Времена и имена
 

Работа "за шкаф"

Ксения КРИВОШЕИНА, Париж

Ксения Игоревна Кривошеина, урождённая Ершова. Родилась в Ленинграде. В СССР была членом Союза художников, работала иллюстратором детских книг, имела многочисленные публикации. Вышла замуж за Никиту Кривошеина, выехала в Париж в 1980 г. Художник, ювелир, публицист, исследователь творчества св.Матери Марии, создатель сайта "Жизнь,Творчество,Судьба" http://www.mere-marie.com
Автор романа "Русская рулетка", "Недоумок", "Красота спасающая" и других многочисленных публикаций в журнале "Звезда". Все фотографии, использованные в этой публикации, любезно предоставлены "МЗ" автором.

В конце пятидесятых в Ленинграде появился англичанин, звали его Эрик Эсторик. Он был коллекционером живописи и имел большую галерею в Лондоне. Что его привело в те годы в СССР, не знаю, но, кроме города на Неве, он побывал и в Москве. Совсем не так давно Оскар Рабин в Париже вспоминал Эсторика и говорил мне, что он скончался, но галерея его продолжает существовать. А тогда рассказы о новоиспечённом "русском авангарде" докатились и до Лондона, и Эсторик стал одной из первых заморских ласточек, потом был Кастаки, французский коллекционер Кордье и дипломаты разных мастей, покупавшие картины.
По приезде Эсторика в Ленинград иностранный отдел Союза художников дал ему адреса вполне официальных и апробированных художников. Но, как говорили тогда, по "неиспорченному" телефону разные люди подсказали ему тех, которые работали "за шкаф", и чьи картины не выставлялись в ЛОСХе. Среди них были П.Кондратьев, В.Матюх, А.Каплан, мой отец Игорь Ершов... и, наверняка, другие, о которых мы не знали. Все посещения мастерских держались в секрете друг от друга, по телефону об этом не говорилось, но какая тайна могла быть от следовавших по пятам за англичанином лиц из КГБ?

Анатолий Львович Каплан

Помню, что именно Анатолий Львович Каплан привёл к нам Эрика Эсторика, который влюбился в литографии А.Каплана, в его серию "Шолом-Алейхем", сумел вывезти их и выставить в Лондоне. Благодаря этой удаче Анатолий Львович приобрёл известность и возможность лечить свою единственную больную дочь Любочку. С моим отцом их связывала старая дружба и халтура: они писали официальные портреты сухой кистью и панно для украшения парадов. Работали в две руки - Анатолий Львович писал костюмы и ордена генералов, а папа - их морды. Прекрасно помню посещения дома Капланов и потрясающе вкусную еврейскую кухню - фаршированную щуку и сладости, которые готовила его добрейшая жена.
После первого посещения Ленинграда Эрик приезжал ещё два раза.
Он был огромного роста, толстый, с чёрной клочковатой бородой, горящими глазами, сигарой, и шибко смахивал на "Синюю Бороду". Простота общения между Эсториком и отцом объяснялась тем, что оба хорошо говорили по-немецки.
Как-то сразу в нашей квартире зависли таинственность, радость и страх. Помню, как мама готовила нечто типично русское (чем удивить миллионера?), а великан с удовольствием лопал щи с грибами, блины с селёдкой и запивал всё стопкой водки. Мне, подростку, он казался скорее забавным, но очень уж из неизвестного - "оттуда", почти как изображали в журнале "Крокодил" капиталистов.
Отец находился в большом эмоциональном возбуждении и показывал свои работы с каким-то остервенением. Начал с живописи, потом, устилая весь пол в комнате (она же заменяла мастерскую), замелькали кипы чёрно-белых рисунков, гуашей, акварелей. Англичанин купил много папиных работ. Отец был счастлив, и не только потому, что Эсторик хорошо заплатил, но и потому, что это было для него настоящим первым признанием со стороны коллекционера, да ещё иностранца. Благодаря папе Эрик смог познакомиться ещё с несколькими художниками, которые начинали в то время стремиться к эксперименту, но после отъезда Эсторика ощущение радости и праздника в доме сменилось страхом.
Не знаю, почему я выглянула в один из вечеров в окно; на улице, под окнами я увидела серого цвета "Победу"; рядом, прислонившись к ней спиной и внимательно наблюдая за нашими окнами, стоял мужчина. На следующий день история повторилась. Внутри меня что-то похолодело. Отец и мама сидели на кухне. Ох, уж эти кухни! Это было излюбленное место посиделок всех друзей, сколько было на них выпито и сколько тайн доверено их стенам!
"В следующий раз мы его (англичанина) пригласим с кем-нибудь из наших знакомых... всё равно с кем, соберём компанию, а они ведь свидетели. Мало ли что нам ещё предстоит в связи с ним", - сказал отец. Я услышала это совершенно случайно, но сколько вопросов я сразу же задала себе! Потом отец перешёл на шёпот, заговорил, что постоянно чувствует за собой слежку, что видел странного вида людей, топтавшихся у нас в подъезде. Началась профилактическая борьба с подслушками, снималась телефонная трубка, вставлялся карандаш в диск, громко включалось радио, и тогда казалось, что никто из "них" не услышит, о чём ведутся разговоры.
После второго приезда Эсторика отец впал в тяжелейшую депрессию. Его преследовали кошмары, к нему вернулся нервный тик. После отъезда иностранца в доме воцарилась тяжёлая и нервозная обстановка. Мы часто и подолгу гуляли с отцом. Зимой, когда было много снега, вставали на "финские санки" и доезжали аж до Каменного острова, а иногда брали лыжи и катались в Удельном парке или ехали на электричке к нашим друзьям Порай-Кошицам в Комарово, в так называемый академический посёлок. Чуть позже мы поселились у них на даче, где и провели почти десять лет.
Это был один из самых счастливых и интересных периодов в моей жизни. Комаровская братия была разнообразна по возрасту и интересам: поэты, художники, физики, музыканты... и элитарные детки. У нас в компаниях много пили, жгли костры на заливе, купались в Щучьем озере до ноября и весело встречали Новый год. Вплоть до начала восьмидесятых стояли прекрасные снежные зимы, мы много с отцом гуляли, и в эти прогулки, и из разговоров я многое узнавала от отца. Он делился со мною, тогда подростком, своими мыслями о творчестве, рассказывал о семье, о прошлом, о лживом настоящем и страшном ГБ. Это были скорее монологи, я была благодатным слушателем, а ему, видимо, их не хватало. Многого я не понимала, но всё это оседало в моей памяти, прошло несколько лет, и его рассуждения и замечания обрели предметные очертания, я рано начала анализировать и чувствовать двойную жизнь таких людей, как мой отец.
Помню, что я стала замечать не только топтунов у нашего дома, но и некоторые особенности в поведении отца. Мне иногда казалось, что он как-то странно говорит по телефону. Это был другой язык, с непохожими ни на что интонациями. Несколько раз я столкнулась в нашем коридоре с "чужими" людьми, такого вида дядей прежде среди наших гостей я не замечала. Лица, глаза, манера держаться, говорить - они пришли из незнакомого мне мира. Столкнувшись с одним из таких в передней (отец только что открыл ему входную дверь и пропустил в квартиру), я была удивлена и напугана, отец оттеснил меня в комнату и, ни слова не сказав, не познакомив с гостем, плотно закрыл дверь. Это было не в традициях гостеприимства нашей семьи. Я совершенно не понимала, что происходит; в нашем доме, так широко принимавшем всех, вдруг появились люди, которых тайно проводят в комнату, запирают дверь и громко заводят музыку. А зря, я никогда не подслушивала и не подсматривала! Мне казалось, что между мной и отцом не было тайн. Тогда я не знала, а услышала позже историю, которая легла в основу трагедии всей его последующей жизни, и даже его кончина была отмечена этим событием. История была связана с КГБ, и разработка её была типична для тех лет, многие из среды интеллигенции прошли эти круги малого ада, но теперь стараются забыть или сделать вид, что этого не было. Не буду пересказывать, всё это я написала в "Русской рулетке".

Игорь Иванович Ершов, 1967 год, Ленинград

После отъезда английского коллекционера отец стал рассказывать знакомым о своей вербовке в те далёкие сороковые годы. Было заметно, что он страдал, мучился душевно, метался и не знал, как ему жить. Странные звонки по телефону участились; если я брала трубку и спрашивала: "Что передать папе?", следовал ответ: "Скажите, что звонили из издательства". И сразу - короткие гудки, так что спросить, из какого издательства, было уже не у кого. Голоса издательские и коллег-художников я хорошо знала, а "эти" были совсем другие, от которых становилось нехорошо на душе, от них мутило и сердце билось в тревоге. Как часто я вспоминала нашу жизнь до появления коллекционера, а теперь отца будто подменили.
Не думаю, что у него были друзья, с которыми он мог быть откровенным. Ведь тогда все друг друга боялись. Наверняка был какой-то момент, когда он мог бы переступить через свой страх, но этого не случилось. И вот в один из коротких зимних дней мы ехали с отцом в такси по улице Пестеля, он был в нехорошем, раздёрганном состоянии. В гололёд при повороте на Литейный машину занесло, и отец буквально упал на мня и, прижавшись к моему уху, зашептал: "Ксюша, я не могу "их" одолеть, я не могу "их" обмануть! А куда мне бежать?! Они здесь повсюду, это не страна, а большой лагерь!"
Я замерла в оцепенении - от неожиданности признания, от боли и жалости к отцу, от невозможности помочь ему и дать совет. Помню, я заплакала и, обняв его, сказала: "Папа, ты должен бежать..." Он мне ничего не ответил.
Для него этот момент был как выхлоп наболевших чувств. Он знал, как я его люблю, дорожу им, и всё, что я сейчас услышала, умрёт вместе со мной. Отец признался мне, совсем глупой девчонке, переложив весь груз своей тяжести в моё сердце.
Каждый день на протяжении многих лет я чувствовала и видела его душевные страдания. Он был для меня любимым и очень дорогим человеком, даже больше, он стал моим учителем, коллегой, и мне всю жизнь хотелось его спасти. Но, видимо, наше спасение во многом зависит и от самого человека, от его смелости и решительности. Он ненавидел "их", мучился, страдал, но так и не смог освободиться от пут.
Наше прошлое всегда с нами и, как бы мы ни хотели его забыть, ошибки и грехи настигают нас в самые непредвиденные минуты жизни. Так и с отцом. Он расплатился сполна за свою слабость. Кто мог устоять против страшной машины КГБ? Обмануть её было невозможно, а устоять могли только очень сильные люди.
Недели проходили, и отцу всё больше казалось, что он должен показывать свои эксперименты в живописи разным людям. Ведь так трудно жить "за шкаф" (кстати, свои картины он и в самом деле держал за платяным шкафом).
От работы в журнале "Огонёк" и изготовления портретов вождей отец напрочь отказался, но надо было зарабатывать на жизнь. Он был великолепным рисовальщиком, и в Академии художеств успел побывать учеником И.Я.Билибина. Так, вот, в конце пятидесятых он начал иллюстрировать детские книжки. Почти все будущие "инакомыслящие" от поэзии и от живописи прошли через невинную детскую тематику. В "Детгизе" и прочих издательствах Москвы и Ленинграда нашли себе приют прекрасные художники и писатели. Помню рисунки отца к книгам Генриха Сапгира, Льва Мочалова, Евгения Рейна, Михаила Дудина.
Но не нужно полагать, что и в этой теме "зайчиков и медведей" не было своих законов и правил по борьбе за чистоту советского стиля. Папа не рисовал иллюстраций к Михалкову и Маршаку (это было дозволено не всем), но русская сказка была тоже на заметке цензоров. Казалось, какая задняя мысль может скрываться в изображении волка или лисицы? Оказывается, может! Помню, как отец принёс в издательство книжку, главный редактор там был художник Е.Рачёв, а у него самого все животные были как на подбор с "идеологическим выражением на лице". Волк - отпетый империалист, медведь - добродушный пьяница, лиса - коварная нэпманша, а уж Баба-Яга - вылитая Голда Меир.
Рачёв от всех авторов требовал соблюдения стиля, а потому зайчик не мог быть простым серым зайчиком, он должен был олицетворять собой отпетого труса и, следовательно, скрытого предателя. Папины иллюстрации русских сказок были подвергнуты критике и зарезаны.
Отец никогда не отличался особой дипломатией и, кажется, сказал Рачёву всё, что он думает, после чего работы ему в этом издательстве никогда не давали. Детская книга, а чуть позже прикладное искусство постепенно стали "убежищем" для многих - Май Митурич, Борис и Сергей Алимовы, Иван Бруни, Пивоваров, Токмаковы, Маврина, братья Трауготы, В.Стацинский, Васнецов, Конашевич... список длинен. Все они нашли своеобразное спасение души в детской книге. Здесь можно было минимально преломиться, и хоть не до конца потерять совесть. Уже к концу шестидесятых в детской тематике, сказке, стало возможным нарисовать зелёное облако, выдумать причудливый персонаж, а вскоре мы узрели переиздание "сказок" Хармса. Художники и писатели в те годы, как нb покажется сейчас смешным, пытались свершить революцию в умах зрителей и издателей. Это был длинный и тяжёлый путь: старая гвардия "сухой кисти" не сдавалась, на художественных советах и выставкомах происходили настоящие баталии.
У моего отца был дар учителя-наставника, ему было интересно самому наглядно показать кистью и карандашом, как нужно рисовать, открыть секреты акварели и композиции. Мне всегда казалось, что им двигало, с одной стороны, большое любопытство, а с другой - некий страх остановиться на достигнутом. Я была благодарной и увлечённой ученицей. В конце пятидесятых он стал меня водить не только в музеи, но и в Публичную библиотеку, в Отдел редкой книги, где мы смотрели образцы рукописных книг с миниатюрами французских и английских мастеров XVI-XVIII веков. До сих пор я помню, как держала в руках молитвенник Марии Стюарт, небольшого, почти карманного размера, в нежно-голубом бархатном переплёте, украшенный миниатюрами. На страницах его остались пометки, сделанные королевской рукой. Как знать, может быть, этот молитвенник был с ней до конца?
Папа был прекрасным рассказчиком, танцором, певцом под гитару, и будь то молодёжные вечеринки или поколение постарше, он всегда становился заводилой и душой компаний. Частенько мы просили его спеть романсы и даже оперные арии. Его натура совершенно соответствовала времени, в котором он жил, а перемены, нас коснувшиеся, не могли оставить его равнодушным. После того, как он ступил на путь эксперимента в живописи (а другого слова не подобрать), он стал работать не только в книжной, но и в промграфике.
В конце 59-го года, на волне первой перестройки, ему предложили должность главного художника Торговой палаты. Он очень сомневался, идти ли ему на эту ответственную должность, помню, что его стали уговаривать молодые сотоварищи, которые только что закончили Мухинское училище. Отец, как я уже говорила, совершенно не был "дипломатом", а потому сказал руководству, что согласится при условии, если ему дадут возможность распределять работу художникам по своему выбору. Имелась ввиду новая волна мухинцев, с которыми он дружил и с которыми, насмотревшись журналов "Польша" и "Плакат", они замыслили совершить революции в этикетках "шпроты в масле" и " бычки в томате". Руководство Торговой палаты в лице Марнова дало своё добро, и за короткое время отец сумел сплотить вокруг себя энергичную бригаду. Костяк этой ударной группы состоял из художников моложе отца лет на десять: Саша Скрягин, Игорь Оминин, Кирилл Петров-Полярный, Николюк, Кирилл Носов и Александр Батурин.
Если у кого сохранилась книга "О вкусной и здоровой пище", Пищепромиздат, 1952 г. (а первое издание было в 1939 году), советую обратить внимание не только на цитату И.Сталина " Характерная особенность нашей революции состоит в том, что она дала народу не только свободу и материальные блага, но и возможность зажиточной и культурной жизни", - взгляните на фамилии лауреатов Сталинских премий, принимавших активное участие в подготовке книги, и полюбуйтесь на фотографии натюрмортов из консервных банок. Эти предметы из жести и стекла не отличались разнообразием, а этикетки были скучны и незатейливы, как, впрочем, и всё, что касалось эстетики нашего серенького быта.
Сегодня дизайн - это компьютерная графика, и художника, выписывающего с лупой и высунутым язычком шрифты, не существует. А тогда мой отец и его товарищи совершали своеобразный прыжок в будущее. Невинные подражания художникам Польши и Чехословакии вырастали в постоянные битвы не только с худсоветами, но и в недовольство заказчиков, коими были директора Пищепромкомбинатов. На художников писались доносы, городские власти слали своих инспекторов для утверждения в последней инстанции неформальных "рыб в масле и шоколадных наборов". Вся эта катавасия с модернизмом в промграфике в результате вылилась в общественное собрание ЛОСХа. Народу набилось много, в основном, живописцы - ударная сила реализма, и пошло-поехало! Отцу припомнили многое, а особенно, что он работает "за шкаф" и продаёт иностранцам свои работы.
"Был бы ты членом партии, ты бы у меня положил свой партбилет на стол! - орал один из ветеранов портретного жанра. - Но ты ответишь нам за разложение молодёжи! Мы написали коллективное письмо, и тебя скоро вышибут с должности главного художника Торговой палаты!". Папу защищали его друзья, но, видимо, распоряжения шли с "олимпа" власти, который стоял стеной за чистоту этикеток. У многих ещё в памяти были истории исчезновения людей: по ошибке наборщика на обойной фабрике, где по бордюру рулона шли выходные данные, а в слове "Ленинград" выпала буква "р", или, использование по нужде газетной полосы, а там - портрет усатого вождя...
Однажды, придя домой из школы, я застала родителей в возбужденной перепалке. Лицо у мамы было расстроенное, она сидела за столом с иголкой в руках и трудилась над одним из самых красивых своих платьев. Слёзы катились по щекам и капали на её рукоделие. Обычно родители старались не обсуждать при мне тему коллекционера, но за последнее время я невольно стала свидетелем странных посещений, телефонных звонков, маячивших под нашими окнами подозрительных людей. Как я поняла, у них возникли серьёзные неприятности. Отца после вторичного приезда Эсторика загрызли "товарищи" из КГБ, уволили из Торговой палаты, а друзья из Союза художников струсили и перестали появляться.
Маму, которая работала в ТЮЗе, вызвали в дирекцию. Как модница и великолепная портниха, она купила у кого-то "с рук" отрез яркого, в цветах и орнаментах японского шёлка. Сшила платье, оно в её гардеробе по тем временам было единственным оригинальным и любимым, она довольно часто его надевала, что, конечно, обращало на себя внимание. В кабинете директора сидели профкомовцы и секретарь парткома. Они строго посмотрели на маму и сказали: "Это что ты себе позволяешь носить?". "А в чём дело?" - пролепетала актриса театра юных зрителей. "Посмотри на своё платье. Оно ведь всё зашифровано!". Мама всмотрелась в ткань, и между ярко-розовых восточных пионов, голубых и зелёных листьев разглядела крохотные значки. О, боже, это была свастика! Сердце её захолонуло от страха. "Но ведь я не знала, не видела... и вообще, это совсем не то, что вы думаете. Это ведь не та свастика, как у Гитлера, а та, что у восточных людей символ солнца и вечности...". Потом последовал ответ: "Ты что, не понимаешь, в каком театре работаешь? Значит так, мы тебя обсудим на общем собрании, и ты напишешь заявление об уходе из театра!".
Мама зашила все малюсенькие свастики цветными нитками, но так и не решалась долгое время носить это платье. Оно было не причиной её ухода из ТЮЗа, а, конечно, следствием. Отца проработали и выгнали из Торговой палаты, а потом и её - из театра.
В то же время и мне пытались в школе №190 (спецшкола при Мухинке) на общем собрании пришить "дело" за домашние сборища, песни под гитару, "буги-вуги" и чтение стихов. Кто настучал? Неужели те родители, которым восторженные подростки, посещавшие наши вечеринки, рассказывали об "оргиях"? Но мне повезло, у меня случился приступ аппендицита, и я срочно была отправлена на операционный стол. Прошло несколько месяцев, и в первые дни моего возвращения за парту наш классный руководитель вызвала меня в уголок и тихо сказала: "Советую тебе, Ершова, перейти в другую школу. Жизни тебе здесь не будет, пойдут сплошные двойки". Недолго думая, мы с родителями забрали мои бумажки, и я перешла в вечернюю школу рабочей молодёжи, где через полтора года закончила десятилетку, а в процессе заработала первые рубли этикетками для вафель.
Вспоминая систему творческих объединений, комбинатов, фондов, мастерских, дач и домов отдыха, этого огромного механизма распределения благ, заказов, творческой помощи, наград, медалей, с чётким водоразделом, кто свой, а кто чужой, с кем нужно пить, а с кем лучше не дружить, с партийной и идеологической пирамидой выживания (а секретариаты Союзписов и Союзхудов, зверски давили "не своих"); справедливости ради нужно сказать, что среди членов ЛОСХа были и такие, которые не писали портреты вождей, старались не принимать активного участия в жизни Союза, а от такого "неучастия" перебивались с хлеба на квас и работали "за шкаф". Их было мало, почти единицы. Некоторым повезло, и они могли существовать за счёт жен или мужей с другой профессией. Кто-то подрабатывал в школах учителем рисования, но не всем доверяли молодую поросль. Выбор выживания от профессии у таких людей был ограничен и сопряжён с жизнью в тени, без наград, льгот, мастерских и заказов. Труднее всего было живописцам и графикам, которые несли главный груз идеологической пропаганды.
Надо сказать, что сюжеты, стиль, мазок, вплоть до слоя краски, соцреалистической живописи были настолько выверены, что совершенно не допускались вольности: безыдейные пейзажи без людей - зарезались, натюрморты из пустых бутылок или вроде селёдки на "Правде", как у Оскара Рабина, - вызывали ярую ненависть и доносы "куда надо". Выставкомы и худсоветы не пропускали пустых (как говорили) "левитановских" лесов и полей. На них должна была кипеть жизнь колхозная и рабочая, но не дай Бог, если на горизонте будет изображена церковь! После ухода Хрущёва, в семидесятые, церковь разрешили изображать, но без крестов, а на палехские шкатулки, кроме прижившихся в пятидесятые пионеров и комсомольцев с жар-птицами в руках, опять вернулась лирическая тематика Алёнушек и Иванушек. Окна РОСТа, Лисицкий, Татлин и подобное формалистическое мракобесие давно смылось из памяти и заменилось на "Боевой карандаш". Кстати, об этом ударном органе могут рассказать гораздо красочнее, чем я, Гага Ковенчук и Миша Беломлинский, они там долго вырисовывали плакаты "Пьянству бой", "Не проходите мимо" и проклятия американским и израильским агрессорам.
В конце пятидесятых появилась первая возможность перестроиться и стать, как тогда говорили, "прикладником". Училище им. Мухиной (детище барона Штиглица) выпустило первых художников декоративно-прикладного искусства, которые в керамике, стекле и промграфике стали позволять себе безыдейные орнаменты в виде квадратиков, штрихов, клякс и прочего, которые с трудом пропускались через сито и вердикты худсоветов.
Люди в эти "советы" подбирались достаточно тенденциозные, обязательное число - не меньше десяти, обычно из маститых и партийных художников, потому что мнение должно было быть не только объективным, но наверняка безошибочным. Худсоветы могли разнести любого гения. Эх, жалко, Илья Репин был в могиле, они и ему бы дали прикурить! Страшнее всего было тем, кто кормился с портретов вождей: их гоняли исправлять выражения глаз и складки пиджака по пять раз, ведь за каждый штрих, цензоры из обкома снесли бы голову самим членам худсовета. На каждое заседание худсовета человек шёл как на эшафот, обычно художника выгоняли из комнаты и обсуждение проходило при закрытых дверях, а уж вердикты с пожеланиями выдавались соответствующим тоном.
Я помню, как тяжело жил талантливый живописец Алёша Комаров. Он был членом ЛОСХа, как и его жена Мэтта Дрейфит. До конца пятидесятых он писал всю эту мерзость, но в один прекрасный день весенней "оттепели" друзья принесли ему в подарок книгу, изданную в Германии, о творчестве Филонова. Мэтта, которая знала немецкий, перевела текст о художнике, после чего с Алёшей произошла метаморфоза: он отказался от своих вождей и погрузился в изучение метода Филонова. Помню, как мы с отцом много раз бывали у него в мастерской, и он с наивным восторгом показывал свои эксперименты. Чем дальше, тем больше он замыкался, перешёл на шрифтовые халтуры для заводов (кушать-то надо было), тексты плакатов тоже были гадкие, но Алёша пытался себя преодолеть, ночами писал свою живопись, которая выходила не так, как он бы хотел, из-за постоянного раздвоения и усталости; в конце концов, он бросил завод и кое-как стал преподавать, но и тут "жить не по лжи" удавалось с трудом.
Алёша страдал от этого ужасно, стал болеть, сходить с ума, пить. Однажды он не выдержал и принёс на выставком "другие" работы. Впервые он решился показать своим товарищам по цеху, что он делает в свободное от транспарантов время. Видимо, шок был обоюдный. Если до этого он ещё получал жалкие гроши творческой помощи от живописной секции, то тут ему сказали, что, наверное, нужно подумать об освобождении мастерской, и лучше передать её более достойному художнику.
Насколько я помню, Алёша был фронтовик, человек прямой и партийный, для него смерть Сталина и хрущёвская оттепель многое поставили с ног на голову, к моменту встречи с Филоновым он уже сложился как художник, перемолка самого себя надорвала его. Справиться с навалившимся грузом культурного шока он не мог, поговорить почти не с кем, а в голове, и так не шибко образованной, творилась настоящая революционная каша. Время шло, денег не было, единственной кормилецей была Мэтта, которая иногда работала декоратором в театре. Искусство - жестокая вещь, не терпит компромиссов и лжи, а товарищи-художники ещё страшней, они перестали общаться с Алексеем, писали на него доносы. Он стал изгоем, делился своими мыслями только с близкими друзьями, начались запои, потом инфаркт...
В таком же положении были и другие: Павел Кондратьев, группа Стерлигова, освободившийся из лагерей и ссылки Крейцер, тот же Саша Батурин. Они были заложниками системы, и как только выбивались из стаи, то сразу делались изгоями, а попытка стать хоть немного свободней приводила к большим испытаниям. Наши органы не дремали, всех брали на заметку, борьба с формализмом продолжалась, а потому не у всех была смелость отказаться от дозволенного рисования и стать вахтёром или кочегаром, но были и такие. Система раздачи благ от творческих Союзов приятно льстила, и, кстати, некоторые умудрялись жить, сидя на двух стульях, балансировать "немного влево, а потом опять в строй", а другим уже тогда стало ясно, что мы живём с фигой в кармане и что вся наша полусвобода есть сговор со страхом.
Несмотря на закручивание гаек и вечное ожидание, что вот-вот опять начнут всех сажать, на нас подуло воздухом перемен; мы взахлёб читали "Люди, годы, жизнь", открывали Ахматову и Мандельштама, пели Галича, Окуджаву, Высоцкого, и по узкой деревянной лестнице попадали на "третий этаж" Эрмитажа. Так между собой был прозван отдел французской живописи, он был открыт стараниями А.Изоргиной, жены И. А. Орбели. Здесь дышалось свободно, а со стен на зашоренного советского обывателя смотрели пейзажи Писарро и Мане, натюрморты Брака и Сезанна, яркие персонажи Гогена и интерьеры Матисса, балерины Дега в ярких голубых и розовых пачках и очаровательные француженки Ренуара. Многие из нас приходили посидеть перед "кустом" Ван Гога и с удивлением прислушивались к яростным спорам, из которых выходило, что эта буржуазная "мазня" - вроде как плевок в лицо народу и призыв к свержению существующего строя. Но не все были такого мнения, хрущёвская оттепель разморозила души, и внимательных посетителей становилось в этих залах всё больше.

Родион Гудзенко ( сидит), стоят поэты Михаил Красильников и Леонид Чертков, 1962 год, Дубравлаг

В те годы в Ленинграде жил да был молодой художник Родион Гудзенко, он тоже зачастил на "третий этаж", проникся импрессионизмом и попал под очарование "балерин" Дега. Французская живопись его так здорово встряхнула, что он не только стал подражать Дега, но и задался целью выучить французский. По тем временам было трудно найти частные уроки, да и учебников не существовало, но как-то Родя умудрился, и дело пошло, да настолько хорошо, что через какое-то время он смог кое-что сказать и прочитать на языке любимого французского художника. В Эрмитаж привозили автобусные экскурсии не только колхозников, но и французских туристов. Родион с восторгом прислушивался к их разговорам, старался понять и, наконец, настолько осмелел, что решился заговорить. Время шло, живопись свою он выставлять не мог, показывал только друзьям и держал своих балерин а ля Дега "за шкафом", но зато язык его развязался настолько, что удержу никакого не было, и он уже, не стесняясь, приставал к французам на улице, стараясь выудить из них разную информацию о любимой Франции. Бедный Родя не подозревал, что основная масса этих туристов состояла из членов французской Компартии, а бдели и доносили они так же, как и их "камрады"-ленинцы.
Постепенно увлечение французской живописью породило в нём желание чухнуть, и тут на гастроли в Ленинград приехала труппа "Комеди Франсэз"; Родя, конечно не только ходил на все спектакли, но и мгновенно увлёкся одной актрисой. В общем, как это бывает только с русскими, oни коротко и быстро сошлись, он ей откровенно рассказал о своей тайной мечте, и француженка решила спрятать Родю в свой гардеробный шкаф, который предполагалось погрузить вместе со всеми театральными декорациями на корабль и благополучно доплыть до Гавра.
То ли кто-то стукнул, то ли органы не дремали и за Родионом уже следили (вероятнее всего последнее, потому что его приставания на улицах и в Эрмитаже не могли пройти незамеченными, а романчик с француженкой - тем более), и перед отплытием судна на нём учинили обыск и Родю арестовали.
На суде ему припомнили разное: как он в пьяном виде выкрикивал на улицах проклятия коммунистам, что был тунеядцем и продавал картины иностранцам. Припаяли десять лет! Так он оказался в одном лагере и в одном бараке с моим мужем Никитой. Они с Родионом по-французски разговаривали, Никита усовершенствовал его произношение и рассказывал о Франции. Хоть и лагерь, и лесопилка, и недосып, и полуголод, а Гудзенко удавалось на обрывках картона и фанеры, с помощью самых простых красок, раздобытых с величайшим трудом и, конечно, в тайне от лагерного начальства, рисовать своих балерин и окна. Никакого шкафа в бараке не было, а потому прятал он свои картины под матрас. Однажды нагрянул очередной шмон, которым руководил начальник отряда, мордвин с четырёхклассным образованием, маленького роста, капитан Ежов. Старшины рылись повсюду, заглянули под Родионов матрас, а там сюрприз! Всё выгребли, вывалили на середину барака, и Ежов от вида раскоряченных, в голубых пачках, балерин и странных окон с крестообразными рамами посередине закатился в истерике. "Это что за кресты? Это что за порнография?!" - орал капитан; и сапогами, и каблуками топтал и громил картины. Всё раздолбал.
К Родиону в лагерь ездила жена, балерина, а после того, как он освободился, у них родилась дочка, она тоже стала танцовщицей.
После освобождения Гудзенко продолжал рисовать, как многие, кормился книжной графикой и был принят в Союз художников. Живопись его изменилась, стала другой, не такой весёлой, как прежде, но его мечта побывать в Париже, наконец, сбылась.
Я помню, как он нам звонил, восторженный, совершенно пьяный, с какого-то парохода, и никак не мог мне объяснить, куда он плывёт. Никита тогда был в очередной командировке, где-то далеко-далеко, в Африке, и мне никак не удавалось Родиону объяснить это, а через пару дней он позвонил ещё раз и, услышав на нашем телефонном ответчике голос Никиты, не поняв, что это запись, стал вести по-французски монолог с машинкой.
Кончилась, эта поездка для него печально: он под конец уж так перебрал красного и белого, что попал с сердечным приступом в больницу.
Разные ходили слухи о его смерти в Питере, но то, что рассказал Борис Пустынцев, который его хоронил в1999 году, звучало так: в тёмном подъезде на Родиона напали, проломили голову, и он скончался прямо на месте.

Париж, 2007

Вернуться на главную страницу


Еврейская симфония
Михаила Александровича

Мы предлагаем вниманию читателей "МЗ" эссе Дмитрия Якиревича "Еврейская симфония Александровича", которое войдёт в книгу писателя и журналиста Леонида Махлиса, проживающего в Мюнхене. В книге будут представлены многочисленные документы, фотографии, рецензии и воспоминания о великом еврейском певце Михаиле Александровиче. Еврейском не по факту рождения, а по неразрывной связи с судьбой своего народа и его культурой.
Впрочем, Александрович - достояние мировой культуры, его интерпретации русского, итальянского и в целом европейского вокального репертуара хорошо известны. А публикуемое эссе - ещё одно напоминание о замечательных традициях еврейского искусства. И это напоминание особенно актуально в наши дни, когда на руинах нашей культуры совершается грандиозная мистификация одурачивания миллионов людей, мистификация подмены еврейской культуры сетом ресторанных песенок, выдаваемых за образцы фольклора, "песен еврейского местечка", "песен наших бабушек"…

Миша Александрович -
первое выступление...

... и одно из последних

Я слушаю Михаила Александровича. На кассете 10 песен. Но только ли это песни? "Формально" - да. А по сути?..
Если бы в своё время гении мировой музыки, начиная с Бетховена, не обогатили симфонический жанр потрясающим вокалом - сольным и хоровым, содержание моего эссе было бы другим. Трудно было бы разрешить поставленный вопрос: что же это такое - замечательная музыка в записи великого Александровича?..
Хотя на самой кассете чёрным цветом - не ошибёшься - выведено: THE YIDDISH SONG - MISHA ALEXANDROVICH, беру на себя смелость определить этот материал как "Еврейскую симфонию Александровича в четырех частях"! И не только потому, что, уже начиная с вступления к первой песне (а может, скажем: к первой части симфонии?), задаётся оркестровое оглавление всего полотна. На котором сам вокал - это глубокие философские размышления о радости и грусти, о человеческих судьбах, о народной жизни, о песне, танце. С учётом потрясающего тембра, в целом знаменитого александровичского бельканто, безукоризненного звучания во всех регистрах, чуткого обращения к нюансам буквально в каждом такте, можно определить этот цикл на уровне четырехчастной симфонии, в которой нет ни одного случайного звука, ни одной расхожей интонации, не говоря уже о пошлости, которой столь много в исполняемом в наши дни так называемом еврейском песенном репертуаре.
Тема "первой части" (в записи: "Еврейская песня") - это рассказ о народе-скитальце. Но в интерпретации непревзойдённого мастера судьба народа выглядит, я бы сказал, величественно. Даже в бедности, будучи преследуемым, еврей горд в своём духовном богатстве, с которым он не расстаётся в нескончаемых странствиях. И эта гордость, это величие передаются мастером не только средствами, присущими помимо Михаила Александровича и другим тенорам мирового класса. Его знаменитое бельканто звучит не просто академически: в нём отчётливо слышится тот замечательный сплав итальянского стиля с еврейской национальной традицией, который идёт ещё с 19-го века, когда свершился синтез западной музыкальной культуры с пламенным восточноевропейским хазанутом, давший столь замечательные всходы в лице десятков певцов - хазанов мирового уровня, зачастую совмещавших канторскую карьеру с оперной. Именно канторские интонации в пассаже, повествующем о смехе еврея, в котором всегда наличествует слеза, придают особую достоверность музыкальной формулировке темы, развивающейся и в оркестре, и в вокальной партии.
Сами эти интонации, между тем, служат как бы подготовкой к дальнейшему развитию темы, переходящей к вступлению к "Мусафу", исполняемому на Рош ха-Шана и Йом Кипур. Вокальная ремарка перед канторской миниатюрой представляет нам еврея в синагоге в Рош ха-Шана, где он, пребывая в высших мирах, слушает хазана: "ун hэрт фун зайн хазн ан андэр мин лид". В этой молитве вокальные средства - не самоцель, они помогают Александровичу создать возвышенную атмосферу еврейского Нового года, но, конечно, демонстрируя и непревзойдённый вокал, присущий нашей певческой культуре в целом и канторской, в частности. К слову сказать, многие крупнейшие вокалисты-неевреи с величайшим уважением относились к творчеству хазанов. Например, Иван Семёнович Козловский не просто дружил с Михаилом Александровичем и Зиновием Шульманом, но и пользовался каждой возможностью прослушать в компании своих друзей-евреев записи хазанута, нелегально доставлявшиеся в СССР.
В рассматриваемой части тема выходит ещё на два канторских эпизода: вокальную импровизацию (а не оригинал!) в стиле "Кол Нидрей" и песню о Симхэс Тойрэ. И если в первом из них мы легко обнаруживаем знаменитый лейтмотив широко известной литургии - правда, в оркестре, а партия хазана, как мы уже сказали, суть импровизация, то в последнем - радостный праздничный напев идёт уже "аф идиш", но тоже в канторском стиле: "Обэр аз эс махт зих ойх а мол, вэн ойх фрэйлэх из Исроэл…"
Следующую, вторую "часть" музыкального повествования я бы определил как композицию из четырех вокально-инструментальных номеров: "Я живу", "Мойшэлэ, мой друг", "Cпой же мне песенку на идиш", "Годы детства". По характеру и ритмически "Лэб их" ("Я живу") - вполне соответствует высказанному предположению о симфоническом характере цикла. В спокойной манере - буквально традиционное симфоническое адажио - певец с хорошим чувством юмора повествует от первого лица о нелёгкой жизни бедняка. Но в повествовании нет и тени уныния. Звук не форсируется и даже великолепные верхи (фа) не вносят эмоционального накала в спокойный ритм самоироничного откровенного рассказа героя. Лишь время от времени, как это принято в народе, он вполне добродушно желает такой же горькой жизни врагам: "аза йор аф майнэ соным". А первоначальный рефрен: "Я живу" переходит далее в "Я пою" и затем - в "Я танцую".
Широко известная "Мойшэлэ, мой друг" была написана в 20-е годы знаменитым автором из Кракова, Мордхэ Гебиртигом. И, как и множество других его песен, быстро разошлась по всему миру. В последние десятилетия эта ностальгическая мелодия исполняется в большинстве "идишских" концертов и даже в ресторанах. Если принять во внимание глубинный смысл, заложенный в тексте (прежде всего, это тоска по ушедшей молодости), использование песни в репертуаре многих исполнителей выглядит опрометчивым. Даже в тех случаях, когда они, исполнители, понимают, о чём поют, и адекватно произносят слова по-еврейски (не секрет, что в наши дни большинство певцов не представляют содержание песен и потому невероятным образом искажают их смысл). Предполагаемую опрометчивость я бы объяснил тем, что уж слишком запели в наши дни "Мойшэлэ, майн фрайнт" на уровне всевозможных шоу. И исполнять её после Александровича?.. Ведь когда поёт ОН, кажется, что ранее эта мелодия никем не исполнялась - настолько свежи и неповторимы интонации, настолько искренен певец в каждой детали музыкального и поэтического текста.
"Зинг жэ мир а лидэлэ ин идиш" ("Спой же мне песенку на идиш") - эта миниатюра в наши дни оказалась тоже очень запетой, хотя в годы, когда её записал Александрович, так утверждать было бы преждевременным. Но вряд ли и сегодня найдётся исполнитель, который сумел бы столь проникновенно выразить в ней неподдельную любовь к национальному мотиву и даже простое человеческое желание: пусть этот мотив идёт из уст в уста.
До Второй мировой войны с этой, казавшейся, наверное, незатейливой мелодией в ресторанах распевали банальное "Еврейское танго". Но в 50-х годах прошлого века советский еврейский поэт Иосиф Котляр написал другие слова, а с изменённым - вдобавок к этому - ритмом мелодия просто получила новую жизнь. Её запели известнейшие певцы и даже канторские хоры. Получился шлягер национального масштаба как в СССР, так и на Западе... Среди всех достойных исполнителей ярчайшим, пожалуй, оказался Михаил Александрович.
Завершает эту часть "симфонии" знаменитая "Годы детства" - "Киндэр-йорн", созданная, как и "Мойшэлэ, майн фрайнт", Мордхэ Гебиртигом. Проникнутая необыкновенным лиризмом и, как это часто бывает у Гебиртига, также ностальгией по ушедшим годам. В наши дни, однако, в ностальгии таких песен безусловно ощущаются и трагические ноты, ибо это не только тоска по молодости. Целая цивилизация исчезла с лица земли, сгорела в пламени Катастрофы, а вместе с этой цивилизацией бесследно ушли и те самые Мойшэлэх, Рохэлэх и Бэрэлэх, к которым обращался Гебиртиг. Да и сам он сгинул в пламени той Катастрофы.
"Киндэр-йорн" можно бы тоже считать часто исполняемыми в наши дни. Но поскольку нет в них бравурного ритма, который в данном случае и невозможно было бы навязать, ритма, столь часто эксплуатируемого носителями плохого вкуса, не оказались они запетыми в ресторанных представлениях. А их популярность лишь помогает привлечь слушательское внимание к очевидному факту: наше пение традиционно было высокопрофессиональным, и обойтись только одной "душой", когда каждое исполнение якобы "превращается в моноспектакль", невозможно при подаче еврейского репертуара. К слову сказать, пресловутые "моноспектакли" уже много лет кочуют из статьи в статью, из отчёта в отчёт о концертах "идишской" песни. И если бы эти оценки хоть минимально отражали уровень происходящего на еврейской сцене, мы бы имели, наверное, десятки первоклассных еврейских музыкальных театров.
Третья часть нашей "симфонии" начинается с подвижной по ритму песни "Годы молодые". Если говорить об этой стороне миниатюры, признаюсь: она близка автору этих строк. Все мы, деятели еврейской культуры, "вышли" из Шолом-Алейхема. И коль скоро герои еврейского классика много разъезжали по дорогам - железным или просёлочным, то почему бы и нам, современникам, не уделить внимание в своём творчестве образу еврея, разъезжающего в наши дни в автомобиле или бороздящего водные глади на лайнере, катере или просто на лодочке, как и бороздящего небеса на авиалайнере? Не скрою, ряд собственных песен я посвятил еврею в небесах, на море, на железной дороге и… на шоссе Иерусалим - Тель-Авив.
После этого отступления возвращаюсь к нашему повествованию. Как и многие народные песни, "Годы молодые" имеют аналоги и в других культурах. Конкретно я имею ввиду, например, украинскую. Против обыкновения - если говорить о связях нашей песни с украинской, как правило, это часто означало заимствование украинской мелодии и сочинение еврейских слов, почти всегда с другим содержанием, нежели в оригинале. В случае же этой песни имело место очень нетипичное заимствование. В еврейском стихе полностью воспроизведен сюжет известнейшей украинской песни "Ой, з-за гори кам'яної". В изумительной а-капельной обработке украинского гения Миколы Леонтовича эта песня стала популярнейшим хоровым шлягером мирового уровня. Но его еврейская сестра - песня "Годы молодые" - мелодически никак не ассоциируется с "Ой з-за гори кам'яної". В музыкальном отношении она абсолютно самостоятельна и даже отдалённо не напоминает украинский прототип. Что отнюдь не лишает её особой прелести. И дело не только в самостоятельности мелодии. Её подвижный ритм полностью соответствует сюжетной основе, определяемой текстом. Ведь герой песни запрягает лошадей и пускается в погоню за… ушедшими годами молодости. Но куда там! Он хоть и догнал их на каком-то мосту, но нет, не хотят они вернуться к старому человеку, не сумевшему сберечь смолоду всё то, что было даровано судьбой.
"Годы детства", как и "Мойшэлэ, мой друг" (обе песни, как мы помним, из "2-й части"), повествуют о незыблемых традиционных еврейских ценностях, среди которых, бесспорно, остаются семья, дети, их судьбы. В наше время еврейские семьи не столь многодетны, как это было три четверти века тому назад. Но от этого отношение к детям не изменилось. Их личное счастье остаётся важнейшим приоритетом в системе ценностей. И пусть никому не покажется, что в этом отношении мы в своём развитии ушли куда-то в сторону от героев Гебиртига: потому-то их морально-этические нормы и сегодня служат образцом отношений на любом уровне. И эти мотивы находят дальнейшее развитие в "3-й части", о которой мы уже начали свой рассказ. Следующая её тема - "Драй тэхтэр" - песнь о трёх дочерях бедняка. Их нужно растить и когда-нибудь выдать замуж. И как же бедному человеку справиться с такой задачей? Но она ведь главный смысл его жизни, и потому он готов преодолеть все препятствия на трудном пути… А когда в доме опустеет последняя девичья кровать, разом уйдут все заботы. Только… не взгрустнётся ли тогда? Да, конечно, ведь станет совсем одиноко.
Слушая эту песню-шедевр, видишь и альтернативные варианты музыкального развития, подсказываемые потрясающим по эмоциональному воздействию пением Александровича. Например, тему, звучащую в оркестре, как кажется, можно было бы передать разным вокальным партиям соответствующих регистров. Выстроить, например, распевки сопрано, с передачей основной музыкальной темы альтам. А потом - тенорам, басам… Если конкретизировать влияние Александровича на слушателя с точки зрения возникающих в художественном сознании альтернативных вариантов, хочется говорить об обертонах александровичского тенора, сумевшего одним своим голосом в сопровождении оркестра воплотить совершенный ансамбль, передающий самые простые и сокровенные человеческие чувства.
А то, что песня поётся от первого лица, не противоречило бы и предполагаемому хоровому воплощению. В данном случае лишний раз понимаешь, что великий певец не только приносит величайшее наслаждение, но и силой воздействия вызывает желание соучаствовать в творческом процессе, "провоцируя" выход на новое развитие музыкальной тематики.
Как в финале любого симфонического произведения, в нашем случае звучит ритмичная тема, в данном случае - искромётная песня Марка Варшавского "Мэхутоным гэен" ("Идут сваты"). Здесь, как и в "3-й части", идёт развитие свадебной темы. Отчаянно, залихватски, без малейшего намёка на грусть. Это торжество жизни в самом естественном её проявлении. Не без юмора, который лишь "поднимает планку" народного веселья. В этом озвученном празднике всё понятно, не надуманно, всё естественно, соответствует традиционной национальной образности героев вокальной миниатюры. Это тот самый случай, когда у разных народов принято говорить, что ноги сами просятся в пляс. И недаром тема завершается залихватским "Дзям-дзям!".
Но, как это уже сложилось в течение столетий, даже в праздник еврею хочется взгрустнуть, перейти на лирический лад или поведать о чём-то личном, сокровенном. Зачастую в песне. Но та, которая следует далее, "Лэйг дайн коп аф майнэ кни", оказывается очень необычной. Она как будто из жанра колыбельных. Которых в нашем фольклоре тысячи. Чаще всего они лиричны. Порой - драматичны. Например, потрясающий образец песенной культуры, сочинённый в Виленском гетто, "Штылэр, штылэр" (музыка Александра Волковысского на слова Шмеркэ Качергинского).
Но в колыбельной Александровича поётся о чём-то другом. Когда вслушиваешься внимательно в слова, замечаешь, что ребёнок, которому она предназначена уже… взрослый, он ищет защиты от жестокостей огромного мира у своих родителей.
А есть ли примеры подобных колыбельных в еврейском фольклоре, в фольклоре вообще, в литературных песнях? Что-то не припомнится. Чтобы подобным образом родители гасили невзгоды своих взрослых детей?.. И, наверное, Александрович здесь проявляет и играет по-актёрски тот самый феномен, который так знаком во всём мире, не только в еврейской среде: а идишэ мамэ. Он вкладывает в этот фрагмент столько неподдельной любви, нежности, родительской ласки, что интерпретация глубочайшей мелодии превращается в символ всего самого светлого, что бывает в нашей жизни. Эта музыка пленит настолько, что долго не покидает после прослушивания: день, два, неделю. Порой кажется, что голос певца, пусть даже в магнитозаписи, разрывает душу. Особенно это ощущается в последней фразе песни, когда Александрович негромко, практически на уровне piano, распевает мордент на ля бемоль, что придает особую национальную интонацию не только этой фразе, но и всей песне. Думается, эта кульминационная тема финала - "Лэйг дайн коп аф майнэ кни" - заслуживает того, чтобы полностью воспроизвести текст.

Лэйг дайн коп аф майнэ кни Положи мне голову на колени
   
Лэйг дайн коп аф майнэ кни, Положи мне голову на колени,
Гут азой цу лигн. И тебе станет хорошо.
Клэйнэ киндэр шлофн айн, Малые дети засыпают сами,
Гройсэ дарф мэн вигн. Больших приходится укачивать.
   
Киндэр hобн шпилэхлэх, У детей есть игрушки,
Шпилн, вэн зэй вилн. Они играют лишь, когда им хочется.
Гройсэ шпилн нор мит зэй, А вот взрослые всегда играют,
Музн эйбик шпилн. Ибо они должны играть вечно.
   
hоб ныт мойрэ, их бин до, Не бойся, я здесь,
Х'вэл дих ныт фарштойсн, Я не оттолкну тебя ,
hост шойн hайнт гэнуг гэвэйнт, Ты уже наплакалась достаточно -
Ви эс паст а гройсн. Для взрослого человека.
   
Опгэвэйнт ун опгэклогт… Рыдала, наплакалась…
Их вэл дих фарвигн, Я укачаю тебя,
Лэйг дайн коп аф майнэ кни - Положи мне голову на колени -
С'ыз гут азой цу лигн. Так тебе будет удобно.

Завершается "финал", как и всё впечатляющее полотно, застольной "А глэзелэ лэхаим" (слова Б. Берггольца, музыка Л. Пульвера). Как и положено, подвижный темп, жизнеутверждающая мелодия. Герой песни поёт от имени участников праздничного стола. Звучит задорный "Шэр". Один за другим идут тосты. Самые разные: за дружбу и друзей, за старых и молодых, за тех, кого нет за столом, за солнце, за праздники, за матерей, детей, за чистое небо, за радость, за мир.
А слушателю, как и после прекрасного концерта, не хочется расставаться с этой замечательной музыкой. Замечательной не только самой по себе, но и потому, что её интерпретирует великий Александрович, оставивший нам Еврейскую симфонию своего имени.

Вернуться на главную страницу


Отто Франк: письма из прошлого

Марина ВАГНЕР, Нью-Йорк

Поверьте, я не стала бы отнимать ваше время, если б не прочитанная мною недавно фраза, засевшая в мозгах как заноза: «В качестве зверства «ди-жур» падающие небоскребы заменили нынче крематории» (на всякий случай, поясню, что «ди-жур» - это дежурное первое блюдо в ресторане).
Задумайтесь: зверство «ди-жур».  

Приведенная мною фраза взята из статьи американского романиста, профессора Т. Розенбаума «Анна по-прежнему центр Вселенной Шоа», опубликованной в газете «Джуиш уик». Автор рассказывает о новой сенсационной экспозиции, открывшейся недавно в Институте еврейских исследований ИВО в Нью-Йорке.

Отто Франк и его дочери

Выставка включает более 80 недавно обнаруженных в архивах документов. Эти документы – отчаянные письма Отто Франка, подтверждающие его попытки вывезти свою семью – дочерей Анну и Марго и жену Эдит из оккупированной Голландии в Америку или на Кубу. Эти случайно найденные письма - еще одна страница в нескончаемой истории Холокоста, еще один раздел в, казалось бы, такой известной и затертой до дыр истории еврейской девочки Анны Франк, еще одно доказательство того, что Холокост был. 

В надежде получить американский гарант и спасти свою семью Отто Франк писал письма в Америку своему другу по коллежду Натану Штраусу – сыну совладельцев знаменитого универмага «Мэйси», человеку влиятельному и имеющему большие связи, другу Элеонор Рузвельт. Обращался он с просьбами о помощи и к своим американским родственникам – к мужьям сестер, живущих в штате Массачусеттс. Он надеялся, что те смогут получить гаранты от своих работодателей.
Увы, после того, как Франция в июне 1940 года капитулировала перед немцами, в США усилился страх перед потенциальной пятой колонной шпионов и диверсантов из числа европейских беженцев. К июню 1941 года никого из тех, у кого были близкие родственники в Германии, не пускали в США из-за подозрений, что нацисты могут использовать их для шантажа беженцев и их вовлечения в тайное сотрудничество. Такое развитие событий лишило жену и дочерей Франка возможности выбраться через агентство по спасению детей, а Отто – надежды уехать первым с расчетом, что семья быстро последует за ним.

Одна из последних фотографий Отто Франка

Читая письма Отто, мы видим, как угасала его надежда. Мы знаем, чем закончилась история этой семьи. Дочери и жена погибли в концлагере. Отто выжил, вернулся в Амстердам, нашел и отредактировал дневник своей дочери Анны, убрав в нем многие моменты, носившие сугубо личный характер. Вплоть до своей кончины он был против публикации полной версии дневника. Оригинал был завещан Государственному институту военных архивов в Амстердаме, где после смерти Отто Франка в 1980 году дневник был подвергнут тщательному исследованию и признан подлинным. В 1982 году вышла полная версия дневника. В Амстердаме в том доме, где прятались Франки, сегодня действует музей Анны Франк. 
Профессор Розенбаум - из семьи переживших Холокост. Он утверждает, что сегодня тема Катастрофы европейского еврейства стала для многих затасканной и скучной, даже приобрела порой форму фарса. Доказательством того, что память о трагедии евреев потеряла свою неприкосновенность, он считает даже не проведение в Тегеране международной конференции отрицателей Холокоста, а недавний безобразный инцидент в Сан-Франциско, когда в гостинице молодым антисемитом был избит писатель и Нобелевский лауреат Эли Визель.
С горечью пишет Розенбаум о том, что образ Гитлера в современном кинематографе либо гуманизирован, либо превращен в карикатуру, а еврей-ортодокс из Великобритании Саша Барон Коэн на экране распевает вместе с жителями Аризоны песенку про то, как «хорошо бы забросить еврея в колодец»...
Чем не зверство «ди-жур»? 
Совсем недавно меня всерьез пытались убедить в том, что Анна Франк пряталась в гетто в Амстердаме. (Надеюсь, читатель знает, что в столице Голландии не было гетто). Причем, утверждал это вовсе не нелегал из российской глубинки, а сотрудник одной из нью-йоркских еврейских организаций. Рассказ знакомого о том, что его сын приобщает свою пуэрториканскую подружку к еврейской истории, подарив ей книжку комиксов про Холокост, вообще поверг меня в шок. (Речь шла о книге комиксов «Маус» Арта Шпигельмана). Правда, потом я успокоилась, решив, что книжка, пускай и комиксов, за которую автору была присуждена престижная Пулицеровская премия, - не самый плохой учебник еврейской истории.
Принесет ли пользу экспозиция писем Отто Франка? Несомненно. Силу воздействия документа невозможно переоценить. Пару лет назад я побывала в Амстердаме в музее Анны Франк. Мы с дочерью даже не сразу нашли его – прошли мимо, так как на здании нет вывески. Вернее, есть, но это такая маленькая табличка, на которой написано лишь имя: Анна Франк.

На доме-музее Анны Франк в Амстердаме нет никакой вывески

Уже потом, когда мы, пройдя по всем комнатам и закоулкам квартиры, поднявшись по лестницам, потрогав руками (а как же без этого!) стены и оставшуюся мебель, вышли на улицу, я спросила у дочери: «Скажи, что тебя больше всего здесь поразило?». Дочь, американская школьница, «проходившая» в школе «про дневник Анны Франк», подняла на меня полные слез глаза и прошептала: «Мама, она же здесь ходила, она здесь вот по этим самым камням ходила...».
На одном из «русских» телеканалов мне недавно довелось услышать еще одну веселенькую песенку про евреев. Нет, не волнуйтесь, нас не призывали ни к чему зверскому. Совсем наоборот. Don’t worry, be Jewish! - голосил с телеэкрана, размахивая талесом над головой наподобие шашки, некий исполнитель афро-американского цвета. Я пожалела, что рядом со мной в этот момент не оказалось дочери – уже студентки университета. Она бы наверняка сумела в двух словах разложить по полочкам суть этого музыкального произведения. 
Впрочем, Холокост уже давно стал бизнесом. Так же, как и столетия назад, когда евреев убивали из-за денег и имущества, так продолжают это делать и сегодня. И еврей всегда будет разменной монетой в этом «бизнесе». Еврей – это уже давно не личность-религия-национальность-государство, а – к сожалению – некая денежная единица взаимоотношений с  миром. На 79-й церемонии вручения «Оскаров» - высших наград Американской кионоакадемии - ведущая этой церемонии Эллен ди Дженерес вышла на сцену вразвалочку в своем сливового цвета бархатном костюме и белых тапочках и, окинув взором публику, бесстрастно бросила в зал, криво усмехаясь: "…Если бы не черные, не евреи и не геи, то не было бы Оскаров. Впрочем, вообще никого бы не было... по имени Оскар". Мисс ди Дженерес - известная телеведущая и актриса - сама нетрадиционно ориентированная дама, не так давно "вышла из шкафа". У кого что болит, как говорится. Но, помнится мне, примерно в таком же порядке некий дергающийся ефрейтор определил «список приоритетов» в его борьбе за чистоту немецкой расы...
Свою статью в газете «Джуиш уик» Т. Розенбаум заканчивает вопросом: а что бы произошло с девочкой по имени Анна Франк, если бы ее отцу удалось получить американские визы? Да ничего такого особенного. Жила бы она сегодня где-нибудь здесь, в Америке, старенькая, никому не известная, со своим никем не прочитанным дневником... 

Вернуться на главную страницу


Елена Боннэр
о своем дне рождения
и об израильских законах

Леонид ШКОЛЬНИК, Иерусалим


Когда-то писатель Григорий Канович сказал: "Годы - как птицы: одну вспугнул - все улетели". Вот и я в канун дня рождения Елены Георгиевны Боннэр решил спросить у нее, что с годами "улетело" из памяти, а что - осталось навсегда.

- Дорогой Леонид! - ответила Елена Георгиевна. - Вы человек настырный, но по случаю приближающегося 84-летия (хотя не юбилей) решила вам это простить. И по пунктам отвечаю на ваш запрос, хотя считаю его невежливым - когда дама уже не в третьем, а в пятом или шестом возрасте, лучше ей об этом не напоминать.
Годы свои помню все, кроме самых младенческих, так что писать о них - будет больно много, да и всё, что хотела, я уже написала.

- Как и с кем проведёте свой день рождения, что будет на столе из Ваших любимых блюд?

- День рождения надеюсь провести со своими детьми. Будут и друзья. Всё нормально и банально. Мое любимое блюдо - комплексное (помните - "комплексный обед"?). Это селедка, картошка и кислая капуста. Но - селедку мне нельзя, капусту - тоже. А без них и картошка ни к чему. Другим дам, а самой - слюнки глотать.
И традиционно в этот день - плов. А после него (очень рекомендую) - фунт малины, три четверти стакана сахара, три яичных белка сбить миксером до густоты, подавать охлажденным.

- Андрей Дмитриевич в день Вашего рождения дарил Вам какие-то подарки и частенько - стихи собственного сочинения. А Вы ему стихов не дарили?

- И он дарил, и я дарила -
И он "творил", и я "творила".
"Творчества" у нас навалом,
В "Дневники" не все попало.

P. S. Вот вы мне, Леонид, о дне рождения напомнили, хотя тоже мне событие - каждый год бывает. Чем на ваши вопросы отвечать, куда интересней мне было гадать, какое решение Кнессет примет по новому закону об открытом голосовании при избрании будущего президента Государства Израиль? Ведь некоторые уважаемые депутаты забыли (сужу по М.Солодкиной), а другие, видимо, никогда не ведали, как это бывает: "Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет. Принято единогласно".
И еще я в этот день в связи с обвинениями президента Кацава вспомнила учебник по судебной медицине. Там, помнится, про изнасилование говорилось, что обычно после него синяки остаются на внутренней поверхности бедер. И держатся они семь-десять дней. Так по легкости, с какой в Израиле предлагаются новые законы, пусть бы кто предложил принимать к расследованию дела об изнасиловании только в первые десять дней после события. И, учитывая достижения науки, чтобы трусы или какое другое исподнее предоставляли в интересах следствия. Современное государство же. Не какой-нибудь третий мир.

"За успех нашего безнадежного дела"

Александра СВИРИДОВА, Нью-Йорк


Это был главный тост, который провозглашался в их доме, когда вдвоем в ссылке в Горьком Андрей Сахаров и Елена Боннэр поднимали бокалы в дни торжеств. Елена Боннэр напомнила об этом на своем юбилее в Нью-Йорке несколько лет назад, когда друзья собрались отметить "круглую" дату - ее восьмидесятилетие. В Америке звучали совсем другие тосты… На русском и английском гости спешили сообщить, как дорожат ею, как высоко их мнение обо всём, что она успела сделать в жизни. И словно состязались, блистая знанием деталей из её невероятной биографии.
Елена Георгиевна светилась, и это было великой радостью для тех, кто собрался в этот вечер. Серый шелковый костюм отливал металлическим блеском, словно кольчуга, и короткая седая стрижка ладно поблескивала в тон ему. Блестели глаза, и серый столбик пепла на кончике сигареты норовил попасть в тон костюму. Елена Боннэр курила, внимательно слушала и принимала поздравления. Переводили, сменяя друг друга, ее дети - то Алексей, то Татьяна.

В тот вечер на торжество собрались давние, близкие, которые много лет тому назад один за другим приходили со всего света в маленькую её кухню на Садовом кольце, чтобы сказать: "Мы - с вами". Сегодня, словно пропуск, многие спешили предъявить ей фотографии тех давних лет, где они вместе - в кухне. Там, где теперь Музей Сахарова...
Если бы у ФСБ-КГБ и правящей элиты России хватило широты, они бы могли сложить Елене Георгиевне в дар самый полный фотоальбом!.. Увы - не могут... Не могут даже дозреть до того, чтоб поздравить ее. А потому - в центре Нью-Йорка на Парк Авеню в доме друга и издателя книг Андрея Сахарова Елена Боннэр принимала поздравления. И сколько в этом было радости, столько и печали: ну, почему же в Америке?! Ну, почему не в России?! Ведь это именно она и круг ее друзей и единомышленников положили жизнь на то, чтоб Россия дышала вольнее. И Россия дышит, но по-прежнему не вмещает людей, которые послужили ей и ее свободе.
Не первый год Елена Георгиевна не празднует в Москве ни свой день рождения, ни Андрея Сахарова, считая это лицемерием, поскольку принципы, за которые боролся Сахаров, сегодня в России не в чести. Андрей Дмитриевич Сахаров жизнь положил на то, чтоб общество могло отличить неволю от свободы, власть - от противостояния власти, а аморальность властей - от самой морали.
Именно поэтому честнее быть ближе к детям и на острове Манхэттен слушать здравицы.
Большой гуманист и космополит Америки, создатель и владелец издательства имени Чехова, одного из главных "там-издатов" в эпоху самиздата, ныне - сопредседатель Фонда Сахарова, господин Эдвард Клайн, первым издавший книги А.Сахарова и Е.Боннэр на русском, открыл вечер. Вспомнил, как некогда позвонил в Москву и предложил свою поддержку и помощь Елене, когда стало ясно, что власти СССР не выпустят Андрея Сахарова получить Нобелевскую премию мира. Решили, что поедет она ОДНА - без Андрея Дмитриевича, а Эдвард Клайн будет ее сопровождать. Его предложение приняли, и с тех самых пор они друзья - супруги Клайн и Елена Боннэр.
Со смехом они вспоминали свои первые прогулки на Западе.
- Ты не боишься, что КГБ будет недовольно тобой? - волновался Клайн в ночном баре Швеции.
- Они меня так ненавидят, что не имеет никакого значения, ЧТО я сделаю, - отвечала Елена.
Их воспоминания тонули в смехе.
Посол США в бывшем СССР Бил Миллер прочувствованно и с цитатами говорил о быте и бытии юбилярши и читал свои стихи о ней же. Потом говорил бывший посол Гартман. Один за другим западные друзья, сменяя друг друга, вспоминали страшные времена и смеялись при этом так, словно ничего веселее, чем слежка, "наружка", ссылка, оскорбления, - не было.
Мужеству Боннэр можно было подивиться в очередной раз...
- Она успела столько в своей жизни, сколько не успевают за то же время целые страны, - сказал очередной "докладчик" и пояснил: - Америка только начала воевать с Ираком, а Елена уже побывала и там, будучи врачом... Спасла от верной смерти массу детей Ирака, делая им прививки от оспы... Так она для меня оказалась больше, чем сама жизнь... - развел он руками, и дочь Татьяна, смущаясь, перевела:
- Мама, он сказал именно так: "Биггер, зем лайф"...
Елена Георгиевна кивала и уточнила, что да, действительно, у неё к Саддаму личный счет: - Он убил МОИХ детей…
Тех самых, которых она спасла от верной гибели, делая им прививки…
- Я не готовилась отвечать, но скажу, - щурясь то ли лукаво, то ли от дыма своей сигареты, сказала она. - Слушая вас, вспомнила старый анекдот, как крестьянин привел на рынок корову. И так нахваливал ее саму, ее молоко покупателям, что в конце концов задумался: зачем же я ее продаю, если она такая хорошая? Так вот, слушая вас, я поняла, что, пожалуй, останусь собой. Такой, какая я есть...
Реплику приняли аплодисментами.
Приветствовал и поздравил Елену Боннэр первый издатель книг Андрея Сахарова на английском, экс-президент крупнейшего издательства США "Рэндом Хаус", господин Роберт Бернстин. Он же - один из основателей международной правозащитной организации Хьюман Райтс Вотч, - надзирающей за соблюдением прав человека во всем мире. Он напомнил собравшимся, что сама идея создать такую организацию родилась в Москве, в маленькой кухне Андрея Сахарова.
И уточнил, что волновало Эдварда Клайна в слежке КГБ в Швеции.
Оказывается, на вручении Нобелевской премии они были втроем: Елену Георгиевну сопровождали оба издателя - и Эдвард Клайн, и Роберт Бернстин. Церемония вручения наград закончилась, и глубокой ночью они втроем оказались на улице. Тут-то и выяснилось, что Елена проголодалась. Единственное место, где еще горел огонь и подавали еду, был какой-то бар. Мотыльками на огонек заглянули они втроем в неизвестное место. Заказали у стойки еду и напитки. И едва перед ними поставили тарелки, как на эту самую стойку выпрыгнули голые девицы и принялись танцевать перед публикой.
- Это стрип-клаб! - в ужасе сказал Роберт Бернстин.
- Ничего страшного, - невозмутимо продолжала есть Елена. - Я - доктор…
И тогда встревожился Клайн:
- А ты не боишься, что КГБ будет недовольно тобой? Тем, что ты сразу от короля Швеции пошла в стрип-бар?…
Тут-то Елена и ответила, что КГБ её так ненавидит, что не имеет ровно никакого значения то, ЧТО она делает…
Первый экс-директор ХРВ Джери Лейбор, главный редактор журнала "Нью-Йоркер" Дэвид Рэмник и много других достойных людей, известных своей позицией в отстаивании гражданских прав и свобод людей, и любовью к России, присоединились к его поздравлениям. Диссидентов, осевших после советских репрессий в Америке, представлял Павел Литвинов, вышедший в 1968 году на Красную площадь с горсткой единомышленников на демонстрацию протеста против ввода советских танков в Чехословакию...
Послы и консулы США в СССР, слависты, переводчики, исследователи - вот тот круг, для которого день рождения Боннэр давно стал личным праздником. Из России на юбилей Елены Боннер прилетели Юрий Самодуров - директор Фонда Сахарова в Москве и правозащитник Сергей Ковалев, некогда первый омбудсмен первого президента независимой России. Тот самый, из-за которого некогда иностранные корреспонденты сбились с ног, пытаясь снять в Москве нового Нобелевского лауреата… Андрей Сахаров был в тот момент далеко от Москвы - топтался в провинциальном городе Эн на морозе перед зданием суда, где зачитывали приговор С.Ковалеву перед тем, как отправить его на Колыму…
- Шампанского! - скомандовал хозяин дома. Елена Георгиевна задумчиво повертела в руках свой бокал и неожиданно вспомнила, что первое в своей жизни шампанское она пила в такой же точно морозный день...
В феврале 1942 года...
И в наступившей тишине досказала, как стучали колеса её эшелона с красными крестами на крыше. Поезд шел порожняком ИЗ госпиталя - на передовую, на линию фронта. Шел не первый раз: они уже доставили с фронта в госпиталь первых раненых и шли теперь за новыми на линию огня. Было холодно, голодно. В неразбомбленных ещё буфетах на станциях, которые миновал эшелон, не было ни крошки еды. Зато, как ни странно, было много шампанского... А у Елены была зарплата, которую некуда было девать: не было семьи - папу к тому времени уже расстреляли, мама была арестована… Копить в девятнадцать лет под артобстрелом по дороге на фронт было нелепо, потому - на все деньги купили шампанского и пили его в заснеженной прифронтовой полосе под стук колес санитарного поезда, закусывая чёрствым черным хлебом, размоченным в воде, - чтоб был помягче...
- Конечно, они отличаются - эти два дня рождения, но оба были прекрасны! - закончила свой рассказ Елена Георгиевна и подняла бокал. - За успех нашего безнадежного дела!


Дорогая любимая Елена Георгиевна! Оно - ваше и наше дело - не такое уж и безнадежное. Благодаря всем отвоеванным переменам, Россия получила возможность выйти на выборы. И вышла. И выбрала. Получила возможность провести социологический вопрос. И провела. И узнала… И все узнали, что осознанную потребность в демократических свободах испытывает не более ЧЕТЫРЕХ процентов от общей массы населения. А без этого - я, например, была уверена, что СВОБОДА нужна всем. Увы… Так что дело - не безнадежное.
Берегите себя. И спасибо - за вашу и нашу свободу.

Февраль 2003 - февраль 2007

Вернуться на главную страницу


ВИЛЬСКЕР И ЕГО СОКРОВИЩА

Шуламит ШАЛИТ, Тель-Авив

Звучные, веселые песни, хоры (hora), созданные в Эрец Исраэль в 20-30 годы прошлого века, у нас называют халуцианскими (от "халуц" - пионер, первопроходец). Но как трудно себе представить, что и спустя полвека на "брегах Невы" их распевает на иврите серьезный человек, российский  ученый, во время прогулок по тенистым аллеям Северной Пальмиры и в ее окрестных лесах. "Лёва помнил эти песни всю жизнь, - говорит Гита Менделевна Глускина, вдова ученого. - Хотя петь их было и не с кем, и почти некому, разве что себе, мне, еще двум-трем друзьям".

Лейб Вильскер в молодости

Единственный случай - в солидном научно-библиографическом журнале на всю страницу портрет, не портрет даже, а домашняя фотография человека во весь рост. Он смущенно улыбается. Может, потому, что впервые надел этот роскошный заграничный белый свитер, доставшийся ему по наследству от покойного шурина Иосифа Амусина? А может, улыбается фотографу - композитору и другу Гиршу Пайкину, который настоял надеть этот свитер?
Ученые Израиля вглядывались в лицо этого человека в журнале "Кирьят Сефер" (издается с 1926 года) с особым чувством и интересом: многие впервые видели его фотографию - так вот каким он был, Арье Вильскер, этот удивительный русский еврей, их коллега, открывший в последней четверти ХХ века драгоценный клад - неизвестные миру произведения великого Иегуды ха-Леви, вглядывались, я сказала, с интересом, но и с горестным осознанием непоправимого. "Мы понесли огромную утрату с кончиной Вильскера, - писал в газете "Едиот ахронот" (13.3.1988) крупнейший специалист по еврейской поэзии Средневековья профессор Эзра Флейшер (скончался в 2006 году – Ш.Ш.). - Наш мир скорбит не только об исследователе - аристократе духа, о посланце разума из недружелюбной страны, о коллеге с душой щедрой и самоотверженной. Многие израильские ученые потеряли друга, который вдохновлял нас издалека собственной неутомимостью поиска, совершенно огненной творческой страстью и при этом поражал и знаниями, и редкостной скромностью".
Мы еще вернемся к этой статье-некрологу.
К сожалению, прижизненная слава Вильскера в Израиле, где он никогда не бывал, составила всего шесть лет.
По документам он был Лейб Хаймович, по-русски - Лев Ефимович, а в Израиле – Арье (лев - на иврите). Так и написано под снимком: Арье Вильскер, в скобках добавлено - Лейб бен Хаим (сын Хаима) и строкой пониже - годы жизни. (Тут вкралась опечатка. Лев Ефимович скончался не в 1978-м, как указано в журнале, а в 1988-м). А фотография включена в обширную статью упомянутого профессора Флейшера, посвященную юношеским годам Иегуды ха-Леви и началу его дружбы с тогда уже маститым поэтом Моше Ибн Эзрой. Подзаголовок гласил: "По исследованиям Арье Вильскера". Статья была готова, сдана в набор, и тут пришло сообщение из Ленинграда о внезапной кончине Льва Вильскера. Профессор поспешил сделать необходимые изменения во вступлении, в тексте и примечаниях (настоящее время в один миг стало прошедшим!), редакция приняла его исключительную просьбу и впервые за 62 года существования журнала отвела под фотографию специальную страницу.
Когда прочитаешь о Вильскере то, что писали о нем при жизни, и то, что продолжали писать ученые-израильтяне после его ухода, те, что с юных лет и до глубоких седин сами занимались и занимаются еврейской историей, философией и поэзией эпохи Средневековья, - Хаим Рацхаби, Нехемья Алони, Иосеф Яалом, Дов Ярден, разумеется, Эзра Флейшер и другие, невольно думаешь снова и снова, как мы были обделены, не зная языка своего народа, его богатейшей культуры, и не ведая, что среди нас живут и творят - на иврите - пусть в неописуемых, нечеловеческих условиях такие редкие таланты, как Борис Гапонов, Цви Прейгерзон, еще несколько человек, и среди них он, Лев Вильскер. И его, так же, как Гапонова, в Израиле называли "ученый муж", "глубочайший знаток иврита", " мудрец", "уникум из Ленинграда", а то и совсем лаконично - "гений".
На счастье, у каждого из них оказался свой ангел-хранитель: у Гапонова - поэт Авраам Шлионский, опубликовавший его перевод на иврит грузинского эпоса "Витязь в тигровой шкуре" Руставели, а у Вильскера - Эзра Флейшер.
Кто знал в России ученого по имени Лев Вильскер? Ему же негде было публиковаться. Знали и ценили и любили, пожалуй, только в Ленинградской  Государственной публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина, где он проработал без малого 30 лет, и, разумеется, другие гебраисты и друзья.
В издании библиотеки "Восточный сборник" его работу, единственную, опубликовали только в годы перестройки и... уже после его смерти. Эта работа называется "Книга Мудрости" Саида бен Бабшада", и она также явилась открытием и основой для многочисленных исследований и публикаций. И к ней мы еще вернемся.
Лев Вильскер родился в 1919 году в Шумске, Волынской губернии, тогда это была Польша, ныне это Тернопольская область в Украине. По месту рождения он взял себе и литературный псевдоним - Л.Шумский. Его детству могли позавидовать все на свете девчонки и мальчишки: ведь его папа был хозяином завода по изготовлению газированной воды. Лева учился в халуцианской школе, подростком прошел ахшару - трудовую подготовку к алие - и, возможно, собирался быть... слесарем в Эрец Исраэль. В любом случае технические знания пригодились - через десятки лет он смог самостоятельно поменять замок в кооперативной квартире, от чего вся семья пришла в неописуемый восторг. И всю жизнь пел халуцианские песни. На счастье мировой науке были у него два деда, основательно знавшие Талмуд. И хотя Талмуд он изучал с отдельным учителем, один дед следил за его прилежанием в течение недели, а другой экзаменовал каждую пятницу. При этом бабушка отзывала Лейбеле в другую комнату и там тайком угощала его рюмочкой вина с куском лекаха - медовика. Вот такая у него была привилегия. Учитель же пользовался особым расположением мамы. Она всегда подавала ему стакан горячего чая. Это была его привилегия. Он пододвигал к себе стакан и неизменно повторял: "Гемарра (Гмара, как говорят на иврите) не остынет, а чай может остыть". Впрочем, он произносил эту фразу по-еврейски и звучала она, если не считать моего гойского произношения, так: "Ди геморе вэт нит калт верн, ун ди тэй кен калт верн".
В 20 лет Лёвина еврейская жизнь кончилась. В 1939 году Западная Украина отошла к Советскому Союзу, его мобилизовали и отправили на Дальний Восток, а там началось варикозное расширение вен, и на этой почве появились трофические язвы, от которых он невыносимо страдал. Попал в военный госпиталь, а когда началась война, его зачислили военным железнодорожником - сначала в Галич, потом в Эстонию. К концу войны, узнав, что есть закон о демобилизации военнослужащих, желающих учиться, он подал прошение и, приехав в Ленинград, поступил в Институт иностранных языков на французский факультет. Через полтора года Лев Вильскер переводится на восточный факультет Ленинградского университета на кафедру ассирологии и гебраистики. И иврит снова активно вошел в его жизнь. И вспомнились все призабытые песни юности. Он пел их иногда, тихонько, своим новым друзьям - Мише, будущему профессору Хайфского университета Михаилу Гельцеру, и Гите Глускиной, которой через три года, в январе 1949 года, предложит руку и сердце, а в декабре они уже отпразднуют день рождения своего сына Эммануила. ("Я его первая полюбила,- говорит мне Гита Менделевна,- он был очень красивый").
В 1950 Лев Хаимович окончил университет по специальности лингвиста-семитолога, был направлен на работу в Государственную публичную библиотеку имени М.Е Салтыкова-Щедрина, в отдел книг на языках иврит и идиш, позднее переименованный в Отдел литератур стран Азии и Африки. Тогда-то, наверное, сотрудники переименовали и Лейба Хаимовича в Льва Ефимовича. Так было проще. По службе он то поднимался вверх, то опускался вниз - когда какая полоса, побывав и простым библиотекарем, и старшим  редактором, и старшим научным сотрудником. Для него важно было одно - лишь бы давали заниматься наукой. И на работе, и дома.
У замечательного поэта Сары Погреб, поселившейся на Шомроне, в Самарии (в городе Ариэле), есть стихотворение, начинающееся так:

 Мы теперь - самаритяне.
 Озираемся безмолвно.
 Горизонт, как в океане,
 И холмов застыли волны...

Географически это верно. Но что бы сказали самаритяне, считающие себя потомками израилевых колен, живущие на земле Израиля еще с прошлой эры, если бы читали стихи на русском языке?
И я обратилась к... самаритянину. Беньямин Цедака, главный редактор журнала "Алеф-Бейт. Хадашот ха-шомроним" (по-самаритянски это звучит как "Аляф-Бит") неожиданно весело рассмеялся... на иврите: "Зэ бэсэдэр..." (Какой у него иврит! Оказалось, он выпускник Иерусалимского университета). "Все в порядке. Мы ведь не называем себя "шомроним"(самаритяне), мы - израильтяне".
- Простите, а сколько вас?
- На 1 января 1998 года нас было 608 душ. Наши предки называли себя не "шомроним", а "шамрим", буквально "хранители", более полно "шамрим ал ха-эмет" - "хранители истины", "хранители Пятикнижия".
Он зовет в гости в Холон - почитать письма Вильскера. Он переписывался с ним много лет, печатал его работы, называет лучшим среди российских специалистов по самаритянской культуре.
Но вернемся в город на Неве.
Сотрудники Ленинградской публичной библиотеки, конечно же,
знали о ценнейшем архиве письменных и литературных памятников в собрании А.С.Фирковича, но никому не приходило в голову, что большая каменная плита в одном из углов на главной лестнице - из того же столь знаменитого, сколь и загадочного собрания. А ведь они проходили мимо нее многие годы по нескольку раз в день. В 1987 году библиотека отмечала 200-летие со дня рождения А.С.Фирковича. На конференции в честь этого события все были немало удивлены, когда Лев Вильскер сообщил, что надпись на этой плите высечена на самаритянском языке и, по его заключению, она относится к 383 году нашей эры.
Да, самаритянский язык, самаритянская графика, восходящая
к палеоеврейской письменности, были областью науки, в исследовании которой впервые прославился молодой ученый Лев Вильскер. Надо учесть, что самаритянский язык не изучали в университете и что графика самаритянского письма резко отличается от ивритского алфавита. Самостоятельно изучив язык, Вильскер со временем стал признанным специалистом-самаритяноведом.
Из автореферата его диссертации: " ...самаритянское рукописное собрание Государственной публичной библиотеки состоит из 18.600 пергаментных и бумажных листов, не считая...свитков, а также надписей, выполненных на камне, шелке и меди..." Профессор Виктор Лебедев, бывший хранитель еврейско-арабских рукописей в той же библиотеке, ныне израильтянин, пишет в журнале "Алеф-Бейт", что Вильскер изучил все эти листы, цитирую: "не пропустив ни одного".
Из письма Гиты Глускиной: "В 1970 году Лёва защитил диссертацию, получив ученую степень кандидата филологических наук, а в 1974 году в издательстве "Наука" вышла его книга "Самаритянский язык", вскоре переведенная на французский язык (Париж, 1981). Кроме того, работая над самаритянскими рукописями, Лёва составил подробный каталог этих рукописей (вы помните, сколько листов они включали - Ш.Ш.), опубликованный через четыре года после его смерти».
Научные познания и интересы Вильскера были чрезвычайно широки. Есть у него работы о древних рукописях, найденных в районе Мертвого моря, и лингвистические труды о различных семитских языках, труды по лексикографии, всего свыше 100 научных работ. Поскольку, повторим, печататься ему было негде, ни на русском, ни на иврите, он стал писать на идиш и со скрипом публиковать свои статьи в журнале "Советиш геймланд". Чтобы представить круг его интересов, приведем названия только нескольких его публикаций в этом журнале: "У истоков Пушкинианы у евреев", "Плунгиан и его перевод стихотворения Пушкина", "Сочинения Шолом-Алейхема в переводах на иврит", рецензия на библиографию о Менделе Мойхер-Сфориме, "Меджибожское надгробие" (о могиле Баал Шем-Това), "Неизвестные письма Хаима-Нахмана Бялика"...
Мы уже упоминали, что среди прочего Лев Вильскер обнаружил в собрании А.С.Фирковича и рукопись стихотворной книги некоего Саида Бен-Бабшада, философа-гуманиста и поэта, жившего в Вавилоне, которые он (Фиркович) во время своих странствий извлек будто бы из могилы на еврейском кладбище в Египте. Отдельные небольшие фрагменты этой книги находили разные ученые в разное время и в разных книгохранилищах мира. В Ленинграде же оказалась значительная часть рукописи. Упоминал, но не работал над ней и побывавший в библиотеке в 1960 году израильский ученый Е.Ширман. Вильскер дал ей имя: "Книга Мудрости". Отличное знание всей иностранной литературы средних веков и проницательность Вильскера позволили окончательно установить и подлинное имя автора, и то, что время его жизни относится ко второй половине Х - первой половине Х1 веков. И даже обнаружить фальсификацию: караим Фиркович хотел, чтобы и поэт остался в истории караимом, он настаивает, что копии дарственных надписей приведены им "буква в букву, слово в слово", но Вильскер, не оспаривая родства, открывает, что кто-то "исправил" сам оригинал. Совсем в другой рукописи, а именно в караимском молитвеннике он прочитывает вдруг литургическое произведение - акростих в котором выведено имя автора (по первой букве каждой строки) - Давид бен-Бабшад ха-коэн, и доказывает, что Саид и Давид - одно и то же лицо. Добавление не арабами арабского имени в арабоязычных странах, как известно, было широко распространено. Соединив разрозненные отрывки из книги Саида Бен-Бабшада и восстановив текст, ученый вернул миру большое поэтическое произведение талантливого средневекового автора. Поэтический перевод на русский "Книги Мудрости" Саида бен-Бабшада (профессор Флейшер считал, что он был персидским евреем и написал о нем целую книгу) сделал А.Ф.Марголин. 37 двустиший из этой книги, главу "Гимн Мудрости", заново и замечательно перевел Владимир Лазарис (журнал "Ариэль", №15, 1993). Сначала, частично, прозаический перевод Вильскера: "Светит Луна, и Солнце - величайшее из светил,/ Но перед светом Мудрости бледнеют все светила./ Многочисленны короны, обильны украшения,/ Но перед венцом Мудрости ветшают все короны./ Прекрасно чистое золото, великолепны драгоценные камни,/ Но перед прелестью Мудрости все они блекнут./ А вот отрывки из перевода В.Лазариса: "Солнце с Луною - их ярче не сыщешь светил,/ Но Мудрости свет все другие светила затмил./ Сверкают короны, алмазный рассыпавши свет,/ Но рядом с короною Мудрости места им нет./... Забудут героев, забудут отважных бойцов,/ И в памяти высекут лишь имена мудрецов./... Кто деньги добыл, тот богатство свое стережет,/ Кто Мудрость нашел, тот счастливым себя назовет./... На трапезу к Мудрости стоит всегда поспешить,/ И есть ее хлеб, и вино ее сладкое пить./... Кто льнет к вам с любовью - в друзья не берите таких,/ Дружите лишь с ней, что вернее и ближе других"...
В предисловии к своей книге "Притчи Саида Бен-Бабшада" Эзра Флейшер пишет, что в спасении этих фрагментов заслуги Вильскера неоценимы. "Я искал пути к рукописям Фирковича, проф. Ширман их видел, но не изучал, и я ждал их 15 лет",- слова Эзры Флейшера. В его книге 300 страниц, и он постоянно ссылается на умозаключения Льва Ефимовича.
Кроме научной работы, Лев Вильскер занимался и переводами с иврита и древнесирийского . Тут неизменным его соавтором был Авраам Белов, делавший литературную редакцию переводов Вильскера.
В 1962 году в Ленинграде побывала двоюродная сестра Гиты. Гита рассказывает: "Лева пошел ее проводить, на улице им встретился другой человек из израильской группы, кто-то из КГБ сфотографировал их. И за "связь с иностранцами" Лёвин начальник, изрядный антисемит, добился, чтобы его убрали из отдела, где он работал по специальности, и перевели в отдел комплектования. Но и в "изгнании" Лева тоже смог принести библиотеке неоценимую помощь. Он знакомился с научными проспектами в самых разных областях, не забывая иудаики, гебраистики и семитского языкознания, и выписывал книги из всех стран. Когда приезжали ученые из-за границы, они бывали поражены".
Как просто решаются иногда трудные загадки: вот почему ленинградские фонды, связанные с еврейской тематикой, оказались много богаче московских!
Спустя пять лет новая заведующая отделом категорически потребовала вернуть Вильскера: без него весь специальный фонд "оголен". Напевал ли он в то утро торжества справедливости, по дороге на работу, свои любимые песни, неизвестно. Известно лишь, что он был счастлив! 

В 1979 году Вильскеру устроили торжественный банкет в честь его 60-летия.
В тот вечер он услыхал много добрых слов: учтивый, внимательный, умный, скромный, знающий, всеми уважаемый.
... Наутро ему предложили уйти на пенсию.
А он был полон сил, окрылен всеобщей любовью и выглядел, повторяет Гита, молодым и очень красивым. И такой удар! Будучи на пенсии, он узнал, что к его 120 рублям можно получить еще 12!, если проработать несколько месяцев рабочим. И он устроился простым переплетчиком.
Но вскоре произошло нечто неожиданное. Стечение горьких обстоятельств жизни в талантливой натуре иногда обнаруживает новые скрытые свойства души, ума, характера.
Мы уже упоминали здесь имя Авраама Фирковича. Любитель древностей, он много разьезжал по странам Ближнего Востока. В конце Х1Х века он продал ленинградской библиотеке две коллекции, особую ценность которых составляли рукописи из Каирской генизы. Авраам Гаркави, Павел Коковцев, проф.Хвольсон над ними работали. Ученые разных стран приезжали, чтобы только посмотреть на них. Теперь решил ими заняться, как он говорил, "покопаться в них" и Вильскер. Будучи свободным, он всю свою энергию направил на изучение еврейских текстов этой коллекции. Он хорошо разбирался в разных почерках и шрифтах, его глаз был меток и замечал то, мимо чего проходили другие. И чуть не каждый день работы приносил открытия: он чувствовал, что нашел неизвестные стихи еврейских средневековых поэтов, в том числе и стихи Иегуды Ха-Леви, но не мог знать этого наверняка. Эта история заслуживает внимания режиссера-документалиста, склонного к остросюжетному развороту событий. Когда Лев Ефимович "натыкался" на такое стихотворение, он не знал,
известно ли оно уже в мире или это его открытие. Публично заявлять о нем было рискованно, публиковать - преждевременно. А вдруг оно вошло в неизвестное ему издание? Что он делал? Выписывал первую строку, только одну строку, и отправлял ее письмом в Израиль, Эзре Флейшеру, зная, что это крупнейший специалист по средневековой еврейской поэзии. Уважаемый иерусалимский профессор (повторяю, не может быть, чтобы история этих находок не легла в основу фильма или увлекательного романа), необычайно взволнованный, как резвый юноша мчится в Гейхаль Шломо (Дворец Соломона), рылся там часами в огромной картотеке, а в ней зафиксированы все известные стихотворения средневековых поэтов, и затем шлет ответ в Ленинград. Нет! Нету! Не публиковалось! Так Вильскер открывает не одно и не два, а целых 22 совершенно неизвестных стихотворения великого Иегуды ха-Леви, дает их анализ и публикует свои открытия в журнале "Советиш геймланд", то-есть на идиш, и то с большими трудностями, ощущая по отношению к себе нескрываемую подозрительность. Гита вспоминает: "Лёва вовсе не был поэтом, а должен был переводить на идиш самого Иегуду ха-Леви! Журнал как огня боялся любого слова на иврите. Вместе с переводом честный Лёва представил и фотокопию оригинала. В примечании от редакции было сказано:"Фото оригинала не поместили за нехваткой места". Но в другой раз то ли по недосмотру, то ли начальства не было на месте, но факсимиле на иврите одного фрагмента было напечатано, и счастливые ученые-специалисты Израиля, в их числе и Эзра Флейшер, разглядывали и изучали в нем каждую букву. Какой сюжет!
Итак, первая публикация Льва Вильскера о неизвестных стихотворениях Иегуды ха-Леви (род. не позднее 1075 - умер в 1141) появилась в февральском номере журнала "Советиш геймланд" за 1982 год. Всего восемь страниц. Уже 7 апреля о ней сообщила израильская газета "Маарив". Первыми откликнулись на потрясшую их публикацию такие знатоки средневековой поэзии, историки литературы, специалисты идиша и иврита как Иосеф Хруст и Хаим Нагид, Иегуда Рацхаби и Давид Иосифон, Дов Ярден и Нехемья Алони. Сенсация буквально всколыхнула весь ученый мир. Сначала откликнулись газеты, потом и серьезные журналы. Драгоценный клад был зарыт не на краю света, не в пещере, а в одном из центров цивилизованного мира. Многие восторженные отклики дошли и до автора. Воодушевленный ими, Вильскер весь свой интеллект и страсть первопроходца направил на продолжение поисков и анализ найденного. Через год он печатает новую, почти в двадцать страниц, статью под заголовком "198 стихотворений Иегуды ха-Леви в неизвестной редакции". Так появился в мировой научной литературе термин "Список Вильскера", ибо среди 198 начальных строк произведений Иегуды ха-Леви 111 вообще не были упомянуты ни в одном указателе, включая классический указатель Шмуэля Давида Луццатто, который ученые изучают уже более 150 лет.
Одним из самых первых, откликнувшихся и на первую и на вторую публикации Вильскера в "Советиш геймланд", был раввин и ученый Давид Йосифон, кроме прочего, редактор трех томов-книг ТАНАХа (Тора, Пророки, Писания) с переводом на русский (издал "Мосад Арав Кук" в 1978 году). Возможно, эти книги стоят и на ваших полках. Родом из Польши, Давид Йосифон знал и русский, и идиш. Вторая его статья в газете "ха-Цофэ"писалась на смертном одре. Родные переслали ее в редакцию вместе с его письмом: "Эти строки я пишу в больничной крепости "Хадасса", после тяжелой операции. Оказалось, что гуляя по улице Яффо, я упал и потерял сознание. И хотя я не могу пока вставать с кровати, считаю для себя и долгом, и удовольствием рассказать, что ленинградский ученый Лейб Вильскер совершил новое открытие и написал о нем в "Советиш геймланд". Я хочу и обязан обратить на это внимание всех ученых и исследователей".
Последнее письмо. Привет одного ученого другому – через железный занавес. Разумеется, они не были знакомы. Позже на эту статью Давида Йосифона будут ссылаться другие. Статья умная, зоркая, полная света и любви.
И точно так же, "в гроб сходя", благословил Вильскера и его труд профессор Нехемья Алони (в том же 1983 году). Это была реакция на первую статью Вильскера. "Мы, - писал он в журнале "Синай" (№93), - в великом нетерпении (бэ кильон эйнаим) ожидаем продолжения его работы во всем ее блеске и глубине. Из его лаконичной статьи мы узнали больше, чем из толстенных фолиантов других многоречивых авторов". Перечислив по очереди семь открытий Вильскера в 8-страничной статье, дав им четкий научный анализ, он добавляет: "...а самое главное открытие - это сам автор, который не числился среди исследователей-знатоков творчества Иегуды ха-Леви до вчерашнего дня, но стал им сегодня".
Великое научное открытие дает толчок всей науке, влечет за собой вал новых исследований и публикаций. Лев Вильскер успел опубликовать еще три статьи, всего пять, но была написана уже и шестая, она вышла после его кончины. Профессор Йосеф Яалом пишет: "В последней статье Вильскера впервые целиком приведено послание ха-Леви своему великому патрону из Гранады, поэту Моше Ибн Эзре, но... на идиш. Текст на иврите оригинала этого важного сочинения запрещен для печати, и смерть Вильскера закрыла для нас последнюю форточку, сквозь которую мы заглядывали украдкой, почти как воры, в неведомый нам мир ивритских рукописей в Ленинграде". Мне слышатся в его словах и злость, и горечь, и разве мы не разделяем их в полной мере сегодня, размышляя о судьбах таких ученых, таких великих подвижников, как Лев Вильскер, Иосиф Амусин и многие другие? Как только железный занавес рухнул, сам Йосеф Яалом поспешил в Ленинград и рассказал о поездке и о том, как знакомился с "сокровищами" Вильскера (журнал "Пеамим", №46-7, 1991).
А теперь вернемся к Нехемье Алони. Четвертым открытием в первой статье Вильскера Алони назвал стихотворение Иегуды ха-Леви о погроме в Толедо в Х11 веке. Истории, пишет он, известны были еврейские погромы, учиненные на юге Испании мусульманами. "Я удивлялся, почему до сих пор не изучались элегии (траурные песни) в творчестве Иегуды ха-Леви. И вот явился Вильскер и представил нам новое стихотворение с явными намеками на то, что и христиане севера были погромщиками. И он приводит два выражения, которые со знанием дела трактовал и Вильскер: "ам сэир" (волосатые) – верно, так называли христиан, на них же намек и в выражении "Яд Эсав" - рука Эсава (вспомним его волосатость).
Стихотворение называется "О погроме в Толедо". Позволю себе сначала дать приблизительный перевод на русский, чтобы читателю стало понятным содержание стихотворения. Звучание тех же строф на иврите (каждая строфа заканчиватся словом "день" - йом) дано в транскрипции ниже.

Да не знать вам, мне внемлющие,/ О горе моем слышащие,/ Живущие в этот День.
Спросите, если не слышали,/ Поведаю, если не знаете,/ Обратите сердца ваши в тот День.
Вам откроется, как пришла беда,/ Как злосчастье на нас обрушилось/ И в чем грех состоял наш - в тот День.
Знают пусть Ариэля изгнанники:/ (то-есть Иерусалима) Вот, еще одно колено Израиля/ Отрублено в тот День. 
Госпожой я была, избранницей,/ Средь сестер своих по изгнанию,/ Пока не нагрянул тот День...

 Дальше эта тема былого благоденствия получает свое развитие: евреи жили у Сеира, в христианской Испании, в довольстве и милости, их дети были советниками у королей, старцы были царственно величавы, все учили Тору, соблюдали еврейские законы, жили в мире с соседями - "И рука Эсава была со мной", но "В сердце своем помышлял он о зле, о крови моей думал изо дня в день". 
Вот как звучит иврит Иегуды ха-Леви:

Ло алейхем шомей шими/ ха-митаблим аль ниги/ хаим кулхем ха-йом. 
Шаалу им ло шматэм/ агидхем им ло йедатэм/ симу львавхэм мин ха-йом. 
Нэда нирдэфа эйх калта/ ха-раа у-бамэ хайта/ ха-хтаат ха-зот ха-йом. 
Вэ-ходийу голат Ариэл/ ки шевет ми-Исраэл/ нигда ха-йом... 

("Так погиб мой народ" - скажет о другом погроме, через восемь веков, Хаим-Нахман Бялик). 
Пятое открытие, по Алони, это песнь любви "Ионим Ярону". Краткое отступление: когда в Израиле еще и звука не слыхали из этой песни, в Ленинграде музыку к ней сочинил друг Вильскера - композитор Гирш Пайкин, а исполняла его супруга Клара Яковлевна. Оба начинали учить иврит с Вильскером, тайком. Пайкин, вдохновленный работой ученого, написал много музыки на слова Иегуды ха-Леви и даже оперу об этом великом поэте. Они много выступали с этим репертуаром и в Израиле. Но и Пайкиных уже нет. Клара Яковлевна прислала мне из Иерусалима кассету с записью их песен. Мне же остается просто прочесть и донести до вас слова: 

Йоним ярону ка-мони ка-хем / Ал бейн машавим зааку мей-мейхем/ Хомим ал ямим халху бли хемда/ у-зман пейруд ки халаф би-мейхем/ (Тут исполнители повторяют первые две строки, как припев). 
Вэ-эзкор доди дадэй йонати/ Ки авар алай реях босмейхем... (Воркуют голуби и им подобен я/. Вот водопой. И воды чистые шумят как море./ Безрадостно блуждаю. Пришла пора расстаться./ Воркуют голуби. Голубку вспоминаю, аромат ее груди./

Какая красивая игра слов на иврите :"...эзкор доди дадай йонати"...
Э.Флейшеру, когда он находился целый год в Америке для научной работы, пришла гениальная мысль - организовать поездку Вильскера в США. Наконец-то он встретится, если не в Израиле, то в США, да, хотя бы там, на нейтральной земле, с дорогим другом. Лев Ефимович обрадовался официальному приглашению Гарвардского университета прочесть курс лекций о коллекции ивритских рукописей в Ленинградской публичной библиотеке. И попытался испытать судьбу. Его стали посылать от одной инстанции к другой. Он ходил, писал, получал отказ, снова ходил. Ах, милый наивный профессор Флейшер! Может, не стоило начинать эту борьбу, нет, не с ветряными - с железобетонными советскими мельницами...
12 февраля 1988 года отмечали день рождения Льва Вильскера. Ему исполнилось 69 лет. Через несколько дней он послал свою шестую статью в Москву, в "Советиш геймланд". 19 февраля в 5 часов утра он почувствовал резкую боль в груди. Врач сделал прямой укол в сердце. А нельзя было. Он успел отчетливо произнести, и это были его последние слова: "Принесите стул для врача..."

Земная жизнь Лейба Хаимовича, в советской России Льва Ефимовича, а в Израиле Арье Вильскера, окончилась. Его старший сын, Эмик, Эммануил, к тому времени уже тринадцать лет жил в Израиле. Младший, Борис, с мамой Гитой, женой Катей и двумя сыновьями, приехали в 1990. Внуки, Миша и Саша, выросли, отслужили в армии. Жизнь имени - Арье Вильскер - в Израиле, в мире науки, только начиналась.

В последний раз, когда я навещала Гиту Глускину, вдову Вильскера, это было в канун 2007 года, она рассказала мне еще одну интересную историю. В разное время и ее, и Лёву вызывали в органы. Его "попросили" собирать разговоры читателей. "Каких читателей?" – спросил он. – "Ну, приходят же к вам в библиотеку еврейские старцы, роются в талмудах, в другой религиозной литературе, беседы ведут..." И тут же добавили, что он, Вильскер, должен этот разговор держать в тайне. Он ответил: "У меня от жены тайн не бывает". Помолчал и добавил: "Понимаете, у каждого своя профессия. Вы не можете делать мою работу, а я - вашу..." Больше его не вызывали.
А о Гите – в другой раз.

______________________

1 Древнесирийский язык - это арамейский язык, входящий в Восточную группу арамейских языков, на нем говорили в Сирии христиане до прихода туда арабов. Он близок тому арамейскому, на котором написан Вавилонский Талмуд. (Прим. Г.Глускиной).

Вернуться на главную страницу


 

 

архив