инструменты – печи, сковороды, острые железные крючья, клещи, иглы, веревки, котлы с кипящей водой, кнуты. Народ, увидев такие приготовления, бросился наутек, побросав свои лавки и товары. Выехал царь с опричниками, прошли палачи, а за ними вели 300 осужденных на казнь. Но площадь была совершенно пуста. Театр без зрителей не устраивал Грозного. Он разослал по всей Москве гонцов-глашатаев, которые кричали: «Идите без страха, никому ничего не будет, царь обещал всем свою милость!» И московиты пришли на площадь перед Кремлем. И царь обратился к ним с риторическим вопросом: «Правильно ли я караю лютыми муками изменников? Отвечайте!
- Будь здоров и благополучен! Преступникам и злодеям – достойная казнь!»
(Вам это ничего не напоминает? Помните: «расстрелять как бешенных псов!»? Только век был другой.) А раз народ хочет, то он имеет. Иван велел отобрать из трехсот 180 человек и объявил, что дарует им жизнь. Остальных казнили мучительно и изобретательно. Причем, эти казни и пытки Иван придумал сам. На каждого из обреченных была уготована особая казнь, совершенно не похожая на предыдущую. 120 способов. Висковатого повесили вверх ногами и рассекали на части. Фуникова обливали попеременно то кипящей, то холодной водой... Перечислять все это нет сил, потому как это и читать невозможно. Но в летописи говорится, что Красная площадь вся была залита кровью. На другой день утоплены были жены казненных. Предварительно их всех публично изнасиловали. Тела казненных несколько дней лежали на площади, терзаемые собаками. А поскольку собралось смотреть на казненных множество зевак, которым обещано было, что с ними ничего не случится, Иван натравил на них... медведей.
Мы не будем рассказывать о Ливонской войне, из которой московский царь не извлек никаких выгод, ни о взятии Казани, присоединении Астрахани, в которых мужество царя никак не проявилось, ни о присоединении к России Сибири, где роль царя практически нулевая. Это все известно по школьным и вузовским учебникам. Грозным Иван был только относительно своего народа, который безответно терпел все измывательства над собой. Узнав о том, что Московия истощена бесплодной Ливонской войной, разгулом опричнины, идиотизмом царя, крымский хан Давлет-гирей со 120-тысячным войском двинулся на Москву и весной 1571 года подошел к ней. Иван убежал и спрятался вместе со своими опричниками, отдав Москву на произвол судьбе. А судьба города оказалась страшной: татары сожгли его полностью. Летописец сообщает, что тогда погибло 80 тысяч русских. Люди погибли от давки, пытаясь прорваться через городские ворота. Бежали по телам погибших. Многие тысячи были задавлены и задушены. Москва-река была завалена телами, как прежде Двина и Волхов. Сгорело все, кроме Кремля. Хан не стал осаждать Кремль, а послал Ивану Васильевичу письмо вот какого содержания: «Жгу и пустошу все за Казань и Астрахань. Будешь помнить. Пришел я в твою землю с войском, все пожег, людишек побил; пришла весть, что ты в Серпухове, пришел я в Серпухов, а ты оттуда сбежал. Я думал, что ты в Москве, пошел туда. А ты и из Москвы убежал. Я в Москве посады сжег, город сжег и опустошил, много людей саблею побил, а других в полон взял, все хотел венца твоего и головы. А ты не пришел и не стал против меня. А еще хвалишься, что ты московский государь! Когда бы у тебя был стыд и способность, ты бы против нас стоял! Отдай же мне Казань и Астрахань, а не дашь, то я в государстве твоем дороги знаю. Опять меня в готовности увидишь.» Иван был унижен, поражен, послал к хану гонца с деньгами и богатыми дарами, писал, что готов отдать крымскому хану Астрахань, но только попросил отсрочки. Хотел потянуть время, и это ему удалось. Через год хан понял, что Иван морочит ему голову, и опять пошел на Москву. На сей раз был отбит князем Михаилом Воротынским. В этих бессмысленных войнах Русь потеряла огромную часть своего народа.

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

В это время царь решил жениться. В третий раз. С женами он особо не церемонился. Как происходила царская женитьба?. Со всей Руси в Кремль свезли две тысячи невест в возрасте от 16 до 20 лет. Нарядили, посадили для царского смотра. И вот он выбрал Марфу Собакину – здоровую красивую девушку. И она заболела еще до свадьбы. Появилось подозрение, что ее отравили. Кто ее мог отравить? Иван решил, что родственники прежних цариц. Иван посадил на рожон (на кол) брата предшествующей жены Марии Михаила Темрюковича, одного из своих палачей-опричников. Умерщвлен был и Григорий Грязнов, казнено еще несколько знатных опричников. Царь все-таки женился на своей больной невесте, но она умерла через несколько дней после свадьбы. Царь рвал на себе волосы и вопил, что Марфу Собакину извели лихие люди. Он тут же женился (в четвертый раз) на Анне Колтовской. Через год она ему надоела, и он постриг ее в монахини. В ноябре 1573 года Иван женился в пятый раз на Марие Долгорукой. Она оказалась не девственницей. Буквально на второй день по приказу царя ее посадили в колымагу, в которую запрягли диких, необъезженных лошадей. Их отхлестали батогами, и лошади понесли колымагу к пруду, в котором несчастная и утонула. Лебедушками называли царских невест, а тот пруд Лебединым озером. «Этот пруд, - пишет англичанин Горсей, - был настоящей гееной, юдолью смерти, подобной той, в которую приносились человеческие жертвы. Много людей потоплено в этом пруду. Рыбы в нем питались человеческим мясом и оказывались отменно вкусными и пригодными для царского стола. 80 девиц было утоплено в этом пруду царем.» Вот такое это было Лебединое озеро. Вслед за тем царь женился на Анне Васильчиковой, но и она не долго пробыла царицей Московии и вскоре бесследно исчезла. Видать, тоже оказалась в том пруду.
Во времена Ивана Грозного у белорусов, проживавших в Великом княжестве Литовском, было горячее стремление к удержанию своей самобытности, несмотря на то, что высший класс белорусов смешался с польским. Польша все же была европейской страной, и превосходство европейской цивилизации перед азиатско-византийской культурой Руси было очевидным. Белая Русь искала короля своей веры, то есть православного. Грозный надеялся, что русские (белорусы)  в Великом княжестве Литовском возведут его на польский трон, тем более, что король Польши Сигизмунд-Август в 1572 году умер. В Москву прибыл посол ВКЛ Федор Зенкевич Воропай и объявил, что рада Великого княжества Литовского хочет видеть на польском троне не Ивана, а его сына Федора.( Послы и не ведали, что Федор слабоумный). Иван на это сказал послу:»Если бы вы избрали меня своим королем, то увидели бы, какой добрый государь и защитник был бы у вас. Не зазнавались бы, поганые! Да что я говорю поганые? Ни Рим, ни какое-нибудь королевство ничего бы не смогло сделать против нас, если бы ваши земли стали с нашими заодно. Я знаю, что у вас говорят, будто я злой и запальчивый человек. Правда, я гневлив и зол, не хвалю себя за это. Но спросите, на кого я зол? На того, кто против меня зол. На злых и я зол, а кто добрый, тому я не пожалею снять цепь и одежду с себя». Тут стоявший рядом Малюта Скуратов сказал: «Благочестивый царь! Православный царь! Казна твоя не убога, найдешь чем кого жаловать». Иван продолжал: « Литовские и польские паны знают, как богаты были мои предки, а я вдвое их богаче. Неудивительно, что ваши государи милуют своих людей; ведь и ваши люди любят своих государей. А мои люди подвели на меня крымского хана и татар. Их было много тысяч, а у меня только шесть. Ну, равные силы, сами посудите?! Я, ничего не зная , вперед отправил шесть воевод с большими полками, а они мне не дали знать о крымцах; положим, трудно было им справиться с большими наприятельскими силами, пусть бы несколько тысяч людей потеряли, да мне принесли бы только одну плеть татарскую, я бы им и за то спасибо сказал. Я и тут ни на волос не испугался татар, а только увидел, что мои люди мне изменяют и предают меня, и потому отвернул немного в сторону от татар. Тем временем татары напали на Москву. И что же? Москву сожгли, а меня даже об этом не оповестили. Видишь, какие изменники мои люди?! После этого, если кто и казнен, то за свою вину. А у вас разве милуют изменников? Верно знаю, что их казнят. Если Бог даст, я буду вашим государем, то обещаю перед Богом не только в целости сохранять ваши права и вольности, но еще умножу их. Не стану много говорить о своей доброте и злости. Пусть литовские и польские паны пошлют своих сыновей на службу ко мне и детям моим. Тогда узнают, каков я: злой государь или добрый и милосердный. А что изменники мои говорят обо мне, то это у них обычай такой говорить дурно о своих государях. Почти его, одари как только возможно, а он все-таки не престанет говорить о тебе дурное.» 
Царь просил послов, чтоб ему уступили Ливонию по Двину и за то соглашался вернуть литовцам Полоцк со всей его областью. Он отклонил намерение избрать в польские короли его сына Федора: «Их два у меня, как два глаза в голове. Если мне отдать одного из них в короли, то это все равно что из человека сердце вырвать.» Предложение Ивана избрать его королем Польши ни литовским, ни польским послам не понравилось. Кто бы примирился с мыслью избрать в короли тирана?

ПОКА ШЕЛ ТОРГ

Литовские послы решили пойти на хитрость: у них уже были сепаратистские настроения, и им хотелось отделить Великое княжество Литовское от Польши. ВКЛ отправило в Москву – только от себя – посольство во главе с Михаилом Гарабурдой с предложением Ивану самому стать королем ВКЛ. Условие было такое: Иван должен дать Литве несколько волостей, в том числе Смоленск, Полоцк, Усвяты, Озерище. Иван не соглашался: «Я не девица, чтоб давать за мной приданое.» Гарабурда сказал, что шляхетство белорусское склонно к тому, чтобы он сам возглавил Великое княжество Литовское. Но как это сделать практически? Иван потребовал себе Ливонию, отдавал Полоцк, требовал Киева...Требования Ивана были бессмысленны и путанны. Пока они там препирались, польская шляхта в Кракове на сейме выбрала себе в короли французского принца Генриха Анжуйского. Но этот принц, не знавший ни польского, ни латинского языка, оказался неспособным управлять вторым по величине европейским государством. Через четыре месяца своего «правления» он сбежал в Париж. Обстоятельства сложились так, что вскоре он стал королем Франции. А королем Польши наконец был избран в апреле 1576 года Стефан Баторий, умный и воинственный человек, получивший задачу: отнять от Ивана все возможное. Московский царь получил такого врага, что ему не оставалось ничего, кроме того, как вернуться к своему любимому занятию: казням. Он пригласил к себе новгородского архиепископа Леонида, приказал зашить его в медвежью шкуру и затравил собаками. Иван люто ненавидел Михаила Воротынского за то, что именно он отогнал от Москвы татарский набег и ходил в героях. Иван обвинил его в чародействе и лично пытал его огнем, подгребая угли под его тело. От этих пыток воевода Воротынский умер. Игумена Псково-Печорского монастыря боярина Корнилия он убил своим жезлом. На могиле Корнилия надпись: «Предпослал его царь земной царю небесному». Тогда же зверским пыткам и казням были подвержены князья Никита Одоевский, Петр Куракин, боярин Иван Бутурлин, несколько окольничих, князя Бориса Тулупова посадили на рожон, замучен заморский врач Елисей Богомелий. Ему выворотили из суставов руки, изрезали спину плетьми, привязали к деревянному столбу и поджаривали, пока он не умер.
И тут сказал свое слово Стефан Баторий. Он собрал свое войско, нанял немецкую и германскую пехоту, снарядил артиллерию. И Швеция не дремала – тоже выступила против Руси. Русские воеводы были окружены и разбиты польскими и шведскими войсками. Воеводы погибли, частью попали в плен. 29 августа 1579 Полоцк сдался. Баторий стал занимать русские города, шведы захватили Карелию, грозили Пскову, где в.то время находился Иван. Все его высокомерие исчезло, он испугался. Приехал в Москву, а там его ждало письмо от беглого князя Андрея Курбского: «Вместо храбрых и опытных мужей, избитых и разогнанных тобою, ты посылаешь войско с калеками, воеводишками твоими, и они словно овцы или зайцы боятся шума листьев, колеблемых ветром. Вот ты потерял Полоцк с епископом, клиросом, войском, народом, а сам, собравшись с военными силами, прячешься за лес, хороняка ты и бегун. Еще никто не гонится за тобою, а ты уже трепещешь и исчезаешь. Видно, совесть твоя вопиёт внутри тебя, обличая за гнусные дела твои и бесчисленные кровопролития.!» 11 июля 1580 года Стефан Баторий выступил с войском из Вильны – столицы Великого княжества Литовского. Поход Батория на Московию был успешен. Литовцы (белорусы) и поляки заняли Велиж, Великие Луки, Невель, Озерище, Заволочье, Торопец. Шведы отобрали все, что хотели, в Прибалтике. Запорожские казаки, служившие польскому королю, опустошили юг Московии. Московия скукожилась. Но Иван в это время женился опять, выбрав из трех тысяч невест Марию Нагую. Свадебное торжество сменилось унынием, когда Иван узнал о судьбе своего войска и при этом получил письмо от Стефана Батория. Надо полагать, что его сочинял Андрей Курбский, уж очень похож стиль: «Как смел ты попрекать нас бусурманством (в свое время Баторий был вассалом турецкого султана) сам, который кровью своею породнился с бусурманами, твои предки, как конюхи служили подножками ханам татарским, когда те садились на коней, - лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч. Ты народ целого города перемучил, изгубил, взял в неволю. (Речь идет о Новгороде). Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач. Ты привык повелевать подданными как скотами, а не как людьми. Самая величайшая мудрость: познай сам себя. И чтобы ты лучше узнал себя, посылаю тебе книги, которые во всем свете про тебя написаны, а если хочешь, то еще и других пришлю, чтобы ты в них, как в зеркале, себя увидел и род свой.Ты довольно почувствовал нашу силу, даст Бог почувствуешь еще. Ты думаешь, везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский при помазании на царство должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты. Правосудные и богобоязненные государи привыкли сносится во всем со своими подданными. Но ты этих вещей не понимаешь.» Далее Стефан Баторий предлагал Ивану Грозному сразиться с ним в честном поединке во избежание кровопролития народного. Иван, конечно же, отказался, потому как был труслив. Баторий захватил все западные города Руси и летом 1581 года приблизился к Пскову. Псковитяне оказали ему сопротивление: Стефан Баторий потерял 5 тысяч воинов. Но отойти от Пскова не мог – потерял бы воинскую честь. В то время князь Радзивилл подходил уже к Старице, где находился Иван Грозный. Русское войско сдавалось неприятельскому, один только Псков стоял. 6 января 1582 года было заключено перемирие на 10 лет. При этом московский государь отказался от Ливонии, отдал Полоцк и Велиж, а Баторий согласился возвратить пригороды Пскова.
Иван вернулся в Александровскую слободу, где и сотворил «подвиг», прославивший его навеки: убил собственного сына. Иван, старший сын Грозного был уже женат, приобрел славу такого же негодяя, как и его отец. Он подавал большие надежды, что наследуя трон, будет творить тот же произвол и тиранию, что и его отец. Ссора вышла на пустом месте: Ивану-отцу не понравилось, что беременная жена сына лежала в исподнем платье. Он ударил ее по лицу, стал колоть своим посохом. От страха Ирина Годунова тут же родила мертвого ребенка. Иван-младший вступился за жену, но получил удар по голове тем же посохом и упал замертво. Младший брат убитого Ивана Федор был полным идиотом, так что наследника на Руси не стало. Иван Грозный рвал на себе волосы, кричал. Хотел уйти в монастырь, собрал бояр, предложил им выбрать нового царя. Они-то знали, что он убьет нового царя и всех, кто его выбрал. Они умолили Ивана остаться на троне. И тогда он начал опять проявлять свою обычную свирепость. Собрал всех воевод, которые остались в живых после сражений с Баторием. И ратных людей. Их набралось 2.300 человек. Он приказал казнить их самым мучительным образом. А тех, кто был захвачен в плен, велел отдать на растерзание голодным медведям и сам смотрел, как звери рвали их на части.

СОЛНЕЧНЫЙ ЗАКАТ

Там, где ступала нога этого изверга, оставались кровавые следы. В конце 1583 года ему пришла в голову блажь жениться на знатной англичанке Марии Гастингс. Послы московские хорошо поработали в Лондоне, привезли дары богатые, и тридцатилетняя Мария дала согласие. Но когда до нее дошли слухи о злодеяниях Ивана и о том, что у него только что родился сын Дмитрий, она отказалась от такой чести. Королева Англии написала Ивану письмо, в котором сообщила, что девица, на которой он хотел жениться, заболела и не намерена менять своей веры.
Постоянные развратные игры, убийства и пытки ради развлечения просто так не проходят. Психика и так у него была не в порядке. Жизнь шла полосами: то нескончаемые попойки с опричниками, половину из которых он казнил, утехи в бане с девками из простонародья и знатными родовитыми женами, потом посты, моления, долгие стояния перед иконами – все это не могло не сказаться на здоровье. Ему было пятьдесят с небольшим, но он уже выглядел дряхлым старцем. В начале 1584 года открылась у него страшная болезнь – он гнил изнутри, издавая при этом омерзительный запах. Царь вонял невероятно. Это был сифилис, который в ту пору лечить на Руси не могли. Иван приглашал к себе знахарей из северных краев. И эти знахари-волхвы предрекли ему скорую смерть. И даже назвали дату – 17 марта. Иван был в ужасе. Рядом с ним находился Борис Годунов. Иван, падая духом, молился, раздавал щедрые милостыни, выпускал из темниц осужденных. Когда тоска проходила, брался за свое, предаваясь необузданному злодейству. Но болезнь прогрессировала. И он опять каялся и молился. Он уже не мог ходить, его носили в кресле. 15 марта он приказал отнести себя в помещение, где хранились его сокровища. Там он перебирал драгоценные камни, определяя таинственное достоинство каждого, сообразно тогдашним верованиям. Ему казалось, что его околдовали. Ему очень хотелось жить. Но тело покрывалось отвратительными волдырями, и от него исходила омерзительная вонь. Настало 17 марта. В три часа пополудни царь отправился в баню и почувствовал себя лучше. Он мылся с большим удовольствием, и девки тешили его песнями. Настроение у него было превосходное. Он велел подать себе шахматы, стал расставлять фигуры. И тут вспомнил про волхвов, которые предсказали ему в этот день смерть. Иван послал Бельского к колдунам, объявившему ему смерть на 17 марта, сказать, что царь приказал закопать их живьем или сожжет на огне за ложное предсказание.
- Не гневайся, боярин, - сказали волхвы, - день еще не кончился, а окончится он солнечным закатом.
Бельский вернулся в царские покои и увидел, как Иван пытается все еще расставить фигуры. Но никак не мог поставить шахматного короля на свое место. Поставил фигуру, а она упала. И он упал в то же время бездыханным. Ударили в колокол на исход души. Но души у этого царя не было. Народ бросился в Кремль, но Борис Годунов приказал затворить ворота. Над Москвой пылал огненно-красный закат.

 
__________________________

ПАМЯТЬ  О НЕХОРОШЕМ

Ицхак МОШКОВИЧ, Иерусалим

Мы даже где-то читали, что изгнание сотен тысяч людей из их домов сопровождалось зверскими убийствами, грабежами и изнасилованием женщин, девочек, девчонок, и что это было делом рук русских солдат, казаков, что осенью 1915 года их гнали с такой зверской жестокостью, которая, по понятным причинам, к стадам животных неприменима, только к гонимым евреям.
Первая мысль: что они, в самом деле, называют европейской (христианской, кое-кто «иудео-христианской») цивилизацией? Действительно ли то, что именуют этим словом, представляет собой не только «сумму технологии» в ее бурном, по экспоненте, развитии, но также прогресс в нравственном плане или, напротив, мы на протяжении последних двух-трех тысячелетий неизменно катимся вниз, не представляя того, что нас еще ожидает у подножия этого тернистого склона?
Читая очерк Дубнова, я подумал: что было бы с евреями, если бы мораль ужасного язычника Рамзеса и его подручных была подобна морали доброго христианина Николая Второго и его славных генералов и казацких атаманов? Добрались бы евреи до Красного моря и горы Синай, если бы их «эвакуация» из Египта производилась по технологии русских генералов? Кинематографическая панорама поспешно устремляющихся в проход в Красном море евреев, конечно же, выглядит драматично. Сцены депортации в Аушвиц тоже отсняты и впечатляют. Если эти кадры сравнить с теми, которые вряд ли кто-нибудь захочет отснять, но которые, читая Дубнова, не трудно себе представить, то впечатления и выводы могли бы оказаться самыми неожиданными.
Это происходило между Галицией, австрийскую часть которой в 1915 году оккупировали русские войска и Прибалтикой, где в какой-то момент действия русской армии тоже были успешными, а потом пришлось бежать в восточном направлении. Кому пришло в голову, что евреи помогают немцам и австрийцам? Но главное, не кому, а почему? С чего они взяли, что евреи, все, до младенцев и больных стариков включительно, предатели и служат врагу?
Не уверен, но, возможно, подсознание генералов русской армии и лично гвардейского полковника Николая Второго было обеспокоено чувством вины перед беззащитным народом, с которым правительство обращалось примерно, как татаро-монголы с русами в XIII – XV веках.
С тех пор, как воинственные, дисциплинированные и хорошо организованные люди востока напали на княжества русов, которые не столько сопротивлялись врагу, сколько норовили подставить ножку соседу, прошло в несколько раз больше веков, чем это «иго» продолжалось, а состояло это «иго», в основном, в том, что русы откупались данью, причем норовили подкупить злобного врага, чтобы тот напал на соседа. После чего прошли века, а историки не переставали убеждать сами себя и своих читателей тоже, что культурное и экономическое отставание России происходит потому, что сотни лет тому назад приходилось платить эту злополучную дань.
Но евреи Черты оседлости тоже были обложены, на этот раз -  правительством России, гражданами которой они были насильно сделаны, повышенными налогами и более высокой, чем у других, нормой рекрутского набора. Плюс множество других унизительных ограничений. Сама Черта представляла собой одно большое гетто.
Поэтому мысль, что притесняемый ими народ предпочтет сотрудничество с противником, была естественной. Будь я в то время жителем Галиции или Варшавского воеводства, то не представляю, чем мог питаться мой российский патриотизм. Но фактов такого сотрудничества что-то не зафиксировано. А если и были отдельные случаи, то наказывать целый народ? Сотни тысяч людей? Гнать пешком, за сотни верст? Семьями, в которых старики и дети?
Тем не менее, призванные в армию евреи воевали плечом к плечу с русскими солдатами. И Бубнов, кстати, тоже пишет о своем и других евреев воинском рвении. За царя, за матушку Рассею, за правое дело, против варварства тевтонцев.
И вот картина: еврейские солдаты – ать-два – по дороге на Варшаву, а им навстречу, в ночь и холодный осенний дождь гонят еврейских женщин, стариков, детей. Гонимые видят идущих навстречу евреев с ружьями и в солдатской форме и молят о помощи – а как же иначе? Кто еще поможет еврею, если не другой еврей? Но те ничем помочь не могут. Даже выйти из строя невозможно. А потом эти солдаты в составе своих подразделений входят в местечко, откуда выгнали тех, кого они встретили накануне, и видят следы погрома и грабежа, и узнают о массовых убийствах и изнасилованиях.
(Двое остались, потому, что не могли бросить прикованного к постели тяжело больного старика-отца. Вошел русский офицер: «А вы чего тут чухаетесь?» «Да, вот, наш папа…». Офицер вынул револьвер, пристрелил больного и сказал: «Теперь можете идти».)
Ничего подобного не вытворяли ни солдаты фараона, ни воины Навуходоносора. Крестоносцы, те - да. Ну, так это же был тринадцатый век, и они были с крестами на плащах! «Наши кони по колени в еврейской и мусульманской крови» - набившая оскомину фраза герцога Бульонского из его письма Папе римскому. При этом забывают добавить, что кровь евреев и мусульман проливали, когда бои уже закончились, что резали кого попало и уже просто от внутренней потребности резать, и потому, что победа и обретение вожделенного гроба Господня не были поводом, чтобы на тризне о погибших залить вином ненависть и вернуть мечи в ножны.
Неприятно вспоминать об этом сегодня, но «сарацины» так себя не вели.
Ничего подобного не вытворяли ни ассирийцы, ни вавилонцы. Рубили, когда была сечь, брали дань, вывозили ценности, угоняли рабов, но переселение из наших «палестин» в Междуречье производилось с соблюдением человеческих норм. Должно было пройти два с половиной тысячелетия, библейские нравственные нормы должны были прочно укрепиться в сознании европейских народов, чтобы те поднялись на такой высокий культурно-нравственный уровень!

* * *

Мне вспомнился  рассказ Тургенева «Еврей». В школе его не проходят. Рассказ большой, фактически - повесть. Пересказывать сюжета не стану. Важно то, что в нем противостоят два персонажа: русский офицер, благородный и чистый (наверняка, даже в полевых условиях, дважды в день принимает ванну и лупит денщика, если тот плохо потер спинку), и его антипод - пархатый жид, само собой грязный, бесчестный, хитрый и – с генетически, от Иуды Искариота, заложенными качествами предателя. Офицер молод и сексапилен, и ему очень хочется заполучить в постель дочь еврея. Вообще, принято считать, что противны и пархаты только евреи-мужчины, а их дочери прекрасны, и у них не бывает перхоти. Благородный офицер обещает еврею не повесить его за предательство, если тот приведет к нему дочь. И тут главное: у еврея нет оружия благородного дворянина. Он врет и хитрит, обещает и не выполняет – словом, ведет себя по-жидовски.
Таковы они все. В католических церквах до недавнего времени по воскресеньям непременно читалась молитва за спасение «перфидиев», то есть «предателей». Предатели, это мы, иуды, в которых это качество заложено так же прочно, как в рыцарях и дворянах благородство и чистейшие помыслы.
Евреев из австрийской части Галиции русские солдаты гнали на восток не потому, что кто-то «заложил» их австрийскому императору, хотя служить ему они были обязаны, так как были подданными австрийской, а не российской короны, да еще и потому, что в Австрии жилось в сто раз лучше (Но это уж и вовсе не в счет). Их гнали, потому что они в принципе perfidii…

* * *

Наша память, в том числе историческая, очень избирательна. Последовательностью она тоже не отличается. Стараемся помнить только хорошее и, великодушно прощая, запихивать подальше воспоминания о таких вещах, которые действуют на нервы. Однако, листая русские вебсайты, подумалось, что зря мы так спешим забыть подобные эпизоды нашей истории. Я имею в виду не книги, в которых они описаны, а то, как каждый из нас хранит эту память в себе.

Вернуться на главную страницу

Весы жизни Иосифа Фрайнда

Михаил РИНСКИЙ, Тель-Авив

Этот человек интересен всей своей трудной и полной драматических поворотов жизнью. Иосиф Фрайнд в 14 лет - польский рабочий и секретарь СКИФа - Социалистического детского еврейского объединения; затем - советский спецпереселенец и политзаключённый, офицер Польской армии и Генштаба, а в Израиле - снова путь от рабочего до секретаря Бунда, горячий защитник языка идиш и идишкайта. Стойкость, сила воли, принципиальность и достоинство пронесены им через всю эту жизнь. И как награда - любовь и уважение, которыми он ныне заслуженно окружён на своём посту.

ПРЕРВАННАЯ ЮНОСТЬ

И отец, и мать автора этого очерка выросли в больших многодетных еврейских семьях. Оба хорошо и задушевно пели и на идиш, и на русском. Одна из песен как раз была о тяжкой доле такой семьи:

Вот селёдку принесли -
Хвост у ней на славу.
Но попробуй - раздели
На такую ораву...

Вот и Шапсе и Мали Фрайндам нелегко было сводить концы с концами. Кроме них самих, четырёх сыновей и дочери, в трёхкомнатной квартирке, которую они снимали, в семье жили и престарелая мать Шапсы, и глухой брат Мали, а с 33-го года - ещё и престарелый родственник Мали, бежавший из Берлина от фашистских погромов. Всего десять ртов. А Шапса был всего лишь продавцом в мясном ларьке, который ему не принадлежал. Вот и оплачивай аренду ларька и квартиры, да ещё учёбу старшего - Иосифа - в еврейской школе Бунда, да налоги государству и еврейским кагалам, да накорми, одень, обуй семью...
В польском Люблине это было совсем не просто..
Конечно, отдать бы всех детей в еврейскую школу, но она - платная, еврейской общине не под силу ее содержать. Так что Фрайндам пришлось отдать остальных детей в бесплатную польскую государственную школу.
На старшего родители возлагали большие надежды: он и учился отлично, и управлялся с младшими, пока мать помогала отцу торговать в ларьке. Да и вообще - парень рос общительным, в детской организации Бунда - СКИФе его избрали секретарём Люблинского комитета. А ведь СКИФ, Социалистический детский еврейский союз, ведёт большую работу среди детей. И как Иосиф всё успевает в свои 14 лет?
Да, как раз в 14 лет, в 37-м, Фрайнд с отличием окончил семь классов, и школьный комитет специально для него добился направления на дальнейшую учёбу в реальном училище Бунда в Вильно. Там, в интернате, обучение было бесплатным.
Но отец должен был дать сыну денег на билет до Вильно, одеть, обуть, оплатить форму. На всё это у Шапсы Фрайнда денег не нашлось. А может быть, роль сыграло ещё и то, что всё-таки парню было уже 14, и он мог стать помощником отцу, начав работать...
В общем, в Вильно Иосиф не поехал. А если бы поехал - кто знает, как бы всё сложилось? Ведь и туда вскоре пришла Красная армия...
А в Люблине судьба распорядилась по-своему.
Руководителем Бунда в их округе был Бериш Кремпель - предприниматель, владелец трикотажной фабрики. Он же возглавлял попечительский комитет школы. Его младший сын Тадек учился с Иосифом в одном классе. Иосиф не раз бывал у него дома. К тому же Кремпель знал Иосифа ещё и как одного из лучших учеников школы, и как секретаря СКИФа. Знал он и то, что Иосиф направлен на учёбу в Вильно. Своего Тадека Кремпель определил в Люблинскую еврейскую гимназию, которая Фрайндам уж тем более была не по карману.
Как раз в это время Бериш Кремпель встретил Иосифа и удивился, почему он не в Вильно. Он вызвал к себе Фрайнда-старшего и, выслушав его объяснение, всё-таки упрекнул его, что не отправил сына в училище. Но теперь уже было поздно. И Кремпель предложил Иосифу пойти к нему работать. Иосиф мечтал о профессии металлиста - правда, за обучение в первые месяцы пришлось платить, но зато потом получал бы твёрдый и хороший - по тем временам - заработок.
Иосиф быстро освоил станки и оборудование, и к 39-му году, к своим 16-ти годам, был уже полноценным самостоятельным рабочим. В семье теперь был ещё один работник.
В то же время Иосиф продолжал активно работать и ещё в СКИФе, и уже и в "Цукунфт" (в переводе - "Будущее") - молодёжной организации Бунда, неизменно пользуясь авторитетом у сверстников.
Но над Польшей сгущались тучи. Всем было ясно, что война - не за горами. И каждый по-своему к этому готовился. Впрочем, Шапса Фрайнд для себя всё решил: при его составе семьи и при его деньгах у него нет иного выхода, как оставаться дома...

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭМИГРАНТЫ

Война началась 1 сентября 39-го, и в первые же дни немецкая стальная армада сокрушила плохо подготовленную к современной войне польскую армию. В первый же день войны руководство и активисты Бунда получили приказ - уезжать в Советский Союз. Оставался лишь подпольный комитет и его представители в городах. (Кстати, подпольный Комитет этой еврейской социал-демократической партии действовал все годы оккупации Польши).
Бериш Кремпель со старшим сыном Ицхаком уехали, но жену Бериша пришлось оставить: она была неизлечимо больна в такой стадии, что уже была нетранспортабельна, и дни её были сочтены. С нею оставался младший сын Тадек.
Иосиф тоже не хотел покидать свою семью. Уезжая, Бериш Кремпель просил Иосифа помочь во всём Тадеку: тот не был подготовлен к решению практических вопросов, а тем более жизненных проблем, которые теперь возникали ежедневно.
Через неделю после начала войны немцы были уже в Люблине. Над еврейским населением всё более сгущались тучи. Начались аресты, а потом и массовые экзекуции.
В ноябре 39-го Иосиф получил приказ через связных от товарища Дронга из подпольного комитета - немедленно уходить из Люблина, так как, по их сведениям, им заинтересовалось гестапо. Ему пришлось сообщить об этом Тадеку и его матери. Та категорически настояла на том, чтобы Тадек ушёл на Восток вместе с Иосифом. Сама она осталась с сиделкой, и через несколько недель её не стало...
Тяжело было Иосифу прощаться с семьёй, но, с другой стороны, выхода не было: арест его автоматически привёл бы к аресту семьи. Вдвоём с Тадеком они покинули город, лесами добрались до пограничной реки Буг и ночью, договорившись с лодочником, переправились на восточный берег.
Забегая вперёд, сразу скажем, что из Советского Союза Иосиф много раз пытался связаться с семьёй, выяснить о ней и о её судьбе хоть что-нибудь, но безуспешно: вся семья погибла, но когда и как - об этом не знал никто из оставшихся в живых, а позднее не нашли ни одного документа. Впрочем, в этой фашистской мясорубке миллионы бесследно канули в вечность...
Не таясь, Иосиф с Тадеком направились на советскую погранзаставу. Но с распростёртыми объятиями их здесь почему-то не встретили: задержали, посадили и несколько дней вызывали на допросы. Что было скрывать молодым ребятам от "своих", - как они считали: ведь они чувствовали себя молодыми социалистами, союзниками! Рассказали всё как есть, в том числе и о своей работе в БУНДе. Откуда им было знать, что в Союзе теперь уже другое отношение к этой их организации, как и ко многим другим: был конец того самого 39-го...
Через несколько дней их перевезли в город Любомль. У ворот тюрьмы постоянно толпились беженцы - евреи, ища своих близких и родственников: если такие находились и если особых причин для задержания не было, - родственников выпускали из тюрьмы под поручительство тех, кто за воротами.
Ребятам повезло: у ворот оказались Кремпели - отец и старший брат . Тадека оформили и отпустили к отцу без проволочек. К чести Кремпелей, они продолжили борьбу, и через несколько дней вызволили и Иосифа, выдав его за родственника. Эта версия и в дальнейшем помогла им быть вместе на поселениях.
Освободив Иосифа, Кремпели вместе с ним решили обосноваться в ближайшем крупном городе Луцке: не хотелось далеко уезжать от Люблина, всё на что-то надеялись. Сняли квартиру. Кремпель-старший занялся организацией кооператива. Его старший сын Ицхак, хороший спортсмен, устроился в отдел спорта горисполкома, а Тадек продолжил учёбу в местной гимназии. Иосиф первые три месяца вёл хозяйство в доме, а когда семья Кремпелей пополнилась сестрой Бериша с ребёнком, Иосиф пошёл работать пекарем в частную еврейскую пекарню, к тому времени ещё не национализированную.
До весны 40-го было всё нормально, но затем всем бывшим гражданам Польши предложили принять советское гражданство. Надеясь со временем вернуться в свой Люблин, Кремпели и Иосиф отказались.

СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

В конце июня 40-го Ицхака арестовали и отправили в лагерь как политзаключённого, а остальных Кремпелей и Иосифа посадили в теплушки эшелона, мотивируя это необходимостью расселения переполненной беженцами приграничной зоны. Несколько недель полз их эшелон до сибирской станции Асино. А затем ещё долго пароход плыл по Чулыму и Оби до посёлка Берегаево. Оттуда спецпереселенцев привезли в бывший лагерь и разместили в бараках.
Иосифу повезло: как бывшему пекарю, ему поручили работу в пекарне. Понятно, что пекарня - не лесоповал. Тем более, что условия в лагере были тяжелейшие: питание - скудное, заедали комары, в бараках - клопы, в колодцах - недостаточно воды. На лесоповале - простые пилы да топоры, частые тяжёлые травмы... Люди болели и погибали.
Вряд ли и Кремпели выдержали бы в этих условиях, если бы Иосиф не устроил их в свою пекарню.
Вся власть в посёлке была в руках уполномоченного НКВД, но он практически ничего не предпринимал для улучшения ни условий работы, ни быта, ни питания, ни лечения.
Вокруг было расположено несколько подобных лагерей, и во всех было сходное положение. Так вечно продолжаться не могло, обстановка накалялась.
Через несколько месяцев спецпереселенцы сразу нескольких близлежащих посёлков одновременно сошлись в Берегаево - несколько тысяч человек. Они устроили митинг на берегу Оби, объявили забастовку и выдвинули целый ряд требований. Три дня провели они на берегу, пока не приехали чины из руководства НКВД, выслушали, выступили, наобещали. Переселенцы согласились и вернулись к работе.
Нельзя не отдать должное смелым, просто самоотверженным людям, возглавившим эту стачку. Можно представить себе сложности, которые им пришлось преодолеть, чтобы тайно подготовить людей сразу нескольких разбросанных по тайге посёлков. Чего стоило даже только установить связь друг с другом, организовать тайные встречи... Сколько людей пришлось задействовать даже ещё до выхода в массы. А ведь любой провал в любой цепочке грозил жестокой расправой всем. Остаётся удивляться и восхищаться этими людьми. К сожалению, Иосифу тогда не были известны их имена. И они не могли не знать, какая судьба их ждёт.
Действительно, в скором времени начались аресты. Сначала одиночные - вожаков. Потом массовые - мужчин. Женщины и дети в семьях оставались одни, без заработка. На протесты жён следовали циничные шутки: не беспокойтесь, мол, у нас мужиков на всех хватит...
Из пекарни пока не трогали никого. Во-первых, наверное, потому, что по характеру работы и условиям они были в стороне от самых наболевших вопросов. А во-вторых, возможно, сыграл роль авторитет Бериша Кремпеля: в НКВД знали его прошлое как социалиста, да и здесь он часто был им нужен: отлично знал русский, что было редкостью среди польских переселенцев.
Но всё-таки, очевидно, весть об ужасающих условиях существования и организованном выступлении польских спецпереселенцев дошла до верхов, а может быть - оказали влияние и международные организации. Скорей всего - и то, и другое. Но только ещё через несколько месяцев буквально все переселенцы посёлка, где жил Иосиф, были на пароходе развезены и расселены в разные места вдоль великой реки и её притоков.


ЕВРЕЙСКОЕ ПОСЕЛЕНИЕ

Иосиф и семья Кремпель оказались в посёлке Мрасс Мысковского района, в то время Сталинской области - по названию областного центра того времени. Позднее город этот переименован в Новокузнецк, а область влилась в Кемеровскую область. Так и поныне.
В барачном спецпоселении на окраине посёлка Мрасс оказалось свыше ста семей, причём только еврейских. Вот такой эксперимент на людях решило провести НКВД.
В бараках были комнаты для семейных и общежитие для одиноких. Работал магазинчик, в котором поначалу ещё что-то было кроме хлеба, а потом - только хлеб. В посёлке действовала и столовая.
Всех мужчин направили на работу на лесоповал. Заработок и нормы продуктов целиком зависели от выполнения рабочих нормативов. А они были очень жёсткими: в день на каждого полагалось пять сосен - спилить, обрубить сучья, очистить брёвна от коры, распилить, сложить в штабели, а отходы - сжечь. В случае невыполнения деньги не платили вообще. Кроме того, большое значение имела пайка хлеба: лесорубы получали 1200 граммов в день, прочие - всего 400. Работающим в лесу привозили в обед баланду в полевой кухне на лошадиной тяге. Если норму выработки бригада не выполняла - денег не платили всему коллективу.
Казалось бы, в бригаде должна быть круговая порука, чувство локтя. Но на деле происходил парадокс. Те, у кого водились деньги, как правило, не очень напрягались, да порой и не могли при всём желании. Но оправдывали это стремлением надавить на начальство: мол, пусть снижают нормы выработки. На имеющиеся у них деньги они могли купить и хлеб, и кое-что ещё.
А у тех, у кого денег не было, а они, вместе с остальными не выполняя нормативы, не получали денег, не могли даже пайку хлеба своего - 1200 граммов - выкупить и вынуждены были продавать перекупщику 600 граммов, чтобы выкупить остальные 600. Иосиф оказался в их числе.
Поначалу он поддался привычному для него чувству солидарности. Но быстро понял, что это - не тот случай: рассчитывать на снижение норм не приходится - вряд ли они зависят от местных властей. При 600-граммовом пайке даже те, кто ещё могут работать в полную силу, долго не протянут. А те, кто, имея деньги, призывал к солидарности, что-то не спешили поделиться своими деньгами.
И Иосиф решился на шаг, который на первых порах не всем понравился. Он предложил дать ему возможность работать в одиночку. В первый же день он выполнил 108% нормы. Иосифа тут же вызвали к начальству, выдали ему 500 рублей аванса - "чтобы подкрепился" - и установили дневную хлебную пайку 2400 граммов! Цель начальства была ясна: им нужен был живой пример. Конечно, тем, кому работать не хотелось, потому что им и так хватало, инициатива Иосифа не понравилась. Но постепенно росло число его последователей, и, в конце концов, он завоевал авторитет в своей среде.
Тадека Кремпеля Иосиф буквально спас, отдавая ему каждый день 600 гр. из своего солидного пайка. Действительно, Кремпели были в трудном положении: Бериш работал бухгалтером, получал мало, хлебная пайка у всех была по 400 гр. Тадек, высокий и худой, справиться с нормой был не в состоянии, поскольку был крайне истощён. Так что помощь Иосифа оказалась своевременной.
В посёлке среди местных жителей были шорцы - представители горного народа, живущего в этом районе. Они занимались охотой и рыболовством. Хлебный паёк им вообще почему-то не полагался. Иосиф менял с ними часть хлеба на рыбу - уха получалась отменная.
С трудом дотянуло еврейское поселение до весны 41-го. Немало было и потерь... Весной немного воспрянули духом: каждая семья и одинокие получили огородные участки. Выдали и семена. Да и многие втянулись в работу, и теперь уже, по примеру Иосифа, не только одиночки, но и целые бригады стали вырабатывать норму.
Иосиф, как и некоторые другие, кто был уверен в своих силах, огород обрабатывать не стал: ему хватало заработка. Питался в столовой. Участок свой передал тем, кому он был хорошим подспорьем.
С июня 41-го, как началась война, снабжение значительно ухудшилось. В магазине не стало вообще ничего, а когда завозили, карточки отоварить всем не хватало. За хлебом - очереди. Посёлок и так оторван был от всего света - ни радио, ни газет, - а теперь и баркасы стали реже приходить.
Но вот осенью 41-го в жизни спецпереселенцев произошёл резкий перелом: по договору между СССР и временным правительством Польши в Лондоне всем польским подданным предоставили свободу в выборе места поселения на территории Советского Союза.


СВОБОДНЫЙ ПОСЕЛЕНЕЦ

Уполномоченный НКВД вызывал всех по очереди, опрашивал и, в зависимости от специальности, состава семьи, желаемого города, кроме главных городов, давал разрешение или предлагал из того, что было у него. Иосиф сказал, что работал "в мясной промышленности", и ему повезло: оказалось подходящее место в городе Каинске Новосибирской области.
Теперь надо было ждать баркас - по реке Мрассу до районного центра города Мыски было 40 километров. Молодой, горячий, нетерпеливый Иосиф решил не ждать, а проделать этот путь пешком вдоль реки.
Накануне ухода он попрощался с теми, с кем выстрадал это тяжёлое время, и особо - с семьёй Кремпель - они остались ждать баркас.
С этого дня Иосиф надолго потерял связь с Кремпелями. Уже после войны он узнал, что и отец, и оба сына - Ицхак и Тадек - служили в Польской армии Андерса, а потом все оказались в Лондоне, стали бизнесменами. В 67-м Иосиф, будучи в Лондоне, встречался с обоими братьями. Отца к тому времени не было в живых...
Иосиф вышел в путь на рассвете. В тяжёлой котомке за плечами были его вещи и запасы пищи на первое время. Но осенний день выдался дождливым, причём дождь шёл почти непрерывно всё время его пути. Быстро промокли насквозь и одежда, и содержимое котомки. По размокшей тропе и скользкой траве идти было тяжело и небезопасно. То и дело приходилось преодолевать овраги и ручьи. В любое время мог подвернуть ногу и остаться один в совершенно безлюдном месте, где в те времена бродило немало дикого зверья.
Как раз это самое тяжёлое военное время автор очерка провёл ещё мальчишкой в соседней Хакасии, куда был эвакуирован из Москвы. Помню, как хозяин дома, приютивший нас, сам директор гаража и ярый охотник, привозил отстреленных волков - за каждого получал, кажется, 500 рублей. Привозил, конечно, и другую живность. Но здесь речь о том, какой опасности подвергал себя лихой еврейский парень Иосиф Фрайнд в глухой сибирской тайге, тем более - в одиночку.
И всё-таки, изнемогая от усталости, он уже в сумерках разглядел огонёк в одной из крайних изб городка Мыски. С трудом доплёлся он до избы. Постучал. Открыла старая бабка:
- Бог мой, сынок, откуда ты такой?
- Разреши, бабуль, переночевать. 40 километров шёл.
- Да заходи, конечно, только вот кормить тебя нечем, окромя картошки, - хлеба кой день не отоваривают. Но ты сперва скинь мокрое, найду, што тебе надеть пока, грейся и сушись. Не захворал ба.
Иосиф снял куртку, распаковал котомку - хлеб превратился в кашу. Но тогда рады были любому съедобному.
- Сам-то, сынок, из каких краёв? Говор у тебя не нашенский.
- Из Польши я, еврей я польский.
- А чавой-то такое - Польша, яврей?
Такие столь же простые, сколь и добрые бабули были в то время нередки в таёжных краях. С благодарностью вспоминаю сибиряков, приютивших нас в те трудные годы. Добрыми словами вспоминает бабулю и Иосиф. Тогда она, прежде всего, накормила его горячим картофельным супом. Иосиф прожил у бабули два дня: просушился, отдохнул. Она выстирала и выгладила все его пожитки.
Из райцентра Мыски Иосиф, в конце концов, добрался до места назначения - Каинского мясокомбината. Одновременно с Иосифом на комбинат прислали из лагерей в Ухте ещё несколько поляков и трёх евреев. Вместе с Иосифом их сразу "окрестили" "4Ф" - фамилии всех четверых были на "Ф": Фельдман, Фридман, Фиксенбаум и Фрайнд.
Директором комбината был старый большевик Сурилов, а далее: начальник производства - еврей Болеславский, завхоз - Блюм... Встреча была соответствующая: Болеславский вызвал Блюма, тот - завстоловой Шурочку, и специально для "4Ф" был устроен пир с несчётным числом блюд из отборного мяса; да вот только изголодавшиеся новички, не евшие подобного по нескольку лет, вынуждены были лишь пробовать всё с осторожностью, дабы не испортить себе желудки.
На мясокомбинате Иосиф проработал до лета 42-го. В то время работы на комбинате было мало, скот не поступал, люди подолгу оставались без работы, а это грозило отправкой на лесоповал, с которым Иосиф был, увы, слишком хорошо знаком.
Иосиф сориентировался и, используя установившиеся к тому времени товарищеские отношения, перешёл работать на соседний спиртзавод. Там его приняли тепло: какому же российскому спиртзаводу не нужен еврей - трезвенник по определению?
Но, к сожалению, - а, может быть и нет, несмотря на последствия, на этом поприще Иосифу долго поработать не пришлось.


ПОЛИТЗАКЛЮЧЁННЫЙ

С завода Иосифа отправили на заготовку картофеля, как сырья для производства спирта. Иосиф снял помещение и занялся делом. Чтобы поощрить поставщиков сдавать картофель сверх положенных госпоставок, завод прислал ему несколько сот литров спирта. Иосиф договорился с местным магазином, завёз к ним этот спирт и "выделял" под праздник - кому надо и кому сколько. Но, по неопытности, не включил в это число местные правоохранительные органы.
Ну, где и когда - не только в России и не только в те времена - такая "забывчивость" сходила кому-нибудь с рук? Иосифа посадили, оформили досье на всё, что было по части работы его и, главное, на то, чего и в помине не было - по части политики, что называется, "на всю катушку".
В КПЗ в Барабинске Иосиф познакомился с инженером-железнодорожником Анатолием Яцковским - поляком, но из местных. Его тоже судили "за саботаж". Жена его, артистка Новосибирского театра, красивая энергичная женщина, приезжала вместе с дочерью к Анатолию, добивалась свиданий, помогала чем могла и даже тогда, когда их в теплушке отправили в Омск, сумела вместе с дочерью проникнуть к ним в вагон. С ними нам еще предстоит встреча.
В Омске, в тюрьме областного Управления НКВД, их с Анатолием продержали до апреля 43-го. Присудили "на минуточку" 10 лет за "контрреволюционную деятельность" - статья 58, пункты 10 и 11 - "антисоветская агитация и саботаж". Вот что значит не уважать местные правоохранительные органы...
После "суда" Иосифа отправили в исправительно-трудовую колонию ИТК-5 под Томском. Сюда же был доставлен и Яцковский. Огромный лагерь находился при очень крупном заводе, производившем десятки тысяч миномётов и много другого для фронта.
В лагере было два барака для политзаключённых. Среди них были и начальники цехов, и руководитель конструкторского бюро. В дальнейшем он очень помог Иосифу в освоении сначала чтения чертежей, а потом и чертёжной графики. В одном бараке с Иосифом поселили и инженера Яцковского, назначенного начальником транспортного цеха.
А заключённого Фрайнда направили на работу в инструментальный цех и прикрепили к бригаде. Вначале он вообще не имел понятия о работе. Но ему здорово повезло: у Иосифа оказались учителя, отличные и как профессионалы, и как люди. И руководитель инструментальщиков Сатынин, и его зам. Богданов были вольнонаёмными, жили в одном доме вне лагеря. Помимо основной работы, оба занимались ещё и общественной: один был парторгом, другой - профоргом. Но главное - они были классными специалистами своего дела. В течение буквально двух-трёх месяцев они научили смекалистого Фрайнда чтению чертежей, а станочная работа для него была пройденным этапом ещё в Польше. Так что постепенно Иосиф всё большую часть работы начальников брал на себя, разгружая их. Но это не тяготило Иосифа, а наоборот: они относились к нему по-товарищески, помогали расти технически, шли навстречу и в любых личных вопросах. И они же сыграли решающую роль в его дальнейшей судьбе.
Как-то летом 43-го Богданов тайком сообщил Иосифу, что едет в Москву на курсы: заводу предстоял переход на выпуск новых, более мощных миномётов. Богданов предложил Иосифу подготовить документы по его делу и заявление с просьбой о пересмотре. Отправить по почте, минуя НКВД, было невозможно. Богданов намеревался в Москве передать заявление и документы Иосифа в Комитет польских патриотов, который возглавляла очень известная в то время писательница Ванда Василевская. Этот Комитет помог тогда очень многим польским гражданам.
Уже после отъезда Богданова в Москву Фрайнда перевели в литейный цех и назначили начальником барабанного цеха - в составе литейного. Возможно, это было организовано Сатыниным и Богдановым для того, чтобы не усмотрели связи между поездкой Богданова в Москву и возможным приходом из Москвы документов на освобождение Иосифа.
И вот однажды Иосиф возвращался с ночной смены. В проходной дежурный сообщил, что его ищут всю ночь - ему необходимо срочно явиться в комендатуру лагеря.
Иосифу этот вызов настроение не улучшил: кто знает, что его там ждало? Местные блюстители, прослышав, что он передал заявление в обход их, могли сделать всё, что угодно. Могли и статью добавить - так уже бывало. Но времени на размышления не было: следовало явиться.
В комендатуре его ждал удивительный приём: приехал главный прокурор Новосибирской области. Полковник пригласил в предоставленный ему кабинет. Угостил "Беломорканалом", в то время - пределом желаний, да не одну папиросу предложил, а целую пачку. Побеседовав с Иосифом, он пообещал ему скорое освобождение.
И действительно: через некоторое время, в начале осени 43-го, Иосифу вручили обходной лист - и уже через два часа быть у ворот! Понятно, что за два часа подписать обходной у всех начальников цехов завода, растянувшегося на километры, невозможно. Но Иосифа знали все, и каждый готов был ему помочь. Оформил-то он всё быстро, но вот как раз его лучшие друзья, Сатырин и Богданов, ни в какую не хотели его отпускать. Предлагали остаться на любых условиях. А для того, чтобы он как следует пришёл в себя и "отъелся", на три недели забрали его к себе, в свой коттедж, - настоящую виллу. Не мог Иосиф просто так, без дела тратить время: помогал, как мог, домашним, работал по хозяйству. И все три недели отвечал на уговоры: твёрдо решил - в польскую армию.
На заводе ему выплатили несколько тысяч рублей - сумму солидную и уж никак не положенную бывшему ЗК. Выдали всё новое: добротный бушлат, ботинки, всё прочее положенное. И Иосиф Фрайнд уехал в Новосибирск, в распоряжение облвоенкомата.
Весь период его пребывания в ИТК-5 Иосиф поддерживал дружеские связи с Анатолием Яцковским. Каждые три месяца к нему приезжали жена и дочь, привозили передачи, непременно и для Иосифа. Прощаясь с Анатолием, Иосиф обещал непременно заехать к нему домой. И первый же визит его был семье Анатолия. Дома была только дочка. Девочка обрадовалась ему. Вызвалась быть его "поводырём" по городу.
Вместе они поехали в ВПП - Комитет польских патриотов. Приняли Иосифа сердечно. Тут же, сняв хотя и новую, но лагерную одежду, он оказался в полувоенной английской. Ему выдали ещё несколько тысяч рублей и направили в магазин, где снабдили таким количеством самых разнообразных и дефицитнейших продуктов, что они с девочкой сделали три санных рейса до их дома, чтобы всё перевезти.
И уже затем, "как английский лорд", Иосиф поехал к жене Анатолия в театр. Бросив все дела, она поехала с ним домой, и всю ночь они проговорили о жизни в лагере, об Анатолии, о том, как ей нелегко без мужа растить дочь, о дальнейших планах Иосифа.
Жена Анатолия отговаривала Иосифа от службы в армии, предлагала устроить на работу в Новосибирске. Но Иосиф был непреклонен. Всё! С лагерями и тюрьмами покончено: теперь его путь - по лозунгу: "Вперёд, на Запад!". Он должен был успеть спасти ещё живых и отомстить за мёртвых.


ВПЕРЁД, НА ЗАПАД!

Утром Иосиф пошёл в военкомат, и его без лишних проволочек направили в польскую офицерскую школу в Дарнице, недалеко от Киева. На время поездки выдали офицерский аттестат, дававший право на железнодорожные билеты, столовые, продовольственные пайки по офицерским нормативам.
В военкомате Иосиф познакомился с поляком, направленным в ту же школу, но солдатом. Решили ехать вместе. Но у попутчика был солдатский аттестат, и Иосифу всю дорогу приходилось преодолевать препятствия, чтобы создавать ему мало-мальские условия.
Приехали в Москву. Далее им предстояло ехать с Киевского вокзала, но движение до Киева и Дарницы ещё не было восстановлено, и им пришлось провести месяц в Москве, ночуя в помещениях Военного коменданта Киевского вокзала. Было тесно, но была кровать - что ещё было желать недавнему ЗК? Зато питался Иосиф роскошно - в офицерской столовой, занимавшей помещение бывшего ресторана в центре, у самого Кремля .Спутник питался в солдатской, и Иосиф "подкармливал" его чем- нибудь вкусным из своей. В Москве уже вовсю хозяйничала зима 43-44-го,когда, наконец, они смогли выехать в эшелоне в киевском направлении. Они оказались в теплушке, где ехали одни девушки-зенитчицы, и, чтобы не смущать ни их, ни себя, мужчины перебрались в санитарный вагон.
Наконец, приехали в Дарницу и разыскали польскую офицерскую школу. С ходу Иосиф приступил к учёбе, и уже через несколько месяцев ему было присвоено офицерское звание.
Весной 44-го Фрайнд прибыл по месту назначения, в родной Люблин, где дислоцировался Отдельный автомобильный полк польской армии. К этому времени уже полным ходом шли бои за освобождение Польши. Подразделения полка совершали лучевые рейды из Люблина в зоны боёв.
Ещё по приезде в Люблин Иосиф побывал в своём доме. В их бывшей квартире жили другие люди. Никому и ничего не было известно о судьбе его семьи, всех - от мала до велика, очевидно, уничтожили фашисты.
Иосиф, что называется, рвался в бой. Но ему не повезло: в одном из первых рейдов его подразделения на фронт он был тяжело ранен в шею и плечо , потерял много крови и без сознания доставлен в госпиталь. Ему пришлось пройти длительный курс лечения, после чего Иосифа направили на специальные курсы командиров, а по их окончании - в Генштаб польской армии, на ответственную секретную работу, о характере которой он предпочитает много не говорить.

ВЕРНОСТЬ ПРИНЦИПАМ И ДРУЗЬЯМ

В том же 44-м в Люблине Иосиф случайно обнаружил редакцию газеты Польской социалистической партии "Работник". Сотрудником её оказался Яшуньский, входивший в 30-х годах в ЦК Бунда. И хотя Устав запрещал офицерам любое участие в политике, Иосиф установил через Яшуньского контакты с товарищами по партии, которые уже тогда активно работали. Многие знали Иосифа ещё до войны, как секретаря СКИФа Люблина.
После ранения, когда Иосиф начал службу в Генштабе, он часто приходил в ЦК Бунда, который тогда находился в Варшаве, в районе "Прага". Там он встретил бывшего офицера Польской армии Авраама Когана, работавшего секретарём молодёжной организации "Цукунфт". С ним у Иосифа сложились близкие отношения. Несмотря на запрет, Иосиф не только всё время контактировал с Бундом, но принимал непосредственное участие в его работе.

Офицер Генштаба польской армии Иосиф Фрайнд - руководитель оркестра детского лагеря СКИФа

Когда в 47-м Бунд организовал летний детский лагерь в горах Дольного Шлонска для двухсот детей, в основном - из семей, вернувшихся из Советского Союза, Иосифу предложили руководить старшей группой, состоявшей из 40 мальчиков, участников духового оркестра. Иосиф взял отпуск в Генштабе и, несмотря на большой риск для него как для офицера, провёл его с ребятами в лагере.
В армии Иосиф не чувствовал лично по отношению к себе дискриминации по службе как еврей. Но, конечно, он не был в стороне от жизни и прекрасно знал, что происходит в стране. После жестокого еврейского погрома в Кельце в 1946 году всем еврейским организациям в Польше, в том числе и Бунду, правительство выдало оружие для самообороны. В Лодзи тогда была самая крупная организация Бунда. Один из членов комитета партии этого города Гирш Файгенбаум был ответственным за сохранность оружия, полученного Бундом. Иосиф, как человек опытный, помогал ему в своё время, после получения оружия, разобраться с его видами и особенностями.
В 47-м, когда проводилась компания по объединению партий в Польскую объединённую рабочую партию (ПОРП), Бунд отказался от слияния. Начались аресты. Бундовцы стали нелегально покидать Польшу.
В 48-м, когда многие уже эмигрировали, правительство потребовало сдать оружие. Но собрать его было уже невозможно. Файгенбауму , как ответственному, грозил арест и, как минимум, многолетний срок лишения свободы.
Как-то вечером Гирш Файгенбаум приехал к Иосифу домой, рассказал о своём непростом положении и попросил помощи. Через товарища из Люблина Иосиф связался с капитаном шведского судна, перевозившего польский уголь. За хорошее вознаграждение тот согласился принять на борт Файгенбаума. Чтобы набрать необходимые 200 долларов, Иосифу пришлось продать многое из своего. Переодев Гирша в военную форму, Иосиф привёз его в Щецин, где шла уже загрузка корабля. Файгенбаум благополучно покинул Польшу. Позднее он обосновался в Канаде. Когда Иосиф репатриировался в Израиль, у них наладились связи: Гирш приезжал к Иосифу, они переписывались.

И. Фрайнд (справа) и Гирш Файгенбаум, которого он спас

Иосиф продолжал успешно работать в Генштабе. Но его продвижение по службе сдерживалось неполным образованием. Когда в армии было введено положение об обязательном среднем образовании для офицеров, Иосиф стал заниматься на специально созданных курсах и за два года получил аттестат о среднем образовании.
У Иосифа было большое желание продолжать учёбу; он просил неоднократно о направлении его в так называемую "роту академиков" для продолжения учёбы, но его желание не учли. По специальной просьбе шефа Генштаба генерала Корчица Иосиф Фрайнд , как большой специалист шифровального дела, был оставлен ещё на год на работе в Генштабе.
И всё-таки в 57-м году майор Фрайнд был демобилизован. Не исключено, что препятствия Иосифу со стороны кадровиков в продолжении учёбы и его демобилизация, несмотря на отличные отзывы его руководства, напрямую связаны с резким нарастанием антисемитизма в стране в тот период. Но, естественно, формальных оснований для такого утверждения никто Иосифу не предоставил.


ВОСХОЖДЕНИЕ

Для Иосифа Фрайнда, добровольцем пришедшего в польскую армию в дни её становления и отдавшего ей полтора десятилетия, демобилизация явилась психологическим ударом и на многое открыла глаза. Иосиф был женат с 48-го года, у него росли двое детей, и пришлось задумываться над тем, оставлять ли их в этой нестабильной и для его народа, и для него самого обстановке. Тем более, что отъезд еврейского населения из Польши всё нарастал.
И семья Фрайндов решила присоединиться к этому потоку. Пароходом, зафрахтованным Еврейским агентством, Иосиф с семьёй в 1957 году прибыл в Израиль.
Как и многие в то особо трудное время первых лет и десятилетий становления еврейской страны, Фрайнд тяжело трудился. Начинал простым рабочим трикотажной фабрики. Десять лет отработал в Тель-Авиве, и лишь в 68-м фабрика Дюкерта направила его в Германию, в техническую школу в Ройтлингене. По возвращени