Времена и имена
 
НАША ЖИЗНЬ С СОВЕТСКИМИ
И ИЗРАИЛЬСКИМИ АНТИСЕМИТАМИ

Реувен БЛАТ, Хайфа

Я и сам не вполне знаю, к какому жанру отнести эти заметки - они начинаются с
дореволюционных семейных воспоминаний, затем подробно рассказывается о влиянии
антисемитизма на жизнь моей семьи в СССР и о нашем пути в Израиль и к еврейству,
а потом, неожиданно для самого себя, я описываю противостояние "евреев" и "израильтян", конфликт правых и левых в Израиле в самом начале 21-го века.
Несмотря на видимую искусственность такой "склейки" мемуаров и политики, мне такое построение кажется вполне логичным и даже оправданным - хотя бы потому, что это действительно важно для понимания нашей жизни.
Безусловно, мой любительский "очерк" истории и нынешнего противостояния левых и правых неполон и сознательно упрощен - я писал его, в первую очередь, для родных и друзей, живущих за границей и очень далеких от израильских реалий, и поэтому кое-что объяснял очень подробно и, наоборот, многое опустил (например, концепции "борьбы элит" или "революции сознания"), но надеюсь, что мне удалось ответить на главные вопросы и передать общую идею.


НЕМНОГО О МОИХ ПРЕДКАХ


Моего прадедушку звали Эле-Янкель Блат. Хотя он давным-давно умер и ни его, ни его сына - моего деда Рувима, в честь которого меня назвали, я в живых не застал и знаю их только по фотографиям, и к нашей сегодняшней истории они как бы прямого отношения не имеют, мне хочется начать свой рассказ именно с них.

Итак, со слов моей мамы, Эле-Янкель Блат родился и вырос в Литве в маленьком еврейском местечке Глубокое Виленской губернии, в бедной религиозной семье. Это был красивый человек среднего роста, черноволосый, с большой окладистой бородой и большими умными зелеными глазами. Главным его занятием было изучение Торы в синагоге, куда он уходил рано утром. В этом же местечке он и женился на миловидной, доброй, светловолосой девушке с голубыми глазами. Звали ее Зайделе и она была настоящая "зайделе" ("шелковая"). В приданое Зайделе получила продуктовую лавку, в которой она проводила целые дни, зарабатывая семье на хлеб.
В теплые времена года это было хорошо, но зимой лавка не отапливалась и мерзлую сельдь из бочки прабабушка доставала руками, руки замерзали и опухали и вечерами она плакала, растирая и отогревая их. А ее муж, человек ученый и в общем-то хороший, лавкой не занимался, и, приходя из синагоги, задавал лишь один, но самый главный вопрос: "Зайделе! Из дос вос цу эсн?" (Есть что покушать?). Так они и жили, с трудом сводя концы с концами, и вырастили трех детей: дочь Софью и сыновей - Моше-Лейба и Рувима.
Мой дед Рувим Блат уже в 14 лет ушел из родительского дома и переехал в Екатеринослав (ныне Днепропетровск), где поступил к пожилому доброму еврею рабочим на маленькую фабрику по изготовлению из папиросной бумаги книжечек для курения.

Мой прадедушка Эле-Янкель Блат

Хозяин хотел женить его на своей дочери и передать ему дело, но самостоятельный дед сам нашел себе невесту - очаровательную и весьма образованную девушку Клару (Хаю-Крейну) Гибгот из Кобрина, мою бабушку.

К тому времени у него уже воспитывалась племянница Хася (ставшая потом женой известного врача, во время войны главного офтальмолога Юго-Западного фронта, профессора Айзика Кроля). Я не случайно упоминаю здесь Хасю, так как дедушка и бабушка сделали очень много доброго для Хаси и она отплатила им сторицей - спасла деду жизнь.
А дело было так - к началу революции дед Рувим уже крепко стоял на ногах, ушел от хозяина, открыл свою маленькую фабрику и купил несколько "доходных" домов. У него работала, в основном, еврейская молодежь, своих работниц он выдавал замуж, а рабочим помогал деньгами, часть из них "ушла в революцию" и несколько парней потом оказались в охране у Ленина. До революции екатеринославская еврейская община была очень бедной, и дед стал одним из руководителей общины и председателем третейского еврейского суда. Дед был образованным талмудистом, умным, честным и справедливым человеком с юридическим складом ума, хорошо знал законы и мог бы многого достичь, если бы получил формальное образование. Правда, характер у него был жесткий и непростой.
Однажды община купила муку для своей бесплатной столовой у каких-то кулаков, на деда донесли, арестовали и тут же приговорили к расстрелу. Хася побежала к близкому родственнику - большевику Гавриилу Шенкману, но тот наотрез отказался защищать "буржуев" (а самого Гавриила, с которым наша семья больше не общалась, арестовали в 37-м, страшно били и издевались, он ничего не подписал, просидел 20 лет, с трудом ходил и умер вскоре после освобождения).

Рувим Блат и Хая-Клара -
мои дедушка и бабушка, 1926 год

А Хася ночью выехала в Москву, один Б-г знает как она нашла там бывших дедушкиных
рабочих в свите Ленина, и они дали телеграмму и отменили расстрел. И на этом закончилась благотворительная деятельность деда в екатеринославской общине. После этого дед решил уехать из Днепропетровска, где его слишком многие знали. В 1928-м семья переехала в Киев, где он надеялся стать незаметным, работая простым бухгалтером в конторе. Но в начале 30-х его все-таки нашли, арестовали и привезли в Днепропетровск. Тогда Советская власть, покончив с нэпом и снова не умея заработать деньги, в очередной раз "качала деньги" у населения.
Деда посадили в одиночку, кормили, не били и разрешили молиться, но потребовали, чтобы он, как уважаемый и известный в еврейских кругах человек, помог им получить ценности у "бывших" зажиточных. Потом его выпустили и он объехал "бывших" и смог собрать порядочную сумму денег. Но товарищам коммунистам этого показалось мало, вскоре они арестовали и привезли в Днепропетровск и бабушку, которая просидела месяц, им устраивали перекрестные допросы, но они не сбились в показаниях и никого не выдали.
Судя по всему, советская власть крепко напугала деда, и он весьма осторожно держался подальше от нее, в домашнем кругу называя их "гановим, газлоним ун жуликес" (воры, бандиты и жулики). Он вел по-возможности еврейский образ жизни, ел только кашерное мясо и следил за соблюдением кашрута, но в полной тайне от окружающих и соседей. В синагогу в Киеве никогда не ходил, так как там было полно доносчиков, молился дома или ходил в домашний миньян к знакомым. Но своим детям еврейского образования дать не пытался, вероятно, понимая, насколько это бессмысленно и опасно. Уже после войны мама узнала, что в эвакуации под двойным дном его чемодана был спрятан листок из мезузы, ставший нашей семейной реликвией.

В 1914-м у дедушки и бабушки родился сын Моисей, а 1924-м родилась моя мама Зинаида, которую назвали в честь Зайделе. Ее роды были очень тяжелыми, у бабушки было крупозное воспаление легких и кесарево сечение делал на дому друг ее брата доктор Николай Бурденко, будущий знаменитый академик. Благодаря его искусству выжили и роженица и ребенок, а иначе и меня не было бы на этом свете.


НА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Нет нужды напоминать, какие несчастья принесла еврейскому населению Первая мировая и особенно гражданская война. И нашу семью они не обошли стороной. К сожалению, теперь уже не у кого узнать подробности, поэтому приведу лишь два эпизода.
Во время одного из белогвардейских погромов вблизи Днепропетровска с поезда "сняли" Йосифа Шенкмана (мужа бабушкиной тети Сони) и Соломона Саповского (мужа бабушкиной сестры Фани) и прямо на платформе расстреляли только за то, что были евреями. А обе тетушки остались с малыми детьми: у одной их было пятеро, у другой - двое.
Вторую, почти невероятную историю рассказала папина бабушка Сима Каганова, которая во время гражданской войны жила с многочисленными детьми на Украине, в Конотопе, и с огромным трудом этих детей кормила. Как-то ворвались в ней в хату очередные налетчики, отобрали последние запасы еды и намеревались ее убить.
Спас ее ребенок Лелик, малыш совершенно ангельской красоты с голубыми глазами и золотистыми локонами. Когда он поднялся с постели и протянул ручонки к погромщикам, те ошалели и с криком "То ж Исусе!" выскочили из хаты и никого в семье не тронули. Наверное, они когда-то видели подобных ангелочков на иконах - и рука не поднялась ... А сам красавец Лелик долго не прожил, умер от скарлатины.


МОИ РОДИТЕЛИ И АНТИСЕМИТИЗМ

За свою жизнь родители успели очень хорошо познакомиться с антисемитизмом, особенно мама, которая после эвакуации, окончания института и работы по распределению в Прибалтике, наконец вернулась в Киев к родителям и пыталась устроиться на работу. Промышленность тогда интенсивно восстанавливалась, заводы монтировали вывезенное из Германии оборудование и инженеры были нужны повсюду - но ее нигде не брали! Она рассказывала, что сложился типичный сценарий ее трудоустройства: сначала звонишь в отдел кадров (еще не называя фамилию Блат), там отвечают, что, мол, "да, специалисты очень нужны, немедленно приезжайте." Приезжаешь -
"Ой, Вы знаете, мы только что, пять минут назад, взяли человека на эту работу, оставьте нам данные, мы с Вами свяжемся" и т.д. Когда этот сценарий повторился 20, 30, 50 раз - стало ясно, что это не случайность, а их методика. После нескольких месяцев бесплодных поисков и отсутствия денег мама стала думать о самоубийстве, но, к счастью, кто-то помог, и она устроилась инженером-механиком на музыкальную фабрику (будучи специалистом по очень сложным трикотажным машинам).
Папе поначалу больше повезло: по окончании института он работал на военном заводе в Омске и за несколько лет дорос до начальника лаборатории (там ощущалась нехватка инженеров, и евреев было совсем немного), затем переехал в Киев, вначале работал в конструкторской конторе при той же музыкальной фабрике, где и познакомился с мамой, а потом перешел на вновь создаваемый крупный радиозавод, которым руководил папин прежний директор из Омска Матвей Котляревский. Он заслуживает отдельного рассказа. Котляревский был интересной фигурой, странной смесью партийного работника и еврея-антисемита. С одной стороны, он окружил себя талантливыми инженерами-евреями и за короткий срок наладил работу на этом заводе, выпускавшем сложную электронно-измерительную технику. Многие ключевые технические должности главных специалистов и начальников лабораторий занимали еврейские ребята, и
работали они не за страх, а за совесть, часто ночуя на заводе. Папа рассказывал, что такое положение вполне устраивало главного инженера (должность типично номенклатурная, нееврейская) и других начальников - имея под собой умных и преданных делу евреев, они могли быть спокойны за свои места. Мой папа тоже работал очень много и обычно пропадал на заводе в последние дни каждого месяца, когда они "делали план". С другой стороны, Котляревский опасался, как бы не подумали, что он потакает евреям, и поэтому придирался к ним выше всякой меры, что даже вызывало осуждение у нееврейских сотрудников, манеры у него зачастую были совершенно антисемитские (в народе это называется "наш жидок другим жидам спуску не даст!").
Однако всему приходит конец. Матвей ушел на пенсию, и его преемник с новым главным инженером в 1970 году устроили настоящий кадровый "еврейский погром" - под соусом "сокращения штатов" одним приказом уволили около полутора десятка евреев со всех руководящих постов (для разнообразия в список добавили белоруса и украинку, последняя была виновата в том, что неоднократно заставала главного инженера спящим на рабочем месте). Мой папа воевал с новым начальством как только мог, для него это закончилось тяжелой сердечной болезнью (мерцательной аритмией), он долгое время лежал в районной больнице и не погиб, в основном, благодаря помощи опытного кардиолога Льва Давидовича Хазана. Папа с ним очень
подружился и много лет помогал ему ремонтировать и совершенствовать тогда еще громоздкие кардиографы и разную медицинскую измерительную аппаратуру.
Когда же папа вышел из больницы, руководство расправилось и с ним - опасаясь увольнять его напрямую, они создали специальный новый отдел и назначили его начальником, а потом опять слили отделы и уволили его по "сокращению штатов".
Для нас это был лучший вариант увольнения, так как не нужно было выселяться из новой заводской квартиры, которую мои родители так много лет ждали.
Вообще мои добрые родители как-то сумели совмещать уважение к своему еврейству с полным незнанием всего, что с этим еврейством связано, и поэтому никакого еврейского воспитания или образования я не получил. Вершиной еврейской учености для нас были Фейхтвангер и Зенон Косидовский. Хотя папа занимал довольно высокий пост главного конструктора крупного завода, он сумел не вступить в партию и держаться подальше от всей этой партийной грязи. При этом родители были вполне лояльны советской власти, я не припоминаю до начала 80-х годов, чтобы мы слушали "голоса" или сильно критиковали систему, просто интуитивно брезговали ею. Мы не
знали абсолютно ничего об Израиле и были от него очень далеки. Я хорошо помню сообщения радио в 68-м году о входе советской армии в Прагу, но о Шестидневной войне я услышал лишь намного позже (в отличие от семьи жены, где эта тема обсуждалась и была в центре внимания).


АНТИСЕМИТИЗМ В ШКОЛЕ И В ИНСТИТУТЕ


Вообще-то борьбу с антисемитизмом я начал очень рано, будучи моложе Герцля и Жаботинского (правда, и результаты у меня чуть поскромнее). Но зато я сразу же осознал значение печатного слова и важность конспирации! А дело было так - мое детство прошло в центре Киева, на бульваре Шевченко, недалеко от бывшего Евбаза (Еврейского базара, на его месте затем построили площадь Победы и цирк). В младших классе у нас образовалась довольно большая группа еврейских детей и еще бОльшая группа антисемитов, которую возглавляла некая Таня, дочь милицейского полковника. Уж не помню как, но обижала она нас изрядно, поэтому вдвоем с подружкой по фамилии Эстер (тогда я, конечно, еще не понимал символичности этого имени) мы решили ей круто отомстить: забрались в заброшенный дом, там вырезали буквы из газеты "Известия" и наклеили их на лист бумаги. Так как мы не знали, как правильно писать слово "антисемитка" (и не уверен, что вообще знали тогда такое слово), то соорудили нечто-то вроде
"Танька, ты гадкая ДУРА! Берегись!" и подложили ей в портфель. Был большой переполох, полковник приходил разбираться в школу, но мы с Эстер сумели тогда коварно затаиться, и нас не вычислили.
Дальнейшее знакомство с антисемитизмом перешло в разряд обыкновенного мордобоя, причем доставалось всегда почему-то именно моей еврейской морде. Мы переехали в заводской район, где евреев было совсем мало, и там меня лупил целый класс. Были дни, когда я боялся идти в школу и возвращаться домой, так как за мной охотилась группа "энтузиастов", которые объясняли мне, что я парень хороший (весь класс у меня списывал), но жид, и поэтому они когда-нибудь меня убьют.
Закончились эти мучения после показательной драки, когда я сцепился с одним жлобом, который здорово меня избил, но я пришел в такую ярость, что ему тоже изрядно досталось; тогда они, видимо, поняли, что удовольствие пускать жидовскую кровь стало слишком дорогим. При первой возможности родители перевели меня в математическую школу, там евреи составляли четверть класса и были лучшими учениками, поэтому в классе антисемитизм не чувствовался, но этот "недостаток" компенсировала наша директриса, преподававшая нам русскую литературу. Был 1974 год, и из нашего класса уезжал в Израиль мальчик по имени Гриша, я с ним общался мало и узнал об этом как раз на уроке литературы, когда директриса разоралась не на шутку: "Мы своей грудью евреев от фашизма прикрывали, мы их спасали, а они в Ташкенте отсиделись, добра нахапали и сейчас предают, бросают нас, сионисты проклятые" и т.д. (судя по этому "мы", она была большая героиня, а сама-то родилась перед войной). Но при этом директриса была отнюдь не дурой и отлично использовала тот факт, что у нее было полно евреев-отличников. Благодаря ей мой выпуск был рекордным в Киеве - 8 медалистов из одной периферийной матшколы, включая 5 только из моего класса. С математикой у меня не было никаких проблем, но с насквозь
политизированной литературой было не все гладко - через неделю после выпускного экзамена поздно вечером директриса вызвала потенциальных медалистов в школу, и шипя от злобы, вручила наши сочинения (уже с правками и замечаниями) и потребовала за ночь улучшить, переписать и отдать ей для проверки в районо.
По-видимому, "свой" человек в районо успел проверил эти сочинения и нашел ряд недостатков, которые могли бы повредить получению медали - вот нам и дали на дому внести исправления - чистейшей воды фальсификация выпускного экзамена. Серьезных грамматических ошибок у меня не было и тема - самая нейтральная (рассказы Чехова, только чтобы не писать о руководящей роли сами-знаете-кого), но потребовали - переписал. Говорят, что и по математике некоторые ребята свои работы переписывали. Так советская власть делала медалистов на "заказ", а премудрая директриса по протекции стала Героем cоцтруда и вскоре ушла в министерство на повышение.
В отличие от Ленинграда, где при хорошей подготовке было реально поступить в большинство институтов, на Украине евреев было намного больше, а поступить почти невозможно. Приведу два примера: моя хорошая подружка (записанная русской "еврейка по папе", о чем почти никто не знал) училась на мехмате Киевского госуниверситета им. Тараса Шевченко. С ее слов, на всех курсах мехмата в конце семидесятых училось ровно два еврея, оба попали туда по очень большому "блату".
Подобная ситуация была и в Политехническом, якобы крупнейшем институте Европы (и, наверное, самом плохом и слабом). Это был целый город, и в нем была своя большая поликлиника, в которой заведовала отделением близкая подруга моих родителей. У нее лечились многие начальники и деканы факультетов. Когда ее сын и мой друг детства должен был поступать, она переговорила со многими своими пациентами и они готовы были ей помочь чем угодно, но взять еврейского мальчика в Политех - "Нет, это от меня не зависит, это почти невозможно". В конце концов, она дошла до ректора и он в виде огромного одолжения согласился принять ее сына на самый непрестижный горный факультет, куда никто не хотел поступать. И все это происходило в 3.5-миллионном городе, где евреев было от 100 до 200 тысяч! (количество евреев нигде не публиковалось, народ делал примерные оценки).
Почти все еврейские дети получали высшее образование, но лишь единицы могли сделать это в своем родном Киеве. Аналогичная ситуация была и в Одессе. Приемные комиссии запросто заваливали кого угодно, при необходимости они могли сами вписать несколько лишних запятых в сочинение, потом жирно зачеркнуть их красными чернилами и поставить тройку. Я даже знал талантливого парня, лауреата республиканской математической олимпиады, которого издевательски "срезали" на устном экзамене по математике - поставили двойку или тройку.

Несмотря на медаль и отличные знания, поступить в институт в Киеве у меня не было абсолютно никаких шансов, и поэтому мы отправились в Ленинград, где мой папа окончил институт за 30 лет до меня, и там у него оставались друзья. Так что я поступал "по блату" и прошел, сдав физику на пятерку. При честных экзаменах и с моей подготовкой не нужен был бы никакой "блат", но "береженого Б-г бережет", а в случае непоступления я бы сразу ушел в армию - и, вполне вероятно, в Афганистан. А так - через пять с половиной лет я стал инженером и заодно младшим лейтенантом запаса. В год окончания учебы офицеров в армию брали, в основном, по желанию,
так что я спокойно остался работать на гражданке.
Как это ни удивительно, евреев в наш институт брали, хотя он имел явно военную тематику (авиация и ракеты), у нас на потоке их было 8-9 человек из ста. Некоторых на приемной комиссии пытались отговаривать и запугивать провалом, но у тех, кто проявлял настойчивость, был неплохой шанс поступить. В институте мне запомнились всего несколько случаев явного антисемитизма, например, я и несколько других евреев, лучших в учебе, почему-то самыми последними получили общежитие (до этого два года я маялся по съемным квартирам, причем на последней квартире симпатичные хозяева оказались связанными с некими уголовниками и меня
оттуда буквально вышвырнули, еше хорошо, что удалось уйти невредимым и забрать свои вещи). Были и другие явные проявления антисемитизма в быту и в общежитии и, конечно, при распределении всяких благ. Например, я два года подряд имел полное и законное право получать "ленинскую" стипендию (100 руб), но мне ее под разными надуманными предлогами так и не дали. Но, собственно, в учебе я никакого явного антисемитизма не чувствовал и окончил институт с отличием ("красным" дипломом).
Мое распределение и возвращение домой в Киев должны были пройти вполне гладко, так как я был отличником, специальность была очень популярной, и папа организовал мне письмо-запрос с его завода в Киеве. Но в последний момент вышла какая-то бюрократическая нестыковка между министерствами, и тогда мой научный руководитель сумел устроить мне аналогичный запрос с другого киевского предприятия, прямо соответствующего профилю института (это был большой военный завод). С письмом я приехал в Киев и пошел устраиваться по месту распределения; к счастью, я уже хорошо помнил, как когда-то искала работу моя мама, и был готов к "сюрпризам".
Мой завод находился безумно далеко от родительского дома, нужно было добираться часа два четырьмя видами транспорта. Приехав туда в первый раз, я уже пожалел о своем назначении. В отделе кадров меня встретили очень недоуменно и сердито: "Вы нам не нужны, и мы Вас не вызывали!". "Но как же, вот тут черным по белому написано, что Ваше министерство меня направило и я обязан у Вас отработать. Кроме того, на улице прямо у входа написано большими буквами, что Вам нужны инженеры по электронике и компьютерам, а это моя специальность, и у меня "красный диплом". Но кадровики отказали мне, сказали, что мое распределение - это ошибка, и они сами разберутся со своим министерством, а я должен подождать, пока мне оформят новые документы. Все было совершенно ясно, но я решил играть роль наивного дурачка до конца - ну, почему же все-таки они именно меня не берут, когда им нужны такие специалисты? Ответ был прост и незатейлив: "Но Вы же отличник и, стало быть, умный человек - Вы должны нас понять. Да, специалисты нам нужны, но мы выпускаем серьезную продукцию, и лично Вы нам не подходите! Почему? Но Вы же умный человек и должны понимать ...". И так до бесконечности, пока не
надоест спрашивать. Вежливые ребята, ведь не скажут прямо: "жидов-с не берем!"
История эта затянулась на долгие месяцы, и только через полгода, после почти
бесконечных звонков и наездов туда, мне, наконец, вручили письмо из министерства, где сообщалось, что мое распределение аннулировано и я имею право "свободного трудоустройства" - и оказывается, это удивительное гуманное решение было принято по "моей просьбе" и "учитывая мое состояние здоровья". Поистине нет предела лицемерию советской системы!
В принципе, такой поворот меня вполне устраивал, не нужно было тратить по четыре часа
в день на поездки на работу, где меня так не хотели и где не было никаких перспектив, кроме допуска к секретным документам и невозможности потом уехать за границу. Хотя в тот момент я никуда ехать еще не собирался, возможность избежать контактов с "первым отделом" дорогого стоила. Но устроиться мне самому "с улицы" инженером было практически невозможно, и начались поиски работы через всех друзей и знакомых. Естественно, я не привередничал и был готов на любую работу более или менее по специальности, зарплата и условия вообще не имели значения.
К тому времени кто-то из наших соседей уже донес в милицию, что я не работаю, и к нам зачастил молоденький милиционер по поводу моего тунеядства. В очередной раз после его назойливых вопросов "почему это Ваш сын не устраивается на работу?" мой папа разозлился: "Если ты говоришь, что так легко устроиться на работу, вот и возьми парня, пойди с ним на любой завод и устрой его - мы тебе только спасибо скажем. Но ты не сможешь, потому что евреев никуда не берут!" "Не може буты" - сказал милиционер, но искать мне работу не стал и прекратил к нам ходить.
В конце концов после нескольких месяцев поисков (и это - в огромном городе, столице республики, где тысячи предприятий и организаций нуждались в инженерах) меня взял к себе зять папиного близкого друга, причем, я попал в одну из самых еврейских конструкторских организаций, где, кажется, только уборщицы, директор и главный инженер не были евреями. Работа была довольно интересная, без всякой "военки" и режима секретности, и, соответственно, с очень низкими зарплатами и без премий, зато с длительными командировками в довольно глухие места. В Киеве
было несколько таких "еврейских заповедников", в двух подобных работали моя мама и жена Инна. По-видимому, ЦК понимал, что поскольку есть евреи и они как-то получают высшее образование, значит, всё же где-то они должны работать ...
Распределение жены достойно отдельного рассказа. Она училась на соседнем со мной факультете и получила довольно загадочную специальность "инженер-системотехник" (т.е специалист по АСУ - автоматизированным системам управления, тогда особенно модное направление и панацея от всех бед социализма, из них потом чаще всего получались программисты). Мы познакомились еще на приемных экзаменах и дружили, но тогда еще никаких планов на будущее не строили. Знакомств в техническом мире ее семья не имела, поэтому было очевидно, что ее загонят по распределению в какую-нибудь глухомань. Однако действительность превзошла все наши ожидания. Когда Инна вошла в зал, где сидели представители министерств, и когда декан факультета предложил найти достойное место для одной из лучших студенток по фамилии Горенштейн, установилась долгая тишина. "А может быть, в Сарапул?" - спросил кто-то, и пока Инна судорожно соображала, а где вообще находится этот Сарапул, другой голос строго ответил: "Ну что Вы, это же военное предприятие, мы никак не можем".
Несмотря на призывы декана, ей вообще ничего так и не предложили, и она вышла с заседания комиссии в слезах и без направления. Насколько я помню, других евреев с наших факультетов все же как-то распределили, наверняка не без "домашних" заготовок и предварительных договоренностей.
Эта история возмутила одного из замдеканов, немолодого поляка, который пострадал от советской власти во время войны и симпатизировал евреям. Он пообещал помочь и устроить ее в Ленинграде или его окрестностях. Это было просто сказочное предложение, но прошло месяца полтора, как он вызвал Инну и смущенно сказал, что он, конечно, знал, что есть сильный антисемитизм, но никак не думал, что до такой степени! "Понимаешь, - сказал он, - я проработал в промышленности и науке десятки лет, у меня довольно большие связи с разными начальниками, я
обзвонил массу людей, и ни один - ни один! - не согласился тебя взять. Вначале как бы даже соглашаются, но, услышав фамилию, сразу же категорически отказывают".
В конце концов Инна тоже получила "свободный диплом" и ее смогла устроить к себе родная тетя, которая работала в Киеве инженером в проектном институте. Благодаря этому стечению обстоятельств наша дружба возобновилась, и через год мы поженились.


ИМЕНА, ФАМИЛИИ И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ


Типичным результатом антисемитизма стали изменения и конформизм в именах. На словах советская власть поддерживала все исконно народно-национальное, и трудно представить, чтобы, скажем, латыши, татары, армяне, чуваши или грузины совсем перестали называть своих детей национальными именами. Другое дело, что в условиях всеобщей русификации такие имена нередко заменялись русскими или переделывались под русское звучание. Евреи, как всегда, бежали "впереди паровоза" и всего за два поколения полностью и окончательно освободились от своих национальных имен - как по собственной инициативе, так и под сильным давлением среды.
Поэтому евреи поколения моего дедушки (т.е рожденные до революции) практически всегда носили настоящие еврейские имена, их дети уже очень часто получали (или позже меняли) еврейские имена на русские, и, наконец, мое поколение почти поголовно названо русскими именами. При этом те, у кого были подлинно еврейские имена и отчества, меняли их на
относительно похожие, но русские - так, мой дедушка из Моисея Лейбовича стал Михаилом Львовичем, а папа - соответственно - Михайловичем вместо Моисеевича. Другой дедушка - Рувимом Ильичем (вместо Эльевича), дедушку жены звали Колей или Николаем Семеновичем вместо Куны Шмулевича, а моего тестя - тоже Миколой Семеновичем вместо Моисея Соломоновича. Происходила и русификация фамилий - моя бабушка из рода Каган стала Кагановой. Например, меня хотели назвать в честь незадолго до этого умершего деда Рувима
("Рувим" - идишское звучание древнееврейского имени "Реувен", родоначальника одного из 12 колен Израилевых). Но когда родители назвали такое имя в районном загсе, им ответили, что в официальном списке имен (советских "святцах") такого имени нет, но если Вам так хочется на букву "Р", то есть красивые русские имена - Роман, Ростислав, Руслан и т.д. Возможно, что если бы родители заупрямились, то и смогли бы настоять на Рувиме, но, может быть, и нет. И насколько я знаю, родственники советовали им не выпендриваться: "Только недавно закончилось дело врачей, евреев и так не любят, а тут еще испортите ребенку жизнь" - в общем, хорошо можно себе представить, что им тогда советовали.
С первого взгляда - что в этом плохого? Действительно, русскому человеку очень трудно произносить имена и отчества этих совершенно непонятных ему Залманов Давидовичей, Моисеев Лейбовичей и Кун Шмулевичей, трудно и чуждо. Как понятно и стремление самих евреев не выделяться, стать "такими, как все народы". Но как раз другие народы гораздо сильнее сопротивлялись наступлению на свои национальные ценности - вряд ли грузин по имени Ираклий допустил, если бы его переименовали в Юрия! А, во-вторых, с водой был выплеснут и ребенок - вместе с библейскими именами советские евреи потеряли чувство своего еврейства, они начали стесняться и избегать его. Имя - великая сила, оно влияет на самоощущение и самоуважение, оно в немалой степени определяет характер и судьбу. И поэтому недавно, вернув себе имя Реувен, я вдруг почувствовал себя свободнее!
Весьма многие евреи старались поменять себе национальность (особенно, в неразберихе во время и после войны) или уж, по крайней мере, записать детей неевреями, особенно при смешанных браках. Не берусь никого судить, но нередко это получалось глупо, неуклюже, а иногда просто неприлично и смешно. Неуклюже - когда мамин начальник с типично еврейской родней и фамилией Несин был записан украинцем и всем рассказывал, что "Несин" означает "Не-сын" такого-то. Но окружающие-то прекрасно знали, что он еврей, а не украинец. А смешно, когда славный паренек с совершенно еврейской внешностью и фамилией Иерусалимчик был записан русским. И я точно знаю, что эта маскировка очень не нравилось коренному славянскому населению: никто не любит приспособленцев.
Автоматически написал "коренному", а сам подумал - а кто это? Вот недавно узнал, что бывшее еврейское гетто в Праге существовало на месте старинного еврейского поселения, которое уже в 8-9 веке имело синагоги и миквы, а чехи как народность тогда еще не сложились. То есть получается парадокс - евреи жили на территории Чехии до появления ... чехов! Чешские историки это знают, но аккуратно стараются не замечать - а вдруг мы потребуем присоединить Чехию
к Израилю? И недаром Сталин приказал уничтожать все исторические памятники хазарского периода, а то неудобно получается - население Поволжья молилось еврейскому Б-гу и читало на иврите в ту эпоху, как древнерусский народ только-только образовывался и еще поклонялся языческим божкам!).
Замечательный парадокс заключается в том, что хотя уже в третьем поколении советских евреев не осталось ни еврейских имен, ни еврейских знаний, ни кип на головах, но, слава Б-гу, в четвертом поколении, которое должно было стать совершенно нееврейским, мы - снова религиозные евреи с религиозными детьми! И как, наверное, радуются этому на том свете мой дед Рувим и прадед Эле-Янкель!
И хотя таких, как моя семья и мои друзья, относительно немного в почти миллионном море репатриантов из СССР, именно в этой узкой прослойке уже сегодня формируется новая русскоязычная элита Израиля. Другие, возможно, лучше устроятся в жизни и будут больше зарабатывать, чаще мотаться по миру, изысканней одеваться и есть, но - не сомневаюсь - наша жизнь будет духовнее, глубже и интереснее.
Не хочется впадать в пафос, но когда иногда меня спрашивают знакомые, зачем нам нужны все эти старомодные предрассудки и ограничения, которые делают еврейскую жизнь такой ужасно неудобной - и этого нельзя, и другого, и третьего нельзя! - я отвечаю им и самому себе так - несколько тысяч лет все мои предки жили только так и не хотели иначе, потом эта цепочка была принудительно прервана на 2-3 поколения, у которых почти не было выбора и возможностей сохранить еврейство, - но я - зная это и имея сегодня возможность выбора - как могу я
сознательно разорвать эту цепочку насовсем? Какое я имею право фактически решиться отрезать свою маленькую веточку от древнейшего народа? И для меня почему-то очень важно, что скажут обо мне и моей семье эти давно уже умершие предки; странно, правда?


ОБЫКНОВЕННЫЙ БЫТОВОЙ АНТИСЕМИТИЗМ

Вообще антисемитизм и в Киеве и в Ленинграде как бы незримо витал в воздухе и
не замечали его только те, кто этого сам не хотел или ни к чему не стремился. Наверное, устроиться на завод рабочим мог и еврей без всякой протекции, но отнюдь не инженером. Это не значило, что евреи не работали во всех возможных местах, один Б-г знает, как они туда попадали. И работали они, как правило, очень хорошо, а ведь кому-то надо было и работать.
В быту антисемитизм проявлялся не очень часто, но зато ярко. Например, едет моя
мама в Киеве с работы в трамвае, подваливает к ней вдрызг пьяный мужик и орет: "А ну, убирайся, старая жидовка, уступи место украинскому народу!". И, конечно, ни один пассажир не вмешался, пришлось маме уйти. Или когда Инна незадолго перед рождением второго ребенка стояла в очереди в овощном ларьке, а продавщица ей демонстративно подала совершенно гнилую капусту, Инна попросила заменить, а та ей: "А таким, как ты, я бы вообще ничего не давала, скажи спасибо и за это!". И вся очередь одобрительно гогочет - дескать, правильно сказала, так жидовке и надо.
Это ведь только в книжках пишут про чуткое и уважительное отношение к беременным женщинам... В таких случаях не повоюешь, надо или бить морду всей стране, или уезжать.
Иногда можно было много лет общаться с человеком и всё шло хорошо, но потом всё же его антисемитизм вдруг неожиданно проявлялся. Так, в школе, где меня поначалу сильно били, евреев почти не было, и я подружился с одним украинским парнем. Родители его тоже были инженерами, мы оба увлекались всякими моделями и электроникой, нам было интересно общаться, и я часто и подолгу бывал у него дома. И вдруг при каком-то споре, перешедшем в ссору, когда у него закончились все нормальные аргументы, он вдруг крикнул что-то насчет моей "жидовской морды". Помню, я был совершенно потрясен этим - столько лет дружили и, стало быть, всегда он воспринимал меня не как равного, а как нечто низкосортное и неполноценное!
Конечно, я перестал с ним общаться, позже он приходил мириться, но такие глубокие обиды никогда не прощаются и не забываются. Антисемитские высказывания, как и любая форма расизма, задевает в людях какие-то очень глубокие и особо важные "струны"; можно простить человеку почти любое ругательство и оскорбление, но только не это, здесь что-то глубоко "биологическое". И все, что угодно, при желании можно изменить в себе, но только не национальность, это уже от Б-га.
По-видимому, это главная причина того, почему даже вполне ассимилированные евреи
стараются держаться друг друга и обзаводятся, в основном, еврейскими друзьями и приятелями - мы чаще всего не можем выбирать себе сотрудников или соседей, но хотя бы в своем близком кругу интуитивно стараемся избегать людей, которые могут нас так глубоко оскорбить и обидеть, как антисемиты.
Меня всегда удивляло, что для антисемитизма совсем не нужно сталкиваться с евреями и как-то страдать от них. Множество примеров тому я получил, когда мы поселились в кооперативной квартире в совершенно новом микрорайоне. Большинство квартир в доме принадлежало какому-то заводу на окраине города, и на предприятие набирали неквалифицированных рабочих целыми селами. Казалось, все наши соседи - родственники друг друга, все ходили друг к другу в гости и
носили самогон в трехлитровых банках. Я почти уверен, что в своих селах в Киевской области им никогда не приходилось сталкиваться с евреями, однако распознавали нас они совершенно безошибочно. Большинство соседей для меня были на одно лицо, но нас, единственных евреев в микрорайоне, по-видимому, знали все.
Когда нас навестила институтская подруга жены, девушка с совершенно яркой и типичной еврейской внешностью, уже возле лифта ей сказали: "Вам на седьмой этаж, направо". Та изумилась: "А откуда Вы знаете, куда я иду?" "А шо ж тут знать, других ваших тут немае", - ответили ей.
По понятным причинам, мы держались обособленно, с соседями общались немного. Нас
удивляло, что некоторые из них заводили долгие разговоры и явно хотели попасть в нашу скромную двухкомнатную квартиру. В отличие от соседей, где вскоре начали выстраиваться мебельные "стенки" и комнаты были завешаны коврами, у нас было очень бедно и голо (на две зарплаты в 120 рублей и при необходимости платить взносы за кооператив особо не разгуляешься), а из мебели преобладали книжные полки, и ковёр был только один - подарок нам на свадьбу. А много позже от подвыпившего соседа мы узнали, зачем они так рвались в нашу квартиру - оказывается, среди этой деревенской публики прошел слух, что у жидов очень
шикарная обстановка, а свое богатство они прячут в золотых кирпичах в стене под коврами (очевидный перепев "золотых гирь" а-ля Паниковский?). Поэтому умные соседи так "ели" глазами наши обои и вслух удивлялись отсутствию ковров!
Однажды я наглядно познакомился с "детским" антисемитизмом. Возле дома играли мальчишки лет семи, один из них забрал у другого игрушку и обиженный кричал ему:
- Васька жид! Васька жид!
Я присел перед ним и осторожно спросил:
- А что, Васька и взаправду жид?
- Не, дяденька, - ответил он, - он наш, он не жид, но жидится и дерется!
- А кто такие, эти жиды? Ты их боишься?
- А кто ж их не боится? Мамка с татком говорили, что то - самые поганые люди на свете.
- А ты их когда-нибудь видел?
- Не, не видел. А мамка с татком видели.
- А меня ты боишься? (он смотрит очень подозрительно) .А ведь я тоже жид.
На этом мой эксперимент закончился - он вскочил и убежал, надо полагать, что страх перед жидами уже крепко сидел в нем.
Иногда удивляешься, что эти необразованные и много пьющие соседи знали наше будущее гораздо лучше нас самих. Так, однажды в 86-м году я случайно услышал, как наша малосимпатичная соседка Нина разговаривает с моим четырехлетним сыном:
- А как тебя зовут, хлопчик?
- Женя (он тогда заметно заикался и картавил)
- А, может, не Женя, а Беня?
- Нет, тетя, меня зовут Женя.
- Не, наверное, все-таки Беня! Ты - Беня.
И ведь как в воду глядела! В Израиле имя Женя труднопроизносимо и "не пошло", в школе сына вскоре переименовали в Бени, и теперь это стало его настоящим именем.
Нужно сказать, что, несмотря на все барьеры, несколько раз соседи помогали и выручали нас. Мы тоже никогда не отказывали людям в помощи и, наверное, они как-то это ценили. Та же соседка, женщина совершенно простая и необразованная, видимо, интуитивно поняла, что мы не подходим под стереотип "богатеньких жидков с загребущими ручками" и пару раз приятно удивила нас человечным отношением.
Кажется, соседи даже искренне жалели, что мы уезжаем.


ПЕРЕСТРОЙКА И РЕШЕНИЕ УЕХАТЬ

Кажется, я любил родной Киев и еще больше - Ленинград, где мы учились в институте, но лояльность власти странным образом сочеталась с ощущением отторженности и "чужеродности" окружающему меня народу и стране. С молодости у меня было смутное предчувствие, что когда-нибудь мы уедем на Запад, хотя долгое время я ничего активного для этого не делал, языки не учил и не пытался ускорить события.
В 1986 году, буквально сразу после Чернобыля, мы переселились в новую двухкомнатную кооперативную квартиру, которую удалось получить, так как Инна считалась "иногородней" и имела права, которых не могло быть у меня, коренного киевлянина. Это было почти чудом, мы были молоды и самостоятельны, и назло всем недругам жизнь была прекрасна. Поэтому когда началось брожение еврейских умов "ехать-не ехать", мы поначалу не спешили. Я даже соорудил себе некую теорию, что уезжают, в основном, те, у кого нет чего-то очень важного - квартиры, работы, семьи (и в какой-то степени это было действительно так), но у нас всё это есть!
Это была глупая и трусливая теория, так как самого главного - равноправного человеческого отношения к себе - для нас в этой стране не было и не могло быть. Вскоре вокруг стал образовываться вакуум - так много друзей и знакомых пришли в движение. Даже те, кто никуда не собирались, стали задаваться вопросом - если вся наша среда уедет, с кем мы останемся?
Дополнительным стимулом для нас стала Чернобыльская авария. По сути, Чернобыль
представлял собой то, что сегодня называют "грязной бомбой". Будучи немного знакомыми с дозиметрией и понимая серьезную опасность происходящего, не веря ни одному слову официальных властей, мы вскоре построили себе радиолюбительский дозиметр, следили за ситуацией и даже старались контролировать подозрительные продукты питания (что в домашних условиях весьма сложно). До аварии мы очень любили бывать на природе и часто ездили в лес, но теперь достаточно было посмотреть, как ведет себя стрелка дозиметра при приближении к любой зелени, чтобы отбить последнюю любовь к киевской природе. Появилась даже идея переехать в
Прибалтику, поближе к нашим любимым родственникам, и я усиленно пытался поменять наши две квартиры на Ригу, Таллин или Вильнюс, но к тому времени Киев уже настолько низко котировался, что из этого обмена так ничего и не вышло.
В конце 80-х в воздухе так явно запахло либерализмом и незнакомой дотоле свободой, что я позволил себе поддаться этой иллюзии; помню, как до глубокой ночи зачитывался разоблачительными статьями в "Огоньке" и очень зауважал ее главреда Виталия Коротича (к тому же, он достойно вел себя после Чернобыльской аварии и был весьма популярен в народе). Приближались очередные выборы каких-то народных депутатов, наш Подольский район традиционно выдвигал кандидатуру первого секретаря райкома партии, обычного жлоба и антисемита. В меня как будто бес вселился, я походил по разным отделам нашего КБ, втихаря поговорил со знакомыми людьми и на общем собрании нашего не очень большого "трудового коллектива" предложил кандидатуру Коротича. К полному изумлению начальства, за Коротича
проголосовало большинство, и что еще неожиданнее - представителем коллектива на
районную конференцию избрали меня, а не парторга, как это было всегда.
На этой конференции я получил замечательный урок. Собралось несколько сот крепких и пузатых украинских "дядьков", все парторги или директора предприятий района, все друг с другом знакомы, друг другу зятья и кумовья - и один я, худой беспартийный еврей, рядовой инженер, "никто, ничто и звать никак". Конечно, о моем кандидате даже не упомянули и единогласно выбрали депутатом того самого "первого". Вернувшись домой, я сказал жене, что никакой надежды на серьезные
изменения в этой стране нет, из перестройки ничего не выйдет и нам действительно нужно уезжать. Правда, куда ехать, было не вполне очевидно, большинство наших знакомых и друзей собирались в Америку, но пока мы раздумывали, Америка "закрылась", и так мы стали "сионистами поневоле". Мы заказали "вызов" в нескольких местах и передали наши данные в Израиль с уезжавшими друзьями. Несколько месяцев реакции не было, и я начал волноваться -
почему нас никто не вызывает? Интересный психологический эффект - то никуда ехать не собирался и вызова не просил, то вдруг приспичило - и подавай вызов немедленно! В результате мы явно пожадничали и вместе с родителями получили 4-5 вызовов подряд. Мы подали в ОВИР первый же вызов от имени некой Тамары Виноград. Я так и не узнал - реальное ли это лицо (и знала ли она она о нас) или Сохнут пользовался вымышленными именами и адресами?


ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ЕВРЕЙСТВОМ

Как я уже говорил, тогда мы были очень далеки от настоящего еврейства и даже толком не знали, что нам можно и что нельзя есть, когда и какие праздники отмечаются. И я никогда прежде не бывал в синагоге. Правда, на новый еврейский год и на Песах мама готовила несколько традиционных блюд, которым ее научила бабушка, но все это праздновалось скромно и почти незаметно. В Киеве еврейская жизнь подавлялась в самом зародыше и, несмотря на многочисленное еврейское население, общины как таковой не было, в отличие от Москвы, Питера и Прибалтики.
В октябре 1967 года в Риге на свадьбе моего двоюродного брата Лени Блата мой папа
познакомился с неким фотографом-сионистом, который целый вечер папу "охмурял". Оттуда папа привез небольшую странную фотографию - какие-то парни с ружьями танцуют странный танец возле какой-то стены. Что бы всё это значило? Смысл снимка стал понятен нам только в Израиле - это менее известный вариант знаменитого фото десантников у Западной стены после освобождения Старого города в Шестидневную войну. Но тогда мы о Стене даже и не слыхали и поэтому ничего не поняли.
Ближе к отъезду нас наставил на путь истинный мой институтский друг Игорь (ныне Исраэль) Спектор. Его семья жила в Одессе, и для Спекторов вопросы "ехать или не ехать?" и "куда ехать?" вообще не вызывали сомнения. Как человек талантливый и увлекающийся, Исраэль не просто сам готовился к отъезду, но и создал у себя дома что-то вроде еврейской библиотеки. Освоив начальный иврит, стал сам его преподавать. Узнав обо всем этом, я взял отпуск и на неделю поехал в Одессу. Кроме подборки словариков и учебников начального иврита, из Одессы я привез
новые замечательные впечатления. Меня повели на встречу субботы в какую-то семью, там собралась очень симпатичная еврейская молодежь, обстановка была праздничная и душевная. Все это мне очень и очень понравилось, хотя по-прежнему мы имели об Израиле лишь самое смутное представление. Мое дремучее невежество в еврейских делах иногда причиняло обиды. Так, однажды мне дали координаты какого-то еврейского активиста, и я позвонил ему в пятницу
вечером. Я смутно понимал, что в субботу нельзя работать, но не догадывался, что Шаббат начинается в пятницу вечером и что в Шаббат нельзя заниматься делами и говорить по телефону. Поэтому я был совершенно ошарашен, когда "активист" грубо накричал на меня и бросил трубку. Конечно, по сути, он был прав, но вместо хамства он должен был просто объяснить мне мою ошибку и предложить позвонить в другой день. Я очень обиделся и больше к нему не обращался. Такие "активисты" могли только оттолкнуть от иудаизма.
Перед отъездом Спекторы приехали в Киев попрощаться и оставили нам еврейскую детскую литературу и брошюрки о еврейских праздниках. Помню, как я соорудил из деревянных планок Хануккию с отверстиями под 9 свечей и как мы ее торжественно зажигали в своей новой квартире. Вскоре я нашел преподавателя иврита, который на дому учил по уже знакомому учебнику "Иврит хая", но, конечно, на занятиях мы говорили не только о грамматике иврита, но об Израиле и о нашей будущей жизни там.
К сожалению, я потерял связь со своим первым преподавателем по имени Женя, это был очень славный и проеврейски настроенный молодой человек. И еще мы стали регулярно слушать русские передачи "Голоса Израиля" - в первую очередь, новости, но особенно нас трогали всегда немного печальные исторические рассказы Филиппа Кана из серии "Не позабыть рассказать".
Позже моя Инна тоже пошла учить иврит, к тому времени запреты на преподавание языка были сняты и открывались почти легальные учебные курсы. Помню, мы несколько раз возили старшего сына (ему было около 8 лет) на занятия по воскресеньям на улицу Ветрова, вблизи университетского Ботанического сада. Там, на частной квартире, дети изучали алфавит и основы иврита в хорошей и очень доброй обстановке; эти занятия шутя назывались "воскресной школой". В конечном счете, к приезду в Израиль наши познания в иврите оставляли желать много лучшего, однако кое-что мы все-таки могли сказать и понять. Помню, как после прилета и оформления документов в аэропорту им. Бен-Гуриона мы, совершенно обалдевшие от запаха пальм и каких-то неведомых цветов, сели в такси и поехали к нашим друзьям Спекторам в Кирьят-Шмуэль; Инна спросила у водителя, как называется шоссе, по которому мы едем, и он торжественно сказал: "Дерех ха-Мелех" (т.е. "Царская дорога" - все наши цари, начиная с Давида и Соломона, ездили по ней из Иерусалима на средиземноморское побережье). С этого и начался наш Израиль.


ОТЪЕЗД И ТАМОЖНЯ

Сама процедура отъезда оставила в нашей семье самые отвратительные воспоминания.
Возможно, именно нашей семье так не повезло, от других людей я не слышал подобных историй, но с нами было именно так, и я никогда не смогу этого забыть и простить. Мне пришлось несколько раз отправлять багаж - сначала свой и родительский из Киева, затем - тещи и ее родителей из Львова. В Киеве меня проинструктировали - кому и сколько денег нужно давать (и суммы этих взяток были какие-то фантастические, многократно превышающие наши зарплаты); кажется, я это выполнил, но потом началось что-то непонятное. После оформления всех бумаг и официальной
оплаты пересылки багажа нас с папой попросили зайти в кабинет среднего ранга таможенного начальника. Тот сообщил нам, что им стало известно о том, что мы пытались провезти незаконные предметы и дать взятку его сотрудникам. Так как мы очень тщательно отбирали вещи для багажа и четко следовали их бандитским ограничениям (например, запрещалось вывозить книги, изданные до 1948 года, и на многие предметы "искусства", включая самые простые акварели и эстампы нужно было проходить "комиссию" и платить изрядные деньги в министерстве культуры), то мы однозначно отказались от всех предъявленных обвинений. Интересно, что таможенник поначалу накричал на нас и пригрозил немедленным арестом и тюрьмой, но после нашего отказа признаваться как-то скис и вдруг неожиданно отпустил нас, заставив папу подписать заявление, что ничего незаконного в нашем багаже нет.
Я очень боялся, что папе может стать плохо с сердцем, поэтому мы были счастливы оттуда убраться. Я до сих пор не знаю, что это было - то ли они выполняли план по ловле нарушителей (по иронии судьбы в эти дни была опубликована цековская статья о злоупотреблениях в таможенной системе и мы попались под "горячую руку"), то ли они хотели получить еще больше денег, то ли нас с кем-то перепутали. В любом случае я был приятно отмщен, когда через несколько недель в вагоне метро вдруг увидел "своего" таможенника в форме вдрызг пьяным (а еще говорят, что в метро пьяных не пускают!) и сползающим на пол с сиденья, а народ брезгливо
обходил его. И эта мразь грозилась упечь в тюрьму моего папу!
Отправка багажа из Львова прошла успешно: наученный горьким опытом, я платил им по первому требованию, но тут я и наглядно увидел, как они мстят в случае конфликта с отправителем багажа. На моих глазах электропогрузчик разогнался и буквально протаранил своими вилами какой-то ящик (как выяснилось - с дорогим импортным пианино), после чего они издевательски заявили еврею - хозяину багажа, что это случилось совершенно случайно и они ничем помочь не могут. Пианино, конечно, было полностью уничтожено. Еврей был в истерике и позже признался нам,
что на каком-то этапе отказался заплатить кому-то из рабочих.
Оформление наших документов в ОВИРе заняло почти 10 месяцев. Уже подзабылись детали, но помню, что мы с папой несколько раз ездили в ОВИР за какой-то последней справкой, стояли в огромных многочасовых очередях, и никак этой справки нам не давали, причем ситуация становилась уже критической. В последний раз мой обычно спокойный и выдержанный папа переругался с наглой канцелярской девицей, я очень испугался за него, но папины крики как-то подействовали и справку нам выдали.
... Из Киева мы уезжали теплым первомайским утром. Прямо на вокзале к тележкам с нашим багажом подошел какой-то пенсионер и, узнав, что мы уезжаем в Израиль, устроил нам неожиданную "прощальную истерику". Он обвинял евреев в бедах и страданиях украинского народа, в продаже ее богатств и всем остальном. Он громко орал, мешал прощаться с друзьями и близкими и совершенно испортил наш последний час в Киеве.
Но настоящее прощание с советской властью было впереди, когда заполночь мы приехали на ж/д таможню в Бресте. Вдруг в вагон вломились пограничники с автоматами и стали выгонять пассажиров на досмотр. Эта простая рутинная процедура была выполнена так страшно и жестко, что до сих пор стоит у меня перед глазами. Тем более, что последние дни перед отъездом мы почти не спали и валились от усталости с ног. Ночь, поезд на дальней платформе незнакомой станции, подвыпившие автоматчики и овчарки, крики "давай быстрей, быстрей!", все требуют водку и деньги, грузчики буквально вырывают из рук твои вещи и гонят куда-то далеко. Это напоминало старые фильмы про войну. К счастью, нас провожал до Варшавы очень близкий нам человек - мой двоюродный брат Шура (второй брат Леня с сыном также приехал повидаться в Варшаву из Берлина) и нам разрешили оставить спящих детей с ним в вагоне. От воплей пограничников дети проснулись и стали плакать и дрожать, так что Шура сам разволновался и долго не мог их успокоить.
А нас пригнали на таможню, и совершенно пьяные таможенники стали просвечивать наши вещи и рыться в них. Получив последнюю порцию денег и водки, они немного поутихли, но задавали нам провокационные вопросы, явно нарываясь на скандал; казалось, они просто хотели отомстить нам за то, что мы уезжаем, а они остаются со своей дерьмовой властью. Помню, что вернувшись в вагон и осознав, что мы уже в Польше, в почти истерическом состоянии я пообещал себе, что НИКОГДА больше нашей ноги не будет на этой для нас безнадежно проклятой земле.


Окончание - в следующем номере "МЗ"

Вернуться на главную страницу


Любимая женщина Маяковского

Захар ГЕЛЬМАН, Реховот

Она никогда не верила в совершенно очевидное - в то, что женщины тоже стареют. Она не могла представить себе очаровательную женщину в возрасте, когда ее в глаза или за глаза назовут старухой. "Время боится пирамид и отступает перед женским обаянием". Вероятно, так она могла бы перефразировать известную сентенцию, ибо была уверена, что, если красота когда-нибудь спасет мир, то обаяние уже спасает. От старости. Причем, женщин, конечно же, более, чем мужчин.
Дожить до глубокой старости - счастье или несчастье? Опять же - для нее так вопрос не стоял никогда. Скорее, она могла бы спросить иначе: "Способна ли женщина, о которой в данный момент идет речь, увлекать и быть увлеченной мужчиной? Настоящим мужчиной! Умным, сильным и не жадным?" Если ответ будет положительным, то возраст не имеет значения. И сама эта женщина в возрасте восьмидесяти шести лет была не на шутку увлечена мужчиной - умным, искренним и добрым. Весьма известным. Конечно же, талантливым! Намного моложе ее! Лет на двадцать! Когда же она почувствовала, что до того не изменявшие ей женские чары ослабли, что ее избранник готов предложить ей только дружбу, что родные и друзья только жалеют ее, - она добровольно ушла из жизни. Это была главная причина самоубийства. Звали эту женщину Лиля Юрьевна Брик. Или просто Лиля. В историю она вошла как " любимая женщина Маяковского".

I

Природа одарила Лилю Юрьевну величайшим даром - всегда и во всем быть женщиной. Даже на том отрезке времени, который зовется глубокой старостью, у нее были не просто поклонники, а обожатели. Ей не довелось растить детей, но у нее были мужья, любовники и любимые.
Владимир Владимирович Маяковский занимал в ее жизни особое место. Но было бы преувеличением и даже неправдой утверждать, что любовь великого поэта к ней с ее стороны была столь же взаимной.
…Когда она узнала о самоубийстве Маяковского, то искренне огорчилась. Несомненно, это был удар. Но потрясения не было. Возникло ощущение вынужденного перерыва в письмах, звонках, встречах.

"Вы и писем не допускаете
близко,
Закатился головки диск.
Это, Киска, не переписка,
а всего лишь переписк!"

Маяковский много раз повторял, что он засыпает и спит с ее "кошачьим именем" на устах. Иногда "кошечка"- особенно в начале писем - превращалась в "Солнышко Самое Светлое". Он же всегда оставался "Щенком" или "Сченком". Для Лили автографом Маяковского долгие годы была собака, вылизывающая следы его любимой. Засыпавший с ее "кошачьим именем" заснул вечным сном. Вот и все!
Зато не было границ удивлению. Зачем он так поступил? Почти за полвека до своего добровольного ухода из жизни Лиле Юрьевне не дано было прочувствовать или хотя бы осмыслить трагедию личности, теряющей опору в повседневной жизни… После похорон Маяковского ближайшие друзья собрались у Бриков - Лиля Юрьевна продолжала проживать в одной квартире со своим бывшим мужем Осипом Максимовичем Бриком, который до конца жизни оставался ей вернейшим другом.
Ближайшие друзья помянули покойного, попили чаю, пошутили, посмеялись - конечно же, совсем немного, - поговорили о разных разностях и разошлись. Жизнь, понятно, брала свое, но - повторюсь - ощущение трагизма происшедшего не довлело над поминавшими.
Актриса Татьяна Лещенко-Сухомлина, многолетний друг Лили Юрьевны (перерыв в дружеских контактах пришелся на годы "отсидки" актрисы в сталинских лагерях), вспоминает такую фразу, которую она услышала от Лили после самоубийства Маяковского: "Если б это случилось с Осей, я бы не перенесла, не стала бы жить…". Но она перенесла и смерть Осипа Брика, последовавшую в 1945 году.
И это не покажется странным, если более пристально всмотреться в жизненные вехи Лили Юрьевны Брик, урожденной Каган.

II

Она родилась в Москве 30 октября (11 ноября) 1891 года. Ее отец, Урий Александрович Каган, родом из Литвы, юрист. Занимался всем понемногу, но в основном так называемым "еврейским вопросом". В те времена на бытовом уровне "еврейский вопрос" почти целиком укладывался в право жительства евреев вне черты оседлости. Урий Александрович занимал официальную должность юрисконсульта австрийского посольства и с высоты своего поприща пытался содействовать евреям получить право проживать в Москве.

"Отношение к еврейству у меня было больное с самого начала", - напишет Лиля Юрьевна в 1929 г. еще при жизни Маяковского. Что здесь имелось в виду - понять трудно, ибо "отношения", по существу, и не было. Да и как ему, "отношению", возникнуть, если ее отец бил себя в грудь как убежденный антисионист и сторонник еврейской ассимиляции. Лиля Юрьевна всю жизнь чуралась того еврейского "отношения", о котором всего лишь однажды упомянула. Даже ее первый муж еврей Осип Максимович Брик, мог составить достойную пару не только ей, но и ее отцу, то есть, своему тестю, по идеологическим убеждениям и пристрастиям. Трудно уйти от мысли, что первый еврейский брак Лили Юрьевны был случайным. Конечно, все браки, так или иначе случайны в смысле выбора партнеров, "любимых", - говоря стилем поэта. Но вся последующая жизнь Лили Юрьевны, да, к слову сказать, и Осипа Максимовича, демонстрируют полное отсутствие в их поступках какой-либо еврейской ориентации.
Все последующие (после Осипа Брика) браки и увлечения Лили Юрьевны (за одним лишь исключением - вдовец, бывший член правительства Дальневосточной республики, а затем замнаркома финансов, глава Промбанка Александр Краснощеков) к евреям отношения не имели. Конечно, интимная жизнь женщины, тем более такой выдающейся, какой была Лиля Брик, - дело тонкое, и утверждать здесь что-либо наверняка невозможно. Но известно достоверно, что еврейского воспитания у нее и в помине не было. Эльза, родная сестра Лили Юрьевны, тоже не испытывала тяготения к своему народу. Она вошла в историю французской литературы как Эльза Триоле, по фамилии своего первого мужа. Вторым ее мужем стал известный французский писатель Луи Арагон.
В доме семьи Каган царил культ музыки и поэзии. Мать, Елена Юльевна, урожденная Берман, из рижской еврейской семьи, училась в Московской консерватории. В доме устраивали музыкальные и поэтические вечера. Обиходным языком был русский. Но стихи Елена Юльевна писала по-немецки. С дочерьми тоже нередко переходила на немецкую речь. Поэтому неудивительно, что вторым родным языком для Лили и Эльзы стал немецкий. Французский сестры считали своим первым иностранным языком, но говорили на нем совершенно свободно.
Семья Каган жила в самом центре Москвы, в переулках улицы Маросейка. Сначала - в Спасо-Глинищевском (ныне улица Архипова), а с 1905 г. - в Петроверигском. Тот факт, что какое-то время дом семьи Каган находится рядом с Московской хоральной синагогой в Спасо-Глинищевском переулке, особого влияния на членов семейства не оказывал.
Училась Лиля в прекрасном учебном заведении - частной гимназии Л.В. Валицкой. Когда она стала пятиклассницей, в ее гимназии организовался кружок по изучению политэкономии. Руководителем кружка стал не по возрасту серьезный восьмиклассник соседней мужской гимназии. Его звали Осип Брик.

III

Осип был на три года старше Лили. Его отец, Максим Павлович Брик, купец первой гильдии, владелец крупной фирмы, нередко по торговым делам ездил в Италию. Когда сын подрос, - стал брать с собой и его. Мать Осипа Максимовича - Паулина Юрьевна - слыла знатоком языков, но в зрелом возрасте стала рьяной "герценисткой". По словам Лили Юрьевны, ее свекровь "знала Герцена наизусть".
Семнадцатилетний "учитель" (без кавычек в данном случае нельзя, ибо толком политэкономию Осип Брик так и не выучил) и его тринадцатилетная "ученица" (у такого "учителя" "учениц" без кавычек просто не бывает) приглянулись друг другу. Много позже Лиля Юрьевна так вспоминала об этом: "Ося стал звонить мне по телефону. Я была у них на елке. Ося провожал меня домой и по дороге, на извозчике, вдруг спросил: "А не кажется ли Вам, что между нами - что-то большее, чем дружба?" Мне не казалось, я просто об этом не думала, но мне очень понравилась формулировка, и от неожиданности я ответила: "Да, кажется".
Вот и все. Поначалу продолжения не последовало. Мало ли что кому может показаться! Тем более - под Новый год. Да еще после елки. Показалось, что влюбился! Показалось, что разлюбил! У Осипа Брика именно такая последовательность и сложилась. Летом 1906 г. опять-таки ему показалось, что Лилю он особенно и не любил. С юношеским увлечением немного перепутал. Об этом он не преминул сообщить ей в Германию, в Тюрингию, где Лиля тогда отдыхала с матерью и Эльзой. И в самом деле, мало ли что иногда кажется. Кстати, родителям Осипа Лиля сразу как-то не приглянулась.

Вот Лиле показалось, что она обязательно должна стать математиком. Наперекор всему! Только математиком! В 1908 г. она окончила гимназию с оценкой "5+" по математике. Собралась поступать на Высшие женские курсы. Но для евреек там были проблемы, да немалые. Поэтому в 1909 г. Лиля Юрьевна предпочла поступить в Архитектурный институт. Через два года уехала в Германию, как она потом говорила, "учиться скульптуре".
…Они вновь встретились в день приезда Лили из Германии, в фойе художественного театра. Опять же казалось, что это судьба. Вероятно, так оно и было. 26 февраля (11 марта) 1912 г. состоялась свадьба.
Хупу ставил московский раввин. После свадьбы новобрачные переехали в съемную четырехкомнатную квартиру, о которой позаботились родители невесты. Нельзя сказать, что жизнь у молодых не заладилась. Скорее наоборот. Со стороны брак казался идеальным. Да и сами супруги считали, что нашли друг в друге свою половину. Мятущаяся натура Лили ощущала в Осипе антипода, личность, пытающуюся под все подвести философскую базу. В поиске были оба, но осмыслить найденное мог только Брик.
В.Маяковский и Л.Брик, 1918

Маяковский оказался находкой для обоих. Интеллектуальный брак Бриков приобрел некоторую завершенность. Появился "человек-ребенок", который мог "расти" на их глазах. Появился "живой интерес" их супружества. Эстетически Маяковский интересовал обоих супругов, но философски - только Осипа. Они стали "наседками" Маяковского, и в этом смысле их можно считать родителями. Но роль обоих родителей в большей степени олицетворял Осип Максимович. Лиля Юрьевна не вполне справилась бы с ролью матери-наставницы, если бы…"собственный ребенок" не влюбился в нее по уши…

IV

Спустя годы, а потом и десятилетия многие любители заглянуть в замочную скважину хотя бы ретроспективно напрямую спрашивали Лилю Юрьевну, был ли у них "брак втроем". Ведь они подолгу жили вместе, под одной крышей. На такой прямой вопрос Лиля Юрьевна отвечала всегда одинаково - брака втроем не было и не могло быть. Иногда она добавляла довольно жестко - "никогда не могло быть". Но она же сама настаивала на том, что у них "тогда" была "семья втроем". Свое "тогда" Лиля Юрьевна не уточняла. Когда было это "тогда"? Когда "семья втроем" возникла? Когда она перестала существовать? Ведь отношения с Маяковским у Лили Юрьевны ровными не были никогда.
Конечно, подобного рода вопросы, обращенные лично к Лили Юрьевне через много лет после смерти человека, любимой женщиной которого она была, не столько пикантны, сколько бестактны. И все-таки - и об этом нельзя не помнить - в свете, так сказать, жизненных коллизий этой женщины такие вопросы, если не уместны, то хотя бы правомерны. Ведь в годы, и в самом деле, бурной молодости Лили Брик тогдашняя молодежь, отвергавшая устои и декларировавшая свою приверженность к иногда неожиданной моде, выдвигала лозунги типа: "Долой стыд!" и, как много позже стали признавать, отдельные представители той молодежи пытались даже дефилировать по улицам в костюмах Адама и Евы. О попытках же превратить брачную пару не то в брачную троицу, не то в брачную группу и говорить не приходится: настолько часто эти попытки предпринимались. "А вдруг, - могли рассуждать задававшие пикантно-бестактные вопросы Лиле Юрьевне, - Осип Брик ненавидел ревность, а вместе с ней единобрачие и супружескую верность и причислял всю эту атрибутику к пережиткам капитализма?" Ведь именно Осип Брик до последних дней жизни гордился тем, что он, отбросив стеснительность и другую мыслившуюся ему дребедень, разрабатывал основы нового быта и любви. В принадлежащей его перу повести "Попутчица" он провозглашал: "Мы, коммунисты, - не мещане, и никакие брачные драмы у нас, надеюсь, невозможны".
У "них" получалось так - Осип разрабатывал теорию, Лиля осуществляла эту теорию на практике применительно к "одной отдельно взятой жизни". Говорили, что во имя любви, а точнее говоря, открытия и практического познания законов коммунистической любви, Лиля Юрьевна пошла на хирургическую операцию и не опасалась иметь детей!.. Вот она, большевистская жертвенность экспериментатора!..
…На старости лет, в минуту какой-то особой откровенности Лиля Юрьевна призналась поэту Андрею Вознесенскому: "Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал". "После такого признания, - писал А. Вознесенский, - я полгода не мог приходить к ней в дом. Она казалась мне монстром. Но Маяковский любил такую, с хлыстом. Значит, она святая…"
Нет. Думаю, ошибся Андрей Вознесенский. У Лили Брик не было хлыста. И святой она не была. Она даже не могла быть монстром. С ней произошло то, что и должно было произойти с человеком, живущим мгновением настоящего. Когда человек отбрасывает, словно старые башмаки, все то, что определяло его как личность, как субъект и объект конкретного народа, - у такого человека исчезает нравственная память. Обязательный процесс. Исключений в таких случаях не бывает. Но без памяти невозможно даже настоящее. Поэтому человек без памяти ищет… новую память. Обычно "короткую", не очень обременяющую тело. Или душу. Или то и другое. В зависимости от характера. Кипучий и могучий характер помог Лиле Юрьевне выбор сделать…
Виктор Шкловский писал о Лиле Брик: "Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно". С первых же лет своего замужества Лиля Юрьевна "держала салон", в котором собиралась элита того времени - поэты, художники, музыканты, актеры. Не чурались салона Лили Юрьевны политики, военные, чекисты. Всесильный чекист Яков Агранов, считавшийся другом и Маяковского и Осипа Брика, несколько лет был любовником Лили Юрьевны. Очень любила Лиля Юрьевна своего неофициального мужа Виталия Примакова, с которым сошлась уже после гибели Маяковского. Героя гражданской войны, комкора В.Примакова и чекиста Я.Агранова перемолол Молох сталинских довоенных чисток. И все-таки круг общения Лиля старалась не менять. Хамы в ее кругу не водились. И не то что им туда доступ был загодя заказан, просто хамам без хамства неинтересно…Так что бестактных вопросов "любимой женщине Маяковского" задавали редко.
Лиля Юрьевна Брик на протяжении десятилетий являла собой образец женской одухотворенности. Ее натуре претила любая толика хамства. Художественный вкус, умение слушать, ненаигранная непосредственность - вот качества, выделявшие ее даже среди очень красивых женщин. Конечно, и сама Лиля Юрьевна внешне оставалась привлекательной едва ли не до последних дней жизни.
Между тем, она не обладала глубоким умом и вряд ли была способна на беззаветную любовь "до гробовой доски". Сомнительно, что она была хорошей женой. О ее супружестве почти ничего не известно. Перед самой войной она, опять-таки неофициально, по моде тех лет, вышла замуж за литературоведа, биографа Маяковского, Василия Абгаровича Катаняна, который был на одиннадцать лет моложе ее. Их семейный уклад - тайна за семью печатями, но Лиля Юрьевна всегда ощущала себя свободной от всех обязательств.
Маяковский страшился хамок, ибо на женскую агрессию очень трудно ответить, не замаравшись самому. При численном превосходстве хамок невозможно и полное отсутствие реакции на встречающееся на каждом шагу хамство. Пьедестал интеллигент-
ности всегда хрупок, ибо взращивается это качество десятилетиями. Как минимум! А однажды холодной октябрьской ночью интеллигентность свергли с пьедестала, а сам пьедестал загадили. Кто это сделал? Зачем? Маяковский стал задумываться над этими вопросами едва ли не в конце своей жизни. Он испытал потрясение, когда его, интеллигента, правда, не очень сведущего в пунктуации родного языка, заподозрили в том, что он за определенную мзду (а не искренне и бесплатно) поддерживает новую власть. Однажды на своем выступлении он получил записку, где было только одно предложение - вопрос. Но какое предложение! Какой жуткий вопрос! Он прочитал: "А скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено?"
Маяковскому стало страшно. Неужели он продался тем, кто участвует в загаживании пьедестала? И он, поэт, тоже гадил? И гадит сейчас? Кто его тогда успокаивал? Конечно же, Брики. Осип и Лиля. Лучше Лили никто не мог утешить душу. Надо отдать ей должное - словесная агрессия любого свойства ей была чужда. Она, островок воспитанности, спаслась в эпоху, когда подобные ей не могли спастись. Как ей это удалось? Есть сведения, что Лиля Юрьевна сотрудничала с ЧК-ОГПУ в 20-30-е годы. Но в чем это сотрудничество выражалось? Можно ли его было избежать? На сегодняшний день ответа нет. Кстати, вот четверостишие, которое несколько раз срывал со своей двери Осип Брик:
"Здесь живет Брик -
не исследователь стиха,
Здесь живет Брик -
следователь ЧКа".

Кто записывал эти строки на бумагу, узнавал адрес своего героя, бесстрашно или с опаской ехал по этому адресу и наклеивал бумажку на дверь "исследователя стиха - следователя ЧКа"? Опять же - нет ответа. Но это так, к слову.
Несколько удивляет, что пикантно мыслящие вопрошатели не особенно обращали внимание на то, как познакомились Лиля Брик и Владимир Маяковский. А ведь всех опередила родная сестра Лили - Эльза.

V

Это она ввела Маяковского в семью Каган- Бриков. Знакомство состоялось в 1915 году, летом, на даче в подмосковной Малаховке и, как все дачное, впитало в себя негу "бесед в беседках и разговоров на скамейках". Поразительно, что Маяковский, увидев Лилю, мгновенно переключился с тогда еще незамужней Эльзы на ее уже замужнюю сестру. И все это творилось в присутствии законного супруга. Трудно отрешиться от мысли, что это сам Брик способствовал сближению Лили и Маяковского, - ведь на почве ревности у супругов не возникло ни единой ссоры. Да и вообще они практически не ссорились…
До очного знакомства с Маяковским Лиля и Осип только однажды посетили его выступление. Поэт произвел на них негативное, если не сказать резче, впечатление. Они попросту мало что успели тогда понять, ибо только-только начал Владимир Владимирович читать свои стихи, как с ним заспорили, он ударился в полемику, и пошла ругань, которую Брики терпеть не могли.
Была ли любовь Лили Брик и Владимира Маяковского любовью с первого взгляда? Или со второго? И была ли в данном случае любовь вообще? Лиля Юрьевна вряд ли любила Маяковского в том смысле, в каком женщина любит мужчину. Единственного мужчину. Я об этом уже высказывался выше. Здесь же подчеркну другое. Стендаль как-то сказал, что в основе любви лежит восхищение, из которого, по его мнению, любовь и кристаллизуется. Лиля Юрьевна, несомненно, восхищалась Маяковским. Как поэтом огромнейшего дарования. Как незаурядной личностью. Как человеком широкой души. Причем, будучи до конца жизни Брика под его влиянием, на свое восхищение Маяковским она накладывала восхищение поэтом профессионала Осипа Максимовича, и в самом деле, неплохого "исследователя стиха".
Тем не менее, кристаллизации не произошло. Восхищение не перешло в любовь. Это во многом и определило трагедию самоубийства поэта. Без любви прожить трудно всякому, поэту - особенно, а поэту-юноше - невозможно.
Начало XX века многих заразило бациллой вечной юности. Идея переустройства мира - юношеская идея. Эта болезнь позволяла доживать только до определенного возраста. Особенно поэтам. Юноши мечтают о поклонницах и путешествиях. Маяковский немало поездил по миру, и поклонницы у него были не только на родине. Юноши грезят любовью без границ, до обожания, до умопомрачения. Маяковский мог так любить. Но юноши еще верят, что и они могут внушить такую любовь. А вот этого в жизни Владимира Владимировича не было. Этим он был обделен. Никто по отношению к нему не испытывал пылкой страсти.
Метко написал об этом Юрий Карабчиевский в "Воскресении Маяковского" (М., "Советский писатель", 1990, с. 134): "Он хотел всеобщего обожания, убийства наповал с первого взгляда, с одного каламбура. Он ведь был пленником больших чисел. Миллион любовей, миллион миллионов любят. Между тем его пугались и с ним скучали. Вне стихов и карт его как бы не было. И в зрелые годы, как в годы юности, земля-женщина оставалась спокойной и не ерзала лясами, хотя отдаться…" (Выделено мной. - З.Г.).

А какая боль и горечь неразделенной любви в этих строках поэта:
"Значит - опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу".

Да, он был обделен любовью. Его не очень понимали мать и сестра. У него не было друзей, которым бы он мог открыть душу. Его по-настоящему не любила ни одна женщина. И Лиля Брик в том числе. Но ведь и Вероника Витольдовна Полонская, последняя женщина, которой он делал предложение за минуту до смерти, а потому и последний человек, видевший его живым, тогда состояла в браке за актером Михаилом Яншиным и совсем не спешила с ним разводиться. Известно, что она забеременела от него и сделала аборт, после чего стала избегать интимных встреч. Парижская любовь Маяковского - красивая, статная Татьяна Алексеевна Яковлева слыла в Париже "дамой полусвета", вела соответствующий этому "статусу" образ жизни и не лишала своих чар многих именитых мужчин, среди которых, кстати, был великий Федор Иванович Шаляпин. Маяковский обычно откровенный с женщинами, вернувшись в Москву, рассказал Лиле о своей любви к прекрасной русской эмигрантке. Более того, он прочел ей стихи, посвященные Татьяне. Лиля, взбещенная тем, что Маяковский пренебрег ее, как единственной музой, воскликнула: "Ты в первый раз меня предал!".
Рассказал Маяковский Лиле и об Элли Джонс, американке русского происхождения, и о ребенке от нее. Познакомились они через художника Давида Бурлюка во время пребывания Владимира Владимировича под Нью-Йорком. Вскоре у Маяковского родилась дочь, Элен Патриция Томпсон. Роман с Элли Джонс закончился, когда Маяковский встретил Татьяну Яковлеву.
Однако соединить свою жизнь с Татьяной Алексеевной Маяковскому не было суждено. После двух посещений Парижа, когда он встречался с Татьяной Яковлевой, в третий раз его туда не пустили. Советское правительство просто отказало поэту Маяковскому в визе. Именно тогда Владимир Владимирович почувствовал себя чрезвычайно одиноким.
Еще при жизни Маяковского, 23 декабря 1929 года, Татьяна Алексеевна Яковлева вышла замуж за французского виконта Бертрана дю Плесси, который был на четыре года старше нее. Дю Плесси, специалист по славянским языкам, занимал должность атташе при французском посольстве в Варшаве. Там же, в Варшаве, через девять месяцев и два дня после свадьбы у супругов дю Плесси родилась дочь Френсин. Правда, через три года их брак распался. В своих воспоминаниях Френсин пишет: "Вероятно, отец чувствовал, что мать его не любит". Во время Второй Мировой войны виконт дю Плесси вступил в Сопротивление и погиб смертью героя. Татьяна Яковлева в конце 30-х гг. вышла замуж за скульптора и издателя Александра Либермана, еврея по происхождению, и вместе с ним успела эмигрировать в Соединенные Штаты до оккупации Франции немцами. Она умерла в Америке в 1991 году. Письма Маяковского Татьяна Алексеевна Яковлева хранила до конца своих дней. Ее же письма Маяковскому, как, впрочем, и всех других женщин к нему, уничтожила Лиля Юрьевна, к которой, по завещанию поэта, перешел весь его архив. Может быть, Лиля Брик хотела переписать набело историю своих любовных отношений с Владимиром Владимировичем? Показать великого поэта целомудренным однолюбом? Сжигать письма не имело никакого смысла, ибо Маяковский так или иначе был однолюбом, хотя и не вел себя особенно целомудренно.
"Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Все равно люблю. Аминь". Эти строки Маяковского, конечно же, обращены к ней, Лиле Юрьевне Брик.

VI

Есть женщины, которые околдовывают мужчин. Навечно. От них невозможно освободиться. Классический пример - Клеопатра и Антоний. Пример из глубокой древности, но человек, по существу, не изменился со дня своего творения. Иногда мужчина околдовывает женщину, но мужское колдовство по силе не идет ни в какое сравнение с женским. Женские чары лишают рассудок ощущения времени… Мука любви мужчины тысячекратно умножается на время ожидания Ее. Минута превращается в вечность.
Несколько раз Маяковский порывался к самоубийству из-за Лили Юрьевны. Однажды выстрелил себе в сердце, но револьвер дал осечку. 18 февраля 1930 г. Владимир Владимирович в последний раз видел Лилю. А она его. Живого. Тогда он провожал ее и Осипа за границу - в Берлин и Лондон. 14 апреля того же года Маяковский застрелился.
…Вспоминают, что Лиля Юрьевна ужасалась виду беременных женщин. Вроде бы даже как-то странно… Но только на первый взгляд. По большому счету, Лиля Брик страшилась будущего, ибо оно всегда непостижимо. Для человека неопределенно все, кроме неизбежности смерти. Неопределенное будущее - бесформенно, а значит, некрасиво. Вот прошлое - другое дело. Прошлое - величина в значительной степени известная, а потому безопасная. Прошлое обозримо, а значит, знакомо. Лиля Юрьевна, как и многие интеллектуалы начала прошлого века, мечтала о возрождении прошлого… Конечно, не всего - все прошлое пусть ворошат историки. Ведь если прошлое возрождать избирательно, то рядом окажутся и Гомер, и Цезарь, и Спартак, и Петрарка, и Гете, и Пушкин, и Чайковский, и Толстой. Пир интеллектуалов на весь мир! Да если к тому же возраст воскресения подобрать соответствующий, то и любовь здесь появится как бы сама собой. А беременные женщины при таком раскладе вроде и ни при чем…
О возрождении тех, кто "свое земное не дожил, на земле свое не долюбил", мечтал и Маяковский… В этом они тоже сошлись. Для Лили Юрьевны жизнь представлялась полотном великого художника, где она, разумеется, - персонаж главный.
Для нее любовь - всегда приключение, ибо без приключений жизнь пресна. Что касается Маяковского, то для него любовь - смысл жизни.
"Я любил…
Не стоит в старом рыться.
Больно?
Пусть…
Живешь и болью дорожась".
Болью любви Лиля Юрьевна не дорожила. Этим от Маяковского она резко отличалась.
Для Маяковского Лиля Брик полтора десятилетия, то есть весь период их знакомства, олицетворяла мир, куда он получил доступ. Он приспособился жить только в этом "ее мире". Покинуть "мир Лили" - значило для него то же самое, что оставить мир живых. Без Лили он вскоре начинал задыхаться. Собственно, так и произошло. Его не стало, когда рядом не оказалось Лили, - она не успела вернуться из-за границы. Ему не хватило воздуха дождаться ее.

VII

Все пассии Маяковского не просто знали о существовании Лили Брик, - они обязаны были выслушивать его восхищенные рассказы о ней. Вместе с Татьяной Яковлевой они бродили по парижским магазинам, чтобы выбрать Лиле Юрьевне автомобиль. Она любила подарки, а он любил дарить. Однажды он подарил ей кольцо, внутри которого было выгравировано: Л.Ю.Б., то есть Лиля Юрьевна Брик. Если читать выгравированное по кругу, то получается бесконечное ЛЮБЛЮ…
В письмах он называл и рисовал себя ее Щенком, но ее щенком он был и в жизни. Он мог вспылить, сорваться в разговоре. Иногда неожиданно для себя. Но с Лилей он не позволял себе даже резкого слова! Никогда! Не единого раза!
"Скажу:
- Смотри,
даже здесь, дорогая,
стихами громя обыденщины жуть,
Имя любимое оберегая,
тебя
в проклятьях моих
обхожу".

Они оба не желали претерпевать старость. Маяковский страшился старости, ибо для него старость и любовь не очень совмещались.

"Любит? Не любит? Я руки ломаю
и пальцы
разбрасываю разломавши.
Так рвут, загадав, и пускают
по маю
венчики встречных ромашек.
Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье.
Пусть серебро годов вызванивает
уймою.
Надеюсь, верую - вовеки не придет
ко мне позорное благоразумие".
Он оказался весьма прозорлив к собственной судьбе.
"Я свое, земное, не дожил,
на земле
свое не долюбил".
Татьяна Лещенко-Сухомлина записывает в своем дневнике 24 апреля 1944 г. (Лиле Брик -52 года): "У нее такие маленькие беззащитные руки… Очень красивые, маленькие ноги, круглые теплые темно-карие глаза и рыжие волосы…"
Запись в дневнике Т.Лещенко-Сухомлиной от 15 августа 1956 г. (Лиле Юрьевне - 65 лет): "Очень медленно, восхитительно медленно она стареет, уходит… Руки стали, как пожелтевшие осенние лепесточки, горячие карие глаза чуть подернуты мутью, золотисто-рыжие волосы давно подкрашены, но Лиля - проста и изыскана, глубоко человечна, женственнейшая женщина с трезвым рассудком и искренним равнодушием к "суете сует". В то же время она сибарит с головы до прелестных маленьких ног".
Лиля Брик старости не боялась, так как в нее не верила. Конечно, она не могла не понимать, что время не движется назад и возраст - понятие вполне объективное. Но кроме объективного возраста, существует еще субъективные красота и очарование… Властно ли над ними время? Лиля Брик смогла уверить не только себя, но и Маяковского, что время не всесильно. Смертны все, но красивые и после смерти требуют к себе особого внимания.
"Она красивая -"Она красивая -"Она красивая -
"Она красивая -"Она красивая -"Она красивая ивая -"Она кее, наверно, воскресят".
В последние дни жизни Маяковский делает отчаянные попытки создать обычную семью. Он требует от Вероники Полонской развода с Михаилом Яншиным. И в то же время он хлопочет о том, чтобы получить квартиру на одной площадке с Бриками после их переезда с Гендрикова переулка. Без Лили невозможна никакая семейная жизнь. И вообще без нее жить невозможно.
"Лиля! Люби меня!"
Это последняя строка в предсмертном письме поэта. Это последний крик. Вдруг случится! Вдруг ее сердце, наконец -то, откроется… Ведь ему так не хватало любви в жизни!
...Маяковского сжигали в Донском крематории в Москве. Когда гроб с телом поэта опустили в печь, Лиля позвала Осипа: "Пойдем поглядеть!" Он отказался.
…Лиля Юрьевна рассказывала, что многие годы ей снился Маяковский. Снился по-разному. Иногда плакал, просил прощения. И всегда не хотел расставаться. Не хотел уходить из ее снов. Часто он посмеивался и уверял, что она тоже покончит жизнь самоубийством.
4 августа 1978 г. Лиля Юрьевна Брик покончила с собой, приняв огромную дозу снотворного. Свое положение она считала безвыходным, ибо к бедам неразделенной любви добавился перелом шейки бедра. В ее возрасте о благополучном выздоровлении не приходилось и мечтать. А она ведь не могла жить без любви…
За 19 лет до смерти, 19 февраля 1959 г., Л.Ю.Брик написала в завещании: "Пепел мой прошу не хранить, а развеять где-нибудь по полю". Ее воля была выполнена 17 мая 1979 г. На огромном Звенигородском поле в Подмосковье, рядом с деревней Бушарино, был развеян пепел "любимой женщины Маяковского". Памятником на том поле стал огромный валун, на котором высечено то, что когда-то выгравировал на подаренном ей кольце Маяковский - Л.Ю.Б., а далее через тире, для непосвященных в таинство этих букв: Лиля Юрьевна Брик. У всех народов самоубийство - страшный грех. Даже для обаятельной женщины, не желавшей становиться старухой. А может быть, перед смертью она тоже успела выкрикнуть своему любимому: "Люби меня!" Как ей когда-то Маяковский… И могла ли она быть услышанной?

Вернуться на главную страницу


Праведник мира -
фельдфебель Шмид

Далия ЭПШТЕЙН
Шуламит ШАЛИТ

Весь мир облетел рассказ о шведском дипломате Рауле Валленберге, спасавшем от нацистов венгерских евреев. Но кто из нас знает имя австрийца Антона Шмида? В Иерусалиме, в Аллее Праведников при Музее "Яд-Вашем", растет деревце, посаженное одним из спасенных им евреев, Германном Адлером. Поскольку никто не сделал столько для увековечения имени Антона Шмида, как Адлер, начнем с него.
Германн родился в Нюрнберге. Здесь, в университете, изучал психологию, педагогику, иностранные языки. Будучи членом молодежной сионистской организации, с приходом фашистов к власти он был вынужден влиться в поток беженцев, устремившихся на Восток. Сначала оказался в Чехословакии, затем в Польше... С ее оккупацией бежал дальше - в независимую тогда Литву, откуда, по слухам, можно было эмигрировать в Палестину. Но вскоре и Литва была оккупирована: сначала - советскими властями в июле 1940 года, а потом - и германскими захватчиками. Ловушка захлопнулась - бежать оказалось некуда.
Германн очутился в Вильнюсском гетто, за колючей проволокой. Там он встретился с Анитой Дистлер, певицей Венской оперы, и совершил вполне безрассудный по тому времени и в его положении поступок - предложил ей быть его женой. Они были молоды и решили вместе бороться за выживание. В одной из акций, уносивших каждый день сотни жизней, в колонне обреченных брел и Германн. Вдруг из ворот лютеранской кирхи вышел офицер вермахта, каппелан гарнизона, его звали Хуго, и остановил шествие Германна на казнь. Германн попал в число десяти счастливчиков, отобранных для ремонта поврежденного во время бомбежки костела.
Вскоре помочь симпатичной паре европейцев решился бывший дипломат, доктор Комантаускас. Он узнал, что можно добраться до одного тихого порта на Балтике, сесть на пароход и морем достигнуть Швеции. Но план сорвался - не хватило денег. Адлеры решают, что в одиночку бороться невозможно, и вступают в организацию вооруженного сопротивления. Вскоре они получают подложные документы, на самом деле это были подлинные паспорта и свидетельства о рождении умерших и тайно захороненных лиц, снимают с одежды желтые звезды, получая тем самым возможность выходить за пределы гетто. По делам организации Германн иногда общался со священником костела Св. Терезы Анджеем Гдовским. Однажды он пришел без предупреждения и встретил у священника немецкого фельдфебеля, пытавшегося достать "арийские бумаги" для молодой еврейки, которую звали Луиза Эмайтисайте. С этими документами фельдфебель мог устроить ее на работу.
Так состоялась встреча еврейского беженца из Европы Германна Адлера с фельдфебелем Антоном Шмидом. На долю Германна и его жены Аниты выпадет немало испытаний. Но они останутся живы. Долгое время в конце войны и сразу после ее окончания они скитались без крова, без гражданства, без права на работу, перенесли все мытарства лагерей для перемещеных лиц, но в конце концов оказались в Швейцарии. Вскоре Адлер публикует в Цюрихе написанные им в гетто поэмы "Песнопения города мертвых" (Ges?ngen aus der Stadt des Todes) и "Остра Брама" (по названию костела в Вильнюсе), посвященные его спасителям. Книга была удостоена литературной премии, а имя Антона Шмида впервые произнесено вслух.
Чуть позднее в основанный инженером Симоном Визенталем в Вене Центр еврейской документации по розыску нацистских преступников начали поступать сообщения от переживших Катастрофу. Так Визенталь, скорее всего, не читавший Адлера, сам набрел на имя Шмида, ибо тут и там находил упоминания о спасительных действиях немецкого фельдфебеля. Он разыщет и Адлера, и семью этого удивительного австрийца. Госпожа Стефани Шмид жила вместе с дочерью Гертрудой и зятем Гашеком в той же самой квартире, откуда фельдфебель ушел на фронт.
Антон Шмид, уроженец Вены, сын почтового служащего, до войны владелец небольшого магазинчика радиотоваров, неожиданно стал причастным к осуществлению "окончательного решения еврейского вопроса". После "аншлюсса" Австрии он оказался военнообязанным вермахта и в июле 1941 года, назначенный на должность начальника вильнюсского распределителя при железной дороге, облачился в форму фельдфебеля. В его обязанности входило регистрировать отбившихся от своих частей германских солдат, возвращать их на фронт, направляя в свои или другие части. Кроме того, А.Шмид руководил мастерскими, где шили форменную одежду, обувь, чинили технику. Для этой работы штандартенфюрер СС Карл Егер распорядился поставить в мастерские 140 узников гетто. Антон Шмид имел право лично подбирать специалистов из числа жителей гетто.
Известно, что во время "акций" ликвидировались престарелые и больные узники гетто, женщины, дети. Антону Шмиду было 42 года. Из скромного мелкого торговца и мирного семьянина он вдруг, волею случая и не зависящих от него обстоятельств, превратился в вершителя судеб. Мог бы, наверное, спокойно отсидеться в своем распределителе и не накликать на себя беду. Его совесть не отягощало бы чувство вины: он никого не убивал. Тем более поражает его выбор. Работавшие в мастерских узники гетто по его распоряжению стали получать суп из одного котла с немецкими солдатами. Бывая в гетто, он улучал момент и протягивал одному бутылочку молока для ребенка, другому - сверток еды для больного. Возвращая "своих" рабочих после трудового дня в гетто, он, как рассказывает Арье Баумингер в своей книге "Праведники мира", не разрешал стоявшим на воротах литовцам забирать у евреев еду, которую те приносили для своих семей. Трудоспособным выдавались удостоверения желтого цвета, так называемые "шайны". Горе тому, кто получал белый "шайн", - это означало скорую или на какое-то время отсроченную, но неминуемую гибель. Благодаря возможности выписывать "шайны" А.Шмид спасал слабых и престалых, иногда ему удавалось вызволить кого-то под видом специалиста даже из Лукишской тюрьмы. "Для нас этот человек в немецкой форме был вроде святого" - так написал Симону Визенталю один из бывших узников гетто.
При распределителе по улице Коле?вой, 15, у фельдфебеля была трехкомнатная квартира. Одну из комнат он предоставил чете Адлеров. Анита и Германн проникали в квартиру через черный ход, к ним в комнату входили по условному стуку. Эти предосторожности были на тот случай, если у Адлеров будут посторонние, а они не замедлили появиться. Германн полностью доверял Шмиду, поэтому фельдфебель знал, что в гетто существуют подпольные группы сопротивления. Обе стороны старались соблюдать дистанцию, поэтому общение с Антоном Шмидом велось исключительно через Адлеров.
В доме на Коле?вой появились связные Ленка (Лея) Козибродска и Тэма (Тамара) Шнейдерман. Через них вел переговоры со Шмидом лидер молодежной сионистской организации "Халуц" варшавянин Мордехай Тенненбаум, раздобывший документы на имя караима Юсуфа Тамарова - перед войной М.Тенненбаум изучал тюркские языки. Тамаров - по имени его верной подруги Тэмы - Тамары Шнейдерман.
Для поездок по делам распределителя в Лиду, Вороново, Гродно, Белосток в распоряжение А.Шмида был предоставлен транспорт. В этих городах тоже действовали мастерские по обслуживанию армии, и там тоже работали люди из гетто. Отправляясь в эти города с партией материалов или продовольствия, А.Шмид под видом рабочей силы вывозил из гетто тех, кому грозила близкая селекция. Иногда в ожидании отправки люди по нескольку дней скрывались в мастерских или подвалах распределителя. А.Шмид играл с огнем, но действовал дерзко и решительно. Набирая полный кузов людей, он не всегда знал, сколько людей везет. А узники не всегда знали, куда их везут. Но верили, что их спасают. Подпольщики обратились к А.Шмиду с просьбой наладить связь с Варшавским гетто. И он сделал это, отвезя туда на своем грузовичке четверых руководителей организации сопротивления.
Германн Адлер изучал до войны психологию. Поражаясь отчаянной смелости фельдфебеля, он как-то спросил его, не слишком ли рискованно тот играет собственной жизнью, на что тот ответил, что у него есть выбор - умереть палачом или спасителем. Он выбрал второе.
Район передвижений А.Шмида охватывал пространство от Белостока до Риги. Есть свидетельство, что он собирался вызволить из Рижского гетто известного историка Семена (Шимона) Дубнова, но не успел, в начале декабря 1941 года Дубнов был расстрелян.
Сегодня трудно проверить, что в рассказах о Шмиде правда, что легенда. Спасенные им говорили разное. Что он обращался к ним на идиш, иногда на иврите. Что до войны побывал в Эрец Исраэль, в кибуцах. Что двое из его рабочих и помощников в переправке людей из гетто были до войны связаны с преступным миром. Что он собирал дань с богатых, но бедняков бесплатно перевозил в белорусские города Лиду, Гродно, пока там еще не было облав и не было гетто. Этакий новый Робин Гуд. Кстати, то, что он брал деньги, сами евреи оправдывали, понимая, что ему всюду приходится давать взятки. Наконец, он ненавидел нацистов и подчеркивал, что он не немец, а австриец.
Новый 1942 год он встречал в обществе Мордехая Тенненбаума и Эстер Яффе. (Эстер была гражданской женой Иосифа Глазмана, бывшего короткое время заместителем Якова Генса, начальника еврейской полиции в гетто, в июле 1942 года назначенного немцами главой Юденрата, "еврейского совета". С января 1942 года И.Глазман - один из организаторов Объединенной боевой организации ФПО (Фарейникте партизанер организацие), вместе с И.Виттенбергом и А.Ковнером).
Они подняли бокалы. Тенненбаум, новоявленный "караим" Тамаров пошутил, что после войны Антона наградят в Палестине медалью за спасение евреев. Шмид ответил, что с гордостью будет носить такую медаль. По свидетельству израильтянина Шломо Бруновского, инженера, спасенного Шмидом благодаря желтому "шайну", но потерявшего в войну жену и сына, его спаситель совершал от двух до пяти поездок в неделю в город Лиду, перевезя туда более трехсот евреев из гетто. Тенненбаум, рассказывая товарищам о знакомстве с фельдфебелем, отмечал, кроме прочего, его добродушный, даже веселый нрав, почти детскую наивность и желание помочь каждому нуждающемуся в помощи. В апреле 1943 года Тенненбаум-Тамаров, член движения "Дрор" (на идиш - "Фрайhайт", что означает "Свобода"), тогда уже командир еврейской подпольной боевой организации Белостока, писал друзьям в Израиль: "Будем помнить Антона Шмида, немецкого фельдфебеля из Вены, подвергавшего свою жизнь опасности, спасая сотни евреев. Он был предан нашему движению, а мне стал близким другом".
Сразу после Нового года Шмид переправил на своем грузовичке в Белосток группу из 28 человек - членов молодежной организации "Халуц".
Нельзя сказать, что Антон действовал бездумно, не соблюдая осторожность. Близкий контакт у него был, пожалуй, только с Адлерами, Германном и Анитой, и с Тенненбаумом. Даже Адлеры не знали, кто такая работавшая в конторе Шмида девушка по имени Мария, подлинно ли имя Луизы Эмайтисайте, неожиданностью для них было более позднее открытие, что правая рука Шмида - никакой не немец Макс Гупперт, а польский еврей Макс Салингер.
Рано или поздно это должно было случиться. Но всё же как тайное стало явным, как деятельность фельдфебеля стала известна гестапо?
И на этот счет существует несколько версий. Опасность провала подстерегала на каждом шагу. В мастерских и подвалах трех подведомственных ему зданий постоянно скрывались целые группы евреев: одни были больны, другие ждали желанного желтого "шайна", третьи - переправки в другие места. И всех надо было подкармливать. И при этом постоянно остерегаться и СС - карателей, и СД - службы безопасности, и гестапо, и полевой жандармерии, и литовцев из отряда "Ипатингас" ("Особый"), в задачи которого входило выявление и уничтожение евреев, и так называемых "шмальцовников" - доносчиков из жителей, получавших вознаграждение за каждую еврейскую голову - мешок соли за взрослого, полмешка - за ребенка.
Была версия, что после создания гетто в городе Лида фашисты с удивлением обнаружили там подозрительно большое количество евреев из Вильнюса. Сначала евреи молчали, потом открылась правда. Шмида арестовали и отправили в Стефанскую военную тюрьму.
"Книга свидетельств" бывшего командира партизанского отряда в Литве и поэта Аббы Ковнера вышла в Израиле сначала на русском языке (пер. М.Улановской) в 1989 году и повторно - через год, а потом и на иврите - в 1993. В ней прослежены разные ситуации и людские судьбы. В главе "Люди или звери" мы находим описание ареста Антона Шмида.
"С поддельным паспортом и без гроша в кармане Шауль стоял на шоссе Гродно-Лида...
Прикрывая одной рукой глаза, а другой нерешительно сигналя появившейся на шоссе грузовой машине, Шауль думал: враг - повсюду.
- Тебя подвезти? Залезай! - услышал он голос из кабины. Он взобрался в машину, благодаря по-польски и по-немецки. Это был военный, крытый брезентом грузовик; судя по тому, как легко он шел, его кузов был пуст. В кабине сидели мрачного вида шофер-фельдфебель и однорукий лейтенант".
Лейтенант представится Хейнцем.
Шауль скажет, что он караим и зовут его Изя Поляков.
Дальше последует такой разговор:

- Караим? Слышишь, Антон?... такого мы еще не встречали!
- Я встречал, - равнодушно ответил фельдфебель и покосился на Шауля, - надеюсь, он не родственник известного Хамарова (видимо, знакомого нам как Тамаров - Ш.Ш.). - Шауля прошиб холодный пот...
Заканчивается этот отрывок так:
"Грузовик вдруг запрыгал на ухабах. Водитель преувеличенно громко выругался, словно желая прервать разговор".
В этом месте перевода пропущен один абзац из оригинала. Антон, водитель, незаметно указывает Хейнцу на какую-то подозрительную точку на горизонте.
"Из предосторожности Шауль попросил высадить его перед вьездом в город. Издали он различил кордон (на него-то и указывал фельдфебель - Ш.Ш.) и идущих к машине гестаповцев. Зайдя за дом, увидел, что солдаты окружили грузовик и вытащили из кабины двух офицеров".
Возможно, эта сцена была подлинной, рассказанной А.Ковнеру свидетелем, названным Шаулем, может, она относилась к другому случаю, ибо не установлено, кем был Хейнц, в документах по делу А.Шмида всюду упоминается он один.
Антон Шмид был арестован во второй половине января 1942 года. Во время обыска в квартире обнаружены бланки документов, квитанции на бензин, желтые "шайны"... Адлеры в это время находились в дальней комнате, они быстро сориентировались и вместе с Марией и Луизой бежали через черный ход.
Приговор был вынесен 25 февраля - Антон Шмид как изменник Рейха за помощь евреям приговаривался к высшей мере наказания - расстрелу. За месяц до этого был расстрелян литовец, профессор консерватории Витаутас Юодка - за попытку спасти двух женщин. Каковой же могла быть участь А.Шмида, вызволившего из гетто более 350 человек?!
В том, что немногие из них дожили до конца войны, не его вина. При восстании Белостокского гетто погибли один из его лидеров Мордехай Тенненбаум-Тамаров и его храбрая подруга Тэма Шнейдерман. Ленка (Лея) Козибродска, связная, умница, знавшая в совершенстве и польский и немецкий, через нее шла связь между Варшавским и Вильнюсским гетто, была снята с поезда. Документы ее оказались в полном порядке, фашисты так и не докопались до ее еврейского происхождения, но у нее обнаружили оружие, и девушку отправили в Аушвиц, где она умерла в тифозном бараке.
Долгие годы в Иерусалиме, в институте "Яд-Вашем" трудилась бывшая узница Белостокского гетто и участница восстания Броня Клибански, стремясь, чтобы мир узнал не только о страданиях безвинных жертв, но и о деяниях спасителей.
Вдова Антона Шмида открыла Симону Визенталю и то, что обычно остается за пределами исторических исследований: узнав о помощи ее мужа евреям, соседи превратили жизнь этой семьи в ад. Они подвергались преследованиям, им били окна, их проклинали, жгли письма, фотографии. Уцелел единственный паспортный снимок фельдфебеля - других не осталось. Темноволосый, с выразительными глазами, щеточкой усов.
С.Визенталь рассказывает: "Я спросил у этой усталой, преждевременно состарившейся женщины, могу ли я выполнить какое-нибудь ее желание". Госпожа Шмид сказала, что хотела бы навестить могилу мужа.
Шел 1965 год. Вильнюс был "закрытым для иностранных туристов" городом. С.Визенталь добился аудиенции у советского посла в Австрии и получил визы для всех троих - вдовы Стефани Шмид, дочери Гертруды и зятя - господина Гашека.
Немецкое воинское кладбище на Антоколе было запущено. Не только деревянного креста, о котором сообщал Германн Адлер, но и ни одного надгробья они не нашли. Сохранилась арка времен Первой мировой войны и обелиск из камней с надписью "Дейчше hелден" - той же поры. Они были "hелден" - герои, потому что выполняли приказ. Антон Шмид стал героем, потому что не подчинился приказу. За обелиском тянулись ряды безымянных холмиков. Под одним из них был погребен он, их муж и отец.
Не оставлял своих усилий по увековечиванию памяти спасителя Германн Адлер, с которого мы начали наш рассказ. К тому времени он написал о нем в прессе, рассказал по радио, работал над фильмом. Уже действовал отдел Праведников в иерусалимском музее "Яд-Вашем". Мир, как известно, существует благодаря заслугам 36 праведников, "ламедвавников". Шмид был, по убеждению Адлера, одним из них. Он пишет израильскому послу в Берне, объясняет, что он, Германн Адлер, частное лицо, к нему могут и не прислушаться, и просит посла самого обратиться в Институт жертв и героев Катастрофы. В мае 1967 года, накануне Шестидневной войны, Антону Шмиду посмертно было присвоено звание Праведника. Награду - медаль с вытисненным речением из Талмуда "Спасший одну жизнь спасает весь мир" приняла вдова Стефани Шмид. Герман Адлер посадил деревце в знаменитой аллее.
Только в 2000 году, 23 сентября, в день ликвидации Вильнюсского гетто, указом президента независимой Литвы крестом за спасение погибающих (посмертно) был награжден гражданин Австрии, фельдфебель вермахта Антон Шмид. Сообщение об этом можно найти в Интернете. Стефани к тому времени не было в живых. Гертруда Гашек, дочь, и ей оставалось жить совсем немного, не приехала, но прислала письмо Еврейскому музею имени Виленского Гаона. Она поблагодарила за признание заслуг отца и горестно добавила, что семье было бы лучше, если бы ее отец не был героем, а рядовым солдатом, вернувшимся с войны... Ее можно понять.
Когда погиб Антон Шмид? 6 апреля 1942 года в письме к дочери Антон Шмид как ни в чем ни бывало дает ей советы по ремонту квартиры: не надо, мол, браться за все сразу, нужно беречь силы. 15 апреля тюремный капеллан Фриц Кропп пишет Стефани Шмид:
Дорогая госпожа С.Шмид,
Отправляя Вам это письмо, исполняю свой скорбный долг и передаю последнее "прости" Вашего дорогого мужа. В понедельник, 13 апреля, ему суждено было покинуть этот мир... Он был тверд до последнего мига. Он выразил желание, чтобы и Вы оставались стойкой и нашли утешение.
Но сохранилось и последнее письмо самого Антона Шмида, от 9 апреля, за четыре дня до смерти. Он решается, наконец, сообщить семье о приговоре. Письмо написано таким же, как обычно, спокойным ровным почерком:
Моя дорогая Стефи,
вчера получил оба твои письма. Благодарю за них. Рад, что вы, мои родные, здоровы и все у вас благополучно.
Сегодня я должен тебе сообщить, какая участь меня постигла. Но об одном тебя прошу: будь стойкой, так как сейчас ты прочтешь (к сожалению, это так), что решением военно-полевого суда я приговорен к смертной казни, хотя никак этого не ожидал. Однако здесь немало товарищей подверглись той же участи, и я не могу отвести от вас этот удар, но никого не виню и ухожу из жизни.
И все же, мои родные, выше голову, я с этим примирился, это судьба. Она предрешена свыше нашим мудрым Богом и поэтому не может быть изменена. Сейчас я настолько спокоен, что и самому не верится - Господь так пожелал и укрепил меня, и я уверен, он и вам даст силы, как мне.
Хочу рассказать тебе всю правду: тут огромное число евреев литовские военные угоняют за город и расстреливают - каждый раз по 2-3 тысячи человек. Детей они по пути швыряют головами о деревья - ты можешь себе представить? Я не мог стать преследователем этих 140 евреев, которые здесь работали и просили меня о помощи, я должен был их отсюда вывезти или велеть водителю грузовика сделать это. Меня нетрудно уговорить - ты же знаешь мое мягкое сердце. Вот я и помог им, а это не понравилось трибуналу.
Знаю, мои дорогие Стефи и Герда, это большой удар для вас, но прошу: простите меня, я всего лишь человек и никому не хотел причинить боли..."

Наиболее полный до сих пор рассказ об Антоне Шмиде опубликован в 2001 году в Альманахе Вильнюсского государственного еврейского музея имени Гаона на литовском языке (1). Его автор - главный редактор альманаха Далия Эпштейн. Я только обработала его и дополнила материалами из источников на иврите. (2) Австрийский писатель Манфред Винингер пишет об Антоне Шмиде книгу. Далия Эпштейн написала сценарий фильма.

_____________________________

(1) Zydu muziejus. Almanachas. Valstybinis Vilniaus Gaono Zydu muziejus, 2001(на лит.)
(2) А.Ковнер. Книга свидетельств. Библиотека-Алия. 1990. Репринт с изд.1989
(2) А.Ковнер. Мегилот ха-эдут. Мосад Бялик. Иерусалим. 1993 (на ивр.)
(2) А. Баумингер. Хасидей умот ха-олам. Ам овед, тель-Авив, 1978 (на ивр.)
(2) А.Сильвер. Ха-цадиким бэ-сэтэр. Иданим. Тель-Авив, 1992 (на ивр.)


P.S. 10 сентября 2002 я получила письмо от Далии Эпштейн. Она сообщила, что из Варшавы (Institut ?ydowsky) в Вильнюс пришел странный документ, без подписи, с "обвинениями" в адрес покойного А.Шмида. Вот одно из них: будто бы с Адлерами он был знаком до войны, что мог переправить Адлеров в Швецию, но за это требовал 1000 долларов, которых у него не было. Если дело обстояло так, Адлеру ничто не мешало бы рассказать об этом после войны, он не стал бы предпринимать таких героических усилий по увековечиванию имени и памяти своего спасителя. А посему и другие якобы "факты" не вызывают доверия (Адлер был летчиком? Шмид бывал в довоенной Палестине? и т.д.). И можно было бы вообще не упоминать об этом "документе", тем более, что он без подписи, но, к сожалению, такие вещи повсеместны, и А.Шмид - не первый и не последний Праведник, имеющий до сих пор своих "гонителей" не только из среды наших врагов. В этом "документе" пишут и о том, что у А.Шмида был "бесшабашный нрав". Далия Эпштейн, много лет и сил отдавшая сбору материалов об этом Праведнике, полагает, что он был очень замкнутым человеком.

Во второй книге Самуила сказано: "Они взывают, но нет спасающего..." На пути некоторых случился такой человек. Одним из них был Антон Шмид. Его имя - живая боль. И живой пусть останется благодарная память о нем в еврейском сердце.

Текст-исследование Далии ЭПШТЕЙН
дополнен и переработан Шуламит ШАЛИТ
с учетом документов на иврите

Вернуться на главную страницу


Солнце - навсегда

Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив

12 июня тысячи израильтян со всех концов страны заполнили тель-авивский зал "Гейхал ха-Тарбут", чтобы вспомнить печальную дату - пятую годовщину гибели наших детей в чудовищном теракте у "Дельфинариума". За эти годы многое сделано в память о ребятах, которых мы, взрослые, не смогли уберечь - по горькому совпадению - в Международный День защиты детей 1 июня 2001 года. С того злополучного дня многое сделано в память о них: изданы книги, сняты кинофильмы, поставлены памятники, посажены деревья. Вот и в этот вечер в холле концертного зала были выставлены стенды, посвященные каждому из тех, кого уже не вернуть. 21 юная жизнь, прерванная арабским терактом… Но их мир, их лица, строки их дневников и воспоминаний о них друзей и родителей бережно хранит людская память.
Открывая вечер, его ведущие Шломит Лидор и Дан Канер, сказали: "Сегодня мы постараемся не плакать. Мы назвали наш вечер - "Солнце навсегда". Жизнь сильнее смерти. И жизнь продолжается". К собравшимся в зале, среди которых были семьи погибших и пострадавшие в теракте, обратился с видеоприветствием президент Израиля Моше Кацав, затем выступили мэр Тель-Авива и Яффо Рон Хульдаи, министр абсорбции Зеэв Бойм. Церемония зажигания свечей с участием родителей (на снимке), на экране - портреты их детей, зал встал, минута молчания…

Как сказал педагог школы "Шевах Мофет" Геннадий Рашат, среди погибших были их ученики: "Проходят годы… Боль не стала слабей - сильнее становятся люди". Особенно трогательным был момент, когда на сцену поднялись родители, потерявшие детей в ту жуткую ночь, но, к счастью, теперь - с маленькими детишками, появившимися на свет за эти годы.

А потом сцена была отдана молодежи - детям Израиля и их гостям из других стран мира. Теперь ведущими стали юные звезды эстрады - Рони Далюми и Литаль Эпштейн. Это был грандиозный концерт, яркое и красочное зрелище с участием многих талантливых коллективов, в которых принимали участие ребята разных возрастов. Программа вечера была построена с таким тактом и нежностью, в ней сочетались и грусть и радость, виртуозность и неожиданность, что является несомненной заслугой творческого коллектива организаторов - продюсера Элиона Виленчика, арт-директора Ирины Дейч и их коллег из Израильского центра поддержки детского творчества, которые имеют большой опыт проведения фестивалей, объединивших тысячи израильских детей и их сверстников из-за рубежа. На этот раз гостями были Анна Любчик - пианистка из США, очаровательная поющая принцесса из Болгарии Эмилия Мирчева, участник детского Евровидения Денис Димоски из Македонии, скрипачи брат и сестра Джюнг из Кореи, юная исполнительница русской народной песни Вика Гарипова. Ну, а наших еврейских талантливых ребят не перечесть, и особенно была приятна связь времен: так, девочки из школы "Кирьят-Шарет", где училась Женя Дорфман, так любившая балет, исполнили в память о ней "Танго" Пьяцоллы. Есть фото, где Женя точно в таком же черно-красном платье… Ей было всего 15 лет!
Замечательной традицией является присуждение премии "Педагог года", учрежденной Центром поддержки детского творчества - в номинациях вокала и хореографии. На этот раз президент Центра Марина Рабинович вручила премии Стелле Пустоваловой - танцевальный коллектив "Галатея", Ирине Хайкин - танцевальный коллектив "Цаад вахеци", Любови Зингер - педагогу вокала, , Сигаль Зиф - хореографу и исполнителю восточных танцев, которая со своей ученицей Юлией Горбуновой и продемонстрировали тут же свое мастерство.
В тот вечер на сцене было много цветов, звучала музыка, и все мы видели счастливые лица танцующих и поющих детей, подаривших всем нам радость и надежду…

Господин Познер промолчал...

Теракт у дискотеки "Дольфи" случился 1 июня 2001 года, а в сентябре 2001 года я отправила популярному российскому телеведущему Владимиру Познеру письмо, которое, знаю, он получил, но на которое, разумеется, не ответил. Вот мое письмо:
"Господин Познер! Беспокою Вас...из-за глаз, "печальных глаз палестинских детей". Это фраза из Вашей передачи от 9 сентября 2001 года. Уверяю Вас, глаза маленьких палестинцев совсем не печальные, они задорные и озорные. В свободное от школы время они заняты шкодливой забавой - бросанием камней в израильских солдат. Не правда ли, Вы не упомянули про грустные глаза чеченских детей? Вы справедливо спросите - зачем солдаты израильской армии окружают палестинские города? Ответ прост: дабы не пропустить террористов, несущих смерть в израильские города. Глаза палестинских детей - такие же бесовские, когда их отцы и братья с автоматами ставят их заслонами впереди себя. Они знают, что израильские солдаты не будут стрелять, если впереди дети.
В продолжение темы о глазах - прошу Вас всмотреться в девочку в розовом костюме. Это Женя Дорфман, и она любила балет.

Во время теракта в дискотеке на тель-авивской набережной 1 июня этого года сразу было убито 20 детей. Женя стала 21 жертвой. Она умерла 19 июня, не приходя в сознание....Я видела глаза её мамы Фаины, чьей единственной дочкой была Женя. Сказать Вам, что мне было страшно смотреть в глаза Фаины? Наши кинооператоры не снимают горе родителей жертв палестинского террора и не тиражируют такие кадры по Би-би-си и CNN. Не в традициях евреев публично плакать и устраивать одиозные похоронные шествия. Кстати, после сообщения об удавшемся теракте в дискотеке на улицах Рамаллы арабы танцевали и ликовали всю ночь, что простодушно показывало палестинское телевидение. И какие бесовские глаза были у палестинской молодёжи...
Вас, господин Познер, не отрезвил даже арабский террор невиданных масштабов в Вашем родном Нью-Йорке. Вы вещаете на миллионы людей. Вам не страшно, как слово Ваше отзовётся?"
Я вспомнила об этом своем письме после публикации статьи Мирона Амусьи "С кем вы, мастера культуры?". Мое письмо Познеру - такой же же вопрос: с кем вы, популярные журналисты?
Женя Дорфман

Телевидение "оттуда" я не смотрю, но, говорят, Познер про Израиль молчит...
А о Жене Дорфман я впервые услышала от своей внучки Идочка, которая занималась в балетной студии в матнасе "Бейт-Чернер" в Яффо. Идочка была в восторге от Жени из-за её обаяния и доброты. А ещё, рассказывала Идочка, Женя замечательно танцует. Потом я увидела эту красавицу пятнадцати лет на концерте, с изящной лёгкостью танцующей на пуантах.
Она приехала в Израиль вдвоём с мамой Фаиной из Ташкента.
Приехала, чтобы жить.
Женя не считалась в числе погибших у "Дельфинариума" ещё 19 дней после теракта, потому что не умерла сразу, а находилась в коме: взрывное устройство на теле арабского шахида было начинено гвоздями, болтами, чтобы поразить как можно большее количество детей; один из таких осколков попал в мозг девочки... Все время у постели Жени была её мама. Молилась, даже поменяла девочке имя по еврейской традиции на имя Хайя - в надежде на чудо.
Но чуда не произошло. Девочка умерла, не приходя в сознание.

А Ида рисовала Жене балерин. На сайте памяти Жени есть отсканированные Идочкины рисунки - http://www.geocities.com/jenyadorfman/paintings.html
На месте теракта возле дискотеки "Дольфи" стоит памятник, на котором написано: "Мы никогда не перестанем танцевать".
Вот и Женя тоже, балет был её призванием.

Евгения СОКОЛОВ, Хайфа

 

Вернуться на главную страницу


…МУЗЫКУ
НЕБА
СЛЫША

Вечер памяти
поэта Владимира Добина

Владимир Добин
 

Наш мир вокзалу шумному подобен.
В свой час его покинуть суждено...
..О чем же думал он, Володя Добин,
Когда смотрел в больничное окно?

Что видел там печальной той порою,
Где, поработав нитью и иглой,
Небесное связуя и Земное,
Сшил с далью высь неведомый портной?

Володя нес трагизм последней точки,
Последней капли стихшего дождя,
Мечтал еще бы хоть четыре строчки
Оставить людям, в вечность уходя.

...И кто-то снова в суете перонной
Откликнется, услышав тихий зов,
С платформы поднимая оброненный
Потертый томик добинских стихов.

Эти стихи Фреди Бен-Натан посвятил прекрасному поэту Владимиру Добину, чей юбилейный литературный вечер "Я думал, чувствовал, я жил…" прошел в Ришон ле-Ционе - городе, в котором он жил и который безмерно любил. Владимир не дожил до своего 60-летия, ушел безвременно, очень рано. Но остались стихи, удивительные, откровенные, выстраданные и написанные словно на одном дыхании, как бы экспромтом. Стихи разные и о разном, но очень искренние, идущие от сердца, обращенные к своему читателю, к нам, в надежде на то, что мы настроимся на его волну, поймем и проникнемся его радостью, болью, надеждой и печалью. Как горько сознавать, что ушел ПОЭТ, ушел не дописав, не сказав еще многое-многое.

На сцене - участники вечера


Вспоминаются слова Александра Каневского, сказанные в прошлом году на вечере памяти Володи Добина: "Как жаль, что самые добрые, самые необходимые слова мы говорим лишь вдогонку человеку, покинувшему нас. А как их важно услышать при жизни". Как же он прав! Мы не замечаем рядом идущих, нам кажется, что дорога без конца и вдруг…потери, потери. И мы с ужасом обнаруживаем, что их, ушедших, в сущности, некем заменить. И неважно - это поэт или просто близкий друг - пустота! Появляются другие, пусть даже очень талантливые, но другие! Не будет уже тех, наших единственных и неповторимых. И со временем мы начинаем понимать степень утраты, и незатихающая боль так и останется в нас навсегда. А что бы случилось, если бы еще при жизни мы могли быть щедрее на похвалу, быть более внимательными и доброжелательными в своих оценках, пытаясь не ранить обидным словом. Но это понимание приходит поздно, слишком поздно: мы корим себя за недосказанное, за недооцененное, за не…не…не...
Литературный вечер памяти Владимира Добина собрал удивительных людей. Писатели, поэты, журналисты, музыканты - каждый из них поделился самым сокровенным, что его связывало с Володей. Мне очень хочется перечислить имена его друзей, которые хорошо известны всем: писатели Эфраим Баух и Марина Мазина, поэтесса Рина Левинзон, журналист-международник Захар Гельман, актриса Дина Тумаркина, тележурналист Давид Кон, композитор Таня Рахманова, исполнитель Владимир Рахманов. Если бы не временные рамки вечера, то со всего Израиля съехались бы в огромном количестве те, кто его помнят, любят и чтят. Как могут забыть Володю те, кому он дал путевку в литературную жизнь - молодые поэты и писатели вспоминают до сих пор своего первого наставника. Для всех он находил время, даже в ущерб своему творчеству. Он жил так, словно ему было отпущено две жизни: газета, стихи, творческие вечера, редакторские правки, друзья, семья - все успевал, ведь у него в сутках было более 24 часов. Наверное, мог от чего-то и отказаться, но это уже был бы не Володя, а кто-то другой.

Выступает Давид Кон; Ведущие вечера Людмила и Игорь Мушкатины; Дина Тумаркина

Сколько добрых, неподдельно искренних слов звучало со сцены! Каждый вспоминал самое дорогое, что связывало с ПОЭТОМ. Ведущие Людмила и Игорь Мушкатины нашли очень тонкую, поэтическую форму вечера. Звучали стихи поэтов, созвучных самому В. Добину, и это не производило впечатления диссонанса, а, наоборот, погружало зрителей в мир поэзии прекрасной и удивительной. "Размышление" Ж.Масснэ, исполненное скрипачкой Жанной Гандельман, танец Р. Вовк, пение юной Литаль Эпштейн придавало особый колорит вечеру. Теплые слова благодарности заслуживает творческая группа: режиссер Аркадий Шраер, художник Эмиль Вульфин, автор киноряда Золя Усвяцов, звукорежиссер Роман Штуцер. И, конечно же, те, кто помогал в организации этого прекрасного вечера: заведующая отделом культуры Таня Лацман, начальник отдела обсорбции Наоми Шварц, члены муниципалитета Михаил Альшанский, Михаил Райф, работник отдела культуры Саша Ковалева.

Зал был полон...

Как было трогательно в конце этого праздника поэзии, когда на сцену вышла вдова поэта и сообщила, что всем присутствующим будет вручен на память двухтомник стихов поэта, выпущенный специально к этому вечеру.

Не будем считать века,
пока эти звуки длятся.
Пусть наша жизнь нелегка,
но над собой подняться
еще нам хватает сил,
а это - всего превыше,
чтобы сказали: "ОН ЖИЛ,
МУЗЫКУ НЕБА СЛЫША…"
В. ДобинВ. ДобинВ. ДВ. Добин

Михаил СВОЙСКИЙ, Ришон ле-Цион

НА СМЕРТЬ ПОЭТА...

Мы встречались только пятничными вечерами и только вчетвером, ревностно оберегая наше пространство и ту атмосферу, которую мы создАли почти сразу же после первой встречи и до той последней, когда нам всем было понятно, что это прощание... Прощание, не предвещающее следующей встречи. Прощание навсегда.
Удивительно, как Смерть рождает чувство вины. Даже у тех, кто был самым близким и самым преданным до последнего вздоха, у тех, кто молился Всевышнему "Возьми у меня и отдай ему, ведь мне без него ничего не нужно". Удивительно, как Смерть рождает чувство вины.
Слово СМЕРТЬ короткое, как рывок, как выстрел в спину. Слово СМЕРТЬ, как и ЖИЗНЬ, не делится, не переносится, его даже произнести не так-то просто, а если оно ещё относится к близкому, родному, любимому человеку, так и вовсе не знаешь, как жить дальше Два наикратчайших слова СМЕРТЬ и ЖИЗНЬ а какая между ними пропасть!.. Пропасть, дЕлящая Жизнь на "до" и "после" И вот однажды, Добин, по-детски-бесстрашно, как всякий настоящий поэт, захотел увидеть эти два несовместимых понятия и остаться живым.
С высоты этой видно далёко.
Вот ещё бы туда заглянуть,
Куда все мы уходим до срока
И откуда уже не вернуть
Трогательно, волнующе, трепетно и нереально.
Два наикратчайших слова СМЕРТЬ и ЖИЗНЬ а какая между ними пропасть Пропасть, делящая Жизнь на "до" и "после"
ЖИЗНЬ это результат мыслей, сомнений, слёз, разочарований, ошибок, мимолётных прозрений, мгновенных коротких радостей. Для ЖИЗНИ человеку нужен свой угол, чтобы он не чувствовал себя бездомным, свой круг (интересов, общения, близких, друзей, коллег) и своя половина, та самая неделимая, единственная. Когда эти три геометрические фигуры соединяются в жизни одного человека, его можно назвать человеком счастливым. У Добина это всё случилось в его жизни.

Но кто не знает: снова поутру
Проснётся солнце, и зальются птицы.
И я стекло оконное протру
Чтоб слышать голоса и видеть лица.

Вроде, как всё просто протереть поутрУ оконное стекло и снова увидеть ЖИЗНЬ Просто, пока не случается непоправимое

СМЕРТЬ, которую так незаслуженно и несвоевременно преподнесла Володе ЖИЗНЬ, была внезапным и неожиданным предательством. Ведь Добин был ещё так молод и так неисчерпаемо талантлив он недописал, недоработал, недожил, недолюбил, недогулял, недоговорил, недослушал и ещё очень многое "недо" И всё-таки Добин был человеком счастливым: он обожал свою работу и был по-настоящему ответственным редактором, а это значит быть пленником своей газеты, а порой и заложником, потому что выдержать темп, актуальность и уровень, обозначенные единожды для самого себя, а затем "ни единой буквой не солгать" дано только избранным.
А после долгого трудового дня с радостью бежал домой на встречу с любимой семьёй, прочной, надёжной, где дружба замешана на таком цементе, секрет производства которого известен только членам добинской семьи, а затем по ночам, на притихшей, опустевшей кухне Володя сидел и писал стихи
Володя Добин был человеком удивительно гармоничным его потрясающие человеческие качества были сродни его таланту. Он никогда не говорил с людьми свысока, с лёгкостью и радостью отмечал таланты и способности своих коллег по цеху, что само по себе не очень характерно для людей пишущих, хотя ничто не стоит так дёшево и не ценится так дорого, как внимание, любовь и добро
С Добиным мы были на "ты", практически, после первой нашей встречи. Так случилось, что Судьба была к нам благосклонна и встретила нас именно тогда, когда Володе были нужны репатрианты с большим стажем проживания в Израиле, но одновременно сохранившие хороший русский язык, а нам люди с абсолютным литературным слухом, умеющие внемлить и не боящиеся сказать доброе слово "молодым, начинающим ". Мы с Даней только-только начали писать рассказы, и, на наше счастье, Добин был одним из самых первых читателей, почитателей и "печатником" и наши публикации в его газете последовали одна за другой.
Как я скучаю по тебе, Добин, если бы ты только знал! Как мне не хватает тех самых вечеров, когда я заранее готовила меню, предвкушая твоё: "Ну ты, мать, в-а-а-ще! Как же нам здорово вместе!" А через несколько часов, иногда уже под утро, твоё ни с чем не сравнимое: "Хорошо сидим! Сегодня расходиться не будем, просто не имеем права " И мой традиционный тост, завершающий эти посиделки, "Месту встречи изменить нельзя!"
Добин, мы, твои "прозаические и поэтические" дети, осиротели в одночасье. Я совсем не свыклась с тем фактом, что тебя больше нет ни в редакции, ни в твоём доме, и по мобильному телефону тебе тоже дозвониться невозможно, поэтому постоянно ловлю себя на том, что по-прежнему моя первая реакция после написанного рассказа это поскорее с тобой связаться, встретиться, отдать своего "ребёнка" в твои руки и с нетерпением ждать звонка: "Марина и Даня, завтра купите газету, там ваш рассказ "

Марина и Даниэль МАЗИНЫ,
май 2006, Израил

Вернуться на главную страницу


Эрзац демократии

В воскресенье, 21 мая 2006 года, в сквере у Музея и общественного центра имени Андрея Сахарова прошел праздник, названный его организаторами "сахаровской маевкой". В этот день Андрею Дмитриевичу исполнилось бы 85 лет и в тот же день отмечал свое 10-летие Музей и центр, названный его именем


Официальная программа праздника включала чередующиеся выступления правозащитников, политиков и ученых и выступления музыкантов, артистов, бардовские песни. В числе первых можно было услышать Юрия Самодурова, Гарри Каспарова, Анатолия Шабада, Никиту Белых, Вячеслава Бахмина, Егора Гайдара, Владимира Рыжкова, в концертной программе - певицу из Чечни Лизу Умарову, актера Александра Филиппенко, бардов Андрея Ампилова и Нателлу Болтянскую, оригинальный музыкальный перформенс представил художник Герман Виноградов. Физик Борис Балатовский зачитал поздравление от находящегося в больнице академика Виталия Лазаревича Гинзбурга, выдающегося ученого, много лет работавшего с А. Сахаровым.
"Я рад поздравить всех нас с юбилеем Андрея Дмитриевича и учреждаемым сегодня
Праздником Свободы - учреждаемым нами, а не ими", - сказал президент Фонда Андрея Сахарова, председатель Российского "Мемориала" Сергей Ковалев.
С. Ковалев говорил о значении тех усилий, которые прилагал Сахаров, чтобы помочь тем, кого в советское время судили по политическим мотивам:

"Вчера поздно вечером Арсений Борисович Рогинский, Людмила Михайловна Алексеева, Юрий Федорович Орлов и другие наши друзья вернулись из Музея ГУЛАГа ("Пермь-36" - прим.редакции HRO.org), где тоже проходил такой Праздник Свободы. Я хочу начать с того, что мы все, сидевшие где бы то ни было, - все мы, странным образом, серьезно, физически чувствовали ту взволнованную и безнадежную защиту, которую пытался оказать нам Андрей Дмитриевич Сахаров.
Она не привела к освобождению никого, но она не была безрезультатна. И это был по-своему куда более высокий результат.
Последнее фото. Заседание Межрегиональной депутатской группы.
14 декабря 1989 года

Я хочу вспомнить еще одну вещь. В 1989 году, почти 18 лет тому назад, когда Андрей Дмитриевич уходил из жизни - он уходил, оставаясь сторонником идеи и пытаясь стать организатором первой всеобщей политической забастовки в нашей стране. Многие из вас помнят, что было причиной той забастовки, за которую выступал Сахаров. Фактически причиной, которая толкала его в эту сторону, было отступление от первоначально громко заявленных идей. Настоящей причиной, если не говорить о неких конкретных ее проявлениях, была опасность поворота страны на курс, противоположный провозглашенному.
Между прочим, сейчас мы наблюдаем это воочию. Между прочим, сейчас совершенно "сахаровское время", потому что есть простые причины действовать по тому принципу, которого он держался: "делай, как должно, и будь, что будет".
Нам лгут на каждом шагу. Мы живем в стране, которая позволяет себе называться не тем, чем она является на самом деле.
Она называет себя федерацией. Скажите мне, пожалуйста, где в мире существует федерация, главу субъекта которой назначает центральная власть?
Она позволяет себе писать в своей Конституции о разделении властей. Ни для кого не секрет, что никакого разделения властей в стране не существует. Безгранично раболепный парламент, управляемый суд и вдобавок подцензурная пресса.
Нас окружают фантомы, которые надо создавать для того, чтобы в чьих-то пристрастных глазах, для кого-то, кого не надо обманывать, ибо он рад обманываться, - выглядеть демократами. Вот вам и создаются разные эрзацы, заменители демократических институтов. Какая-нибудь Общественная палата - вот вам, пожалуйста, нечто, что должно символизировать гражданское общество. Этой палате, говорят, кое-что позволено. Я думаю, им будет позволено еще и гораздо больше. Она сумеет нечто даже и полезное сделать.
Почему ей это позволяют?
Потому что никогда, уверяю вас, никогда эта палата не скажет власти: хватит врать!
Никогда эта палата не спросит у власти: каким образом вы, придя из КГБ, умудрились властвовать в стране с такой печальной и кровавой историей - даже не сказавши: простите нас?
Почему вы врете о своей вере в Бога? Вы, которые переплавляли оклады и кресты и убивали священников. Так же, как и Андрей Дмитриевич, я вовсе не верующий человек, я агностик - ни в коем случае не атеист, но так же, как он, я хотел бы, чтобы этот вопрос был задан нашей власти - так же, как и руководителям нашей православной церкви, не так давно служившей иному богу.
Понимаете, я не уверен, что Андрей Дмитриевич, будь он жив, сейчас эти вопросы задавал бы полным голосом. Но я уверен, что он хотел бы требовать и требовал бы от нашего государства действий, являющихся ответами на эти вопросы.
А мы с вами молчим.
Это стыдно.
Это стыдно - с такой историей страны иметь власть, происходящую оттуда, откуда она происходит, и заимствовавшей из своей альма матер свою стратегию.
Это национальный позор - национальный не в смысле этнической принадлежности, а в смысле проживания на территории одного государства - иметь такой муляж гражданского общества, какой нам предлагают эти жалкие назначенцы (и жалкие назначенцы в парламенте тоже).
Стыдно спать! И я хотел бы надеяться, что учреждаемый снизу Праздник Свободы - это один из признаков того, что мы не хотим оставаться в спячке".

Николай ГЛАДКИХ
http://www.hro.org/editions/karta/2006/05/22.php


Сегодняшняя Россия не знает,
что ей делать с академиком Сахаровым

Без героев жить легче.
"Ты шёл безтрепетно, свободный гражданин"

Надо бы в этот день, день 85-летия со дня рождения, с первых же строк говорить о высокой личности и высоком деле Андрея Дмитриевича Сахарова. Но что-то мешает. Слышится в этом какая-то фальшивая нота. Вроде бы утверждается: "Мы, соотечественники, всегда его любили и уважали". А ведь мы знаем, что это не так.
1973-й год. "Поставщик клеветы" (Ю. Корнилов, "Литературная газета", 18 июля); "Деятельность Сахарова в корне чужда советским ученым... Мы выражаем свое возмущение..." (Письмо членов Академии наук СССР, "Правда", 29 августа, 40 подписей); "...Считаем своим долгом выразить глубокое возмущение деятельностью этого человека..." (Письмо действительных членов ВАСХНИЛ, "Известия", 31 августа, 33 подписи); "Мы, представители многотысячного коллектива рабочих Автозавода имени И. А. Лихачева..."; "Мы, хлеборобы..."; "Мы, советские композиторы и музыковеды..."; "От лица рабочих..."; "Мы, советские кинематографисты..." ("Правда", 5 сентября, 28 подписей); "Мы, советские художники..." ("Правда", 6 сентября, 21 подпись). Важно было (по сталинским лекалам) выпачкать всех - ни один слой не пропустить. Более или менее удалось.
Хорошо известно про нас, произрастающих в России, что мы - люди крайностей. Советский режим на это будто опирался и это же свойство укреплял. Вот Троцкий, Бухарин и другие - вожди. И вдруг сначала один, а за ним остальные не просто смещены, отставлены, отправлены в ссылку, а "разоблачены", обруганы распоследними словами, изображаются потерявшими человеческий образ и физически уничтожаются - под овации. Сменяется, наконец, государственное устройство. И вот уже Бухарин становится рыцарем без страха и упрека, вместо того чтобы стать объектом трезвого исторического анализа. Почему? Потому что действительно после поношений и расстрела трудно перейти к такому анализу, легче - к обелению и украшению.
Я не сравниваю людей - сопоставляю способ обхождения с ними. Власть сидела посреди общества, воздействовала на него, за него решала, но частично и от него получала мандаты - от его, по крайней мере, инертности. Проходят ли без остатка эти поношения?.. Все ли терпит общественная совесть?
Или, если таковой не существует, - общественная память? Отношение общества (тогда еще советского) к академику Сахарову, волею Горбачева возвращенного из ссылки, - дело другое, чем посмертные реабилитации партийных вождей. Светлое к нему отношение было одним из лучших проявлений тогдашних общественных настроений. Рады были прежде всего, что он остался живым (вроде не взяли все мы еще одного греха на душу). На радостях избрали народным депутатом. Не кажется ли вам, однако, - "но осадок остался"?..
И именно память о том, что проделала Родина с Сахаровым, стала заволакивать черным туманом светлое отношение "народа" к его депутату? Не от того ли наливалось краской гнева лицо Горбачева, сгонявшего депутата с трибуны?.. Да, судьба Сахарова встала ребром как раз на переломе эпох. И дважды оказалась лакмусовой бумажкой для того, кто начал этот перелом.
А что именно проделала, надо бы нам в день его рождения не постесняться вспомнить. А то очень стали забывчивы, крепнет клич: "Зачем ворошить прошлое?" Да затем хотя бы, чтоб оно действительно прошло. Ворошить головешки и угли кочергой, чтоб поскорей прогорели.
... Десятилетием позже газетной кампании, уже оторванный от страны и мира ссылкой в Горький, Сахаров протестует против отказа его жене в поездке за границу - и для лечения, и повидать 84-летнюю мать, детей и внуков. Тогда, напомню забывшим, встречи с родными регулировала родная (официальный эпитет) советская власть.
Не имея иных возможностей для протеста, Андрей Дмитриевич начинает голодовку. Жену его в это время таскают на допросы - за помощь Хельсинкской группе. О происходившем с ним далее он сообщает в письме президенту Академии наук, действительным членом которой по-прежнему является: нарушить свой устав академики не решились.
Когда он провожал жену на очередной допрос, его "схватили переодетые в медицинские халаты сотрудники КГБ и с применением физической силы доставили в Горьковскую областную клиническую больницу... Там меня насильно держали и мучили четыре месяца. Попытки бежать из больницы неизменно пресекались сотрудниками КГБ, круглосуточно дежурившими на всех возможных путях побега. С 11 мая по 27 мая я подвергался мучительному и унизительному принудительному кормлению... Способы принудительного кормления менялись... 11-15 мая применялось внутривенное вливание питательной смеси. Меня валили на кровать и привязывали руки и ноги. В момент введения в вену иглы санитары прижимали мои плечи. ...Кто-то из работников больницы сел мне на ноги. ...До введения питательной смеси мне ввели в вену какое-то вещество малым шприцем. Я потерял сознание... 16-24 мая применялся способ принудительного кормления через зонд, вводимый в ноздрю. ...25-27 мая применялся наиболее мучительный, варварский способ. Меня опять валили на спину на кровать без подушки, привязывали руки и ноги. На нос надевали тугой зажим, чтоб дышать я мог только через рот. ...Иногда рот открывался принудительно, рычагом, вставленным между деснами. Чтобы я не мог выплюнуть смесь, рот мне зажимали, пока я ее не проглочу... Я чувствовал, как бились на лбу жилки, я чувствовал, что они вот-вот разорвутся... В беседе со мной главный врач О. А. Обухов сказал: "Умереть вам мы не дадим. ...Но вы станете беспомощным инвалидом (кто-то из врачей пояснил: не сможете даже сами надеть брюки)". Кто помнит его в 1988-1989-м на телеэкране - этому изможденному человеку всего 67 лет.
Ну, скажите же гордо, господа-товарищи патриоты: "Это наша история!" Ни от чего не отречемся, правда? Не удивлюсь, узнав, что те, кто привязывали, зажимали нос и т. п., сегодня с гордостью упоминают, что были с академиком знакомы. И ругают при случае Горбачева и уж тем более Ельцина, все испортивших.
Помимо того, что множеству людей Сахаров помог непосредственно, за ним - особые заслуги человека, думавшего об общем благе. В долгие семидесятые годы он разрабатывал проекты нового устройства страны - пока интеллигенция пила "за успех нашего безнадежного дела" (что и было единственным вкладом большинства мыслящих в разработку). Сегодня очень сильно возросло в цене соответствие некой мировоззренческой позиции - человеческому облику. Господствуют два суждения: 1) честных людей нет и быть, в сущности, не может, 2) и не нужно.
Есть другой разворот, напоминающий сказания, эпос. "Были у нас на Руси честные люди. Академик Сахаров, академик Лихачев. Теперь их нет - так чего ж ожидать? С кого требовать?" В подтексте - "нам же легче".
Его претензии к Западу были совсем иными, чем у сегодняшних высокомерных политологов. Тех самых, на лицах которых (существует мимика времени) застыло утомление от всезнания и легкая нестираемая самоирония по поводу того, что они при этом ("да, такой уж я чудак...") еще снисходят до говорения с непосвященными.
Например, насчет поправки сенатора Джексона. Кто у нас сегодня, кстати говоря, наберется духу защищать ее - даже задним числом? Кто такой храбрый? Да ведь советское время - "это наша история", с ударением на "наша" - то есть это нас с вами американские сенаторы обидели, понятно?
Сахаров же писал: "Я считаю, что принятие Конгрессом США поправки к закону о торговле является актом исторического значения, который продолжает лучшие демократические и гуманистические традиции американского народа".
Он настаивал: "Право уехать должно быть у всех, в том числе и у тех, составляющих подавляющее большинство, которые не собираются уезжать. Только имея все права, человек свободен. Живя с дверью на замке, ты чувствуешь себя узником, даже если у тебя и нет необходимости выйти на улицу и ты не бьешься головой об эту дверь день и ночь. Такие узники - сейчас мы все".
Претензии же его были - к "недостатку единства стран Запада" в их воздействии на СССР. Он верил в возможность некоторого очеловечивания советского режима при условии такого воздействия. И современному Западу, уверена, следует учитывать его уроки, не обольщаясь добродушием кремлевских шуточек и пресловутой нашей стабильностью, все более грозно напоминающей тот самый застой, при котором возвысил свой голос Сахаров.
Сегодняшняя Россия не знает, что ей делать с академиком Сахаровым. Да и он, возможно, был бы в замешательстве, увидев, как далеко ушла страна - чуть не половина населения считает Сталина положительной фигурой ХХ века (незаметно подтягиваются, похоже, и те, кто считает таковой же и Гитлера), и все больше тех, кто хотел бы вернуться в ту страну, где академика кормили насильно вышеописанным образом. А почему нет? Они ж голодовок не устраивали и сейчас не собираются.
Да, его не хватает сегодня в России. Но - что скрывать? - за него самого я рада, что его сегодня нет с нами. Прошу близких Андрея Дмитриевича простить меня за эти слова...

Мариэтта ЧУДАКОВА
http://www.hro.org/ngo/about/2006/05/22-5.php


Излучавший добро

Андрей ГРИГОРЕНКО, Нью-Йорк, специально для "МЗ"

Город устоит, если в нем найдется хоть один праведник. Наш мир не рухнул до сих пор отчасти и оттого. что в нем жил праведник, - Андрей Дмитриевич Сахаров.
Видимо, я не единственный, кто задумывался над тем, как создатель самого разрушительного оружия трансформировался в знамя и знаковую фигуру ненасильственной борьбы за свободу и достоинство человека. У меня нет готового ответа на этот вопрос, но я уверен, что добро было первоначально заложено в этом человеке. Такое мнение сложилось у меня не от абстрактных умозаключений, а от живого контакта с человеком, излучавшим душевное добро, коснувшееся и меня.
Я познакомился с Андреем Дмитриевичем в трудное для него время. Его первая жена была тяжело больна, и вскоре он овдовел. Однако даже в той трудной обстановке - уходом за больной женой, заботах о дочери и сыне, он не переставал задумываться и о том, что происходило в стране и мире.
Я появился в сахаровской квартире в качестве книгоноши. Андрей Дмитриевич через общего знакомого высказал желание прочитать книгу Абдурахмана Авторханова "Технология власти". Вот эту книгу я ему и привез. Я, конечно, был наслышан об академике Сахарове - отце советской водородной бомбы. Наверное, я ожидал увидеть старого маститого профессора, а вместо этого мне открыл дверь высокий, немного сутулый, достаточно молодой мужчина в свитере простой домашней вязки. Я поначалу даже подумал, что ошибся адресом. Однако мое смущение было развеяно приветливым: "Вы, наверное, мой тезка?" И всё сразу стало просто. После этой первой встречи я приезжал в сахаровскую квартиру неоднократно. Андрей Дмитриевич не был еще тогда лично знаком с моим покойным отцом, но знал об отцовском выступлении на партконференции 1961 года и о брошюре о первоначальном периоде Второй мировой войны. Сахаров попросил передать отцу письмо и заметки, которые позднее в отредактированном и дополненном виде появились под названием "Размышления о стране, мире и интеллектуальной свободе".
Так между этими дорогими для меня людьми началась переписка, перешедшая в личную дружбу, и мне в этой переписке пришлось какое-то время исполнять роль курьера.
Несколько позднее Андрей Дмитриевич познакомился с моими родителями лично и стал в нашей квартире частым гостем.

Слева направо: Н.Н.Мейман, С.В.Каллистратова, П.Г. и З.М.Григоренко, Н.А Великанова, о.Сергей Желудков, А.Д.Сахаров; на переднем плане - Г.О.Алтунян, А.П.Подрабинек.

Я думаю, что я далеко не первый, кто отмечает простоту и радушие этого поистине большого человека. В нем не было никакой заносчивости. Напротив, Андрей Дмитриевич умел легко находить общий язык как с теми, кто был старше его по возрасту, как мой отец, так и с теми, кто был моложе, как я. Этим качеством он мне всегда напоминал отца, так же легко умевшего находить общий язык с людьми разного возраста и социального положения.
Андрей Дмитриевич постоянно излучал удивительное человеческое тепло, находился ли он в кругу семьи, друзей или даже недругов. А уж об удивительной сахаровской отзывчивости просто сказки надо рассказывать.
Никогда не забуду, как после очередного ареста моего друга Мустафы Джемилева я начал обзванивать всех известных людей, прося их возвысить свои голоса в его защиту, тем более что существовала серьезная угроза жизни Мустафы. Приглашение срочно приехать к Андрею Дмитриевичу, несмотря на поздний час, было чистым бальзамом на душу. И Андрей Дмитриевич, и Елена Георгиевна Боннэр, ставшая к тому времени его женой, приняли мою боль за друга, как свою собственную.
Этой замечательной паре я также всегда буду признателен за поддержку и совет, сыгравшие существенную роль в моей личной судьбе. Ранее я подробно писал в предисловии к книге моего отца, что в последний год перед моей эмиграцией из СССР на меня было оказано сильное давление КГБ с нешуточной угрозой заключения в психушку. Эта последняя перспектива мне совсем не улыбалась. Альтернативой была эмиграция, но я колебался. Вот в это трудное для меня время я оказался на сахаровской даче. В тот день там были только Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна, которые нашли какие-то очень правильные слова, снявшие с меня тяжкую напряженность предыдущего года, помогли решиться на отъезд и, тем самым, обрести шанс на полнокровную жизнь вместо кошмара наказания сумасшествием. Хотя до моего отъезда мы еще виделись несколько раз, тот день, проведенный в обществе Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны, остался особой, примечательной вехой моей жизни.
Оглядываясь назад, на то время, когда шайка никчемных пигмеев, оказавшихся у кормила империи зла, пыталась заглушить сахаровский голос, я горд тем, что мне пришлось быть современником Андрея Дмитриевича Сахарова.

21 мая 2006
Нью Йорк

______________________

Правозащитник Андрей Григоренко - сын выдающегося борца за права человека, генерала Петра Григоренко. Живет в США более тридцати лет, возглавляет Фонд имени П.Григоренко.

 

Вернуться на главную страницу


Танкред ГОЛЕНПОЛЬСКИЙ:
«Сталин был «анти» всех, кто мешал ему...»

К 54-й годовщине "дела» Еврейскго Антифашистского комитета российский журнал "Искусство кино" (№3, 2006) опубликовал киносценарий полнометражного художественного фильма "Обыкновенное убийство" Танкреда Голенпольского и Юлии Глезаровой. Это первый художественный сценарий, посвященный политической трагедии еврейского театра в России.
Сегодняшний наш собеседник – издатель и главный редактор «Международной еврейской газеты» Танкред Голенпольский.

- Танкред, ты известен многим – и не только в России - как политолог, писатель, общественный деятель, издатель, журналист. А вот сейчас ты выступаешь в новом «амплуа» - в качестве сценариста художественного фильма. Это с тобой случилось впервые?
- Знаешь, Лёня, я всю свою длинную жизнь прожил под сенью старого еврейского анекдота, который любил мой отец: «Рабинович, вы на скрипке играете?» - «Не знаю, не пробовал. Может, и играю».
- То-есть решил попробовать?
- Да, может, действительно сыграю. К тому же, я Близнец. Словом, все цурэсы сразу.
- А если серьезно?
- А если серьезно, меня заинтриговала историческая часть. Чего-то мне не хватало в деле великого актера. И я полез в архивы. В том числе, и в американские.
- Почему ты решил обратиться к этой теме именно сейчас?
- Через два года исполнится 60 лет со дня убийства Михоэлса. Почему убили обласканного вождем орденоносца, лауреата Сталинской премии? Проще всего сказать: Сталин - антисемит. Но на деле все было сложней. Сталин был не меньший антисемит, чем антигрузин, антимингрел, антитатарин и т.п. Он был «анти» всех, кто по той или иной причине мешал ему. Эгоист, не считавшийся людьми, если они переставали быть ему нужны. Люди были для него пешками в шахматной партии.
- Расскажи о работе над сценарием. Встречался ли ты с родственниками расстрелянных, читал ли архивы, протоколы допросов? Знакомился ли с личными делами убийц – следователей, прокуроров, министров?
- Дело в том, что вся загогулина упиралась в «крымское дело». В Штаты он направил Михоэлса (со стукачом Фефером) под предлогом продолжить довоенный диалог о создании Еврейской Советской социалистической республики в Крыму. Американцы купились на идею, что все евреи из разрушенной Европы поедут в Крым. Англичан это тоже устраивало. Под это дело приехавший в Москву Кеннан и представитель финансовых кругов США готовы были дать сумму, равную ленд-лизу. Это были большие деньги. Сталин считал, что деньги должны были придти в центр и оттуда распределены. Он хотел использовать их для подъема народного хозяйства. Американцы, во-первых, требовали,чтобы президентом новой республики стал Михоэлс. Во-вторых, деньги должны были идти прямо в Крым. Но был еще один нюанс, который Соломон Михоэлс раскусил при помощи Лозовского. У американцев уже была атомная бомба, у СССР - еще не было. Москва была глухо защищена от авиации США. Вторым уязвимым военно-стратегическим местом, откуда Россия могла грозить Западу, было Черное море. Севастополь – база всех советских военно-морских сил. Это теперь наш президент по штукам считает корабли в отчетном докладе, а тогда это был мощный кулак. Концентрация евреев в Крыму делала их заложниками. И Михоэлс находит способ провалить эту сделку. Такие штуки Сталин не прощал. А тут еще расчет на то, что западные евреи захотят помочь СССР, провалился... И началась месть всему ЕАКу. Ну, а в России, независимо от Сталина, нас всегда любили, но «особою любовью». Вот Абакумов и добавил. Кстати, Абакумов, а не Берия. Роль Берии еще предстоит историкам изучать. Одно точно известно: они со Сталиным не любили друг друга. Не случайно дело Сланского, за которого был Берия. Как не случайно и то, что именно Берия после смерти Сталина закрыл «еврейское дело».
- Кто из исследователей наиболее помог тебе?
- Ковырялся сам. Но помог Виктор Левашов - кстати говоря, не еврей и очень талантливый человек. Ну, и, конечно, мой соавтор Юленька Глезарова, корреспондент, работающая у меня в газете, а когда-то окончившая кинокурсы. Прелестный человек и умница. Сейчас собирается работать над сценарием о Фурцевой.
- Сценарий опубликован. Как его восприняли читатели, критика, киношники? И что дальше? Есть ли какие-то предложения, разговоры, намётки?
- Пока рецензии положительные, но фильм больше рассчитан на зарубежного зрителя, как ты понимаешь. Нужен продюсер – человек, который даст денег. Есть режисер великолепный – Тодоровский-младший, есть актеры. Так что ничего нового нет.
- Можешь ли предоставить «МЗ» отрывок из сценария?
- Конечно. Авось, кого у вас заинтересует. Вот если бы Володя Гусинский…

Леонид ШКОЛЬНИК, Нью-Йорк

Вернуться на главную страницу


Женя Файерман:
"Нет страны лучше Израиля..."


Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив


Юбилей Жени Файерман, феерической певицы, актрисы, блестящей исполнительницы песен на идиш, собрал в этот весенний вечер в Тель-авивском музее изобразительных искусств поклонников ее талантов, причем не только живущих в Израиле: в зале были гости из Франции и Америки, а Шломит Лидор, ведущая вечер, зачитывала поздравительные послания от Ассоциаций культуры идиш из Австралии и Лос-Анджелеса, из Нью-Йорка от Клуба еврейских актеров, от Еврейской общины Балтимора, из Украины, Германии, Франции. В грандиозном концерте в двух отделениях с приветствиями выходили на сцену замечательные актеры Исраэль Ицхаки и Менди Каган, сестры Райфер и Александр Поволоцкий, Ализа и Миша Блехарович, Павел Кравецкий и Евгений Шаповалов, Маша Мушкатина и Бронислава Казанцева. В этот вечер звучали песни на разных языках: на идиш, иврите, польском, русском, украинском, французском, но, в общем, это был язык признания в любви... Отрадно было участие детских коллективов - хора "Кинор Давид" (Ашкелон) и танцевального ансамбля "Яд бэ яд" (Ашдод).
Но самой молодой и неотразимой на этой сцене была Женя Файерман. И немыслимо было даже предположить, что изящная актриса, преображавшаяся то в бедного мальчика, продающего папиросы, то в еврейскую женщину, зажигающую субботние свечи, то в звезду парижского кабарэ, в этот вечер отмечает свое 80-летие! Она даже не проигрывала самой себе на экране, который перелистывал кадры - страницы ее счастливой актерской жизни и гастролей по всему миру. А с каким необыкновенным юмором, присущим только ей, Женя переводила на разные языки для собравшихся в зале добрые слова в свой адрес! Любимая песня Жени Файерман "Мои года - мое богатство" в ее исполнении завершала этот праздник, который останется в памяти надолго: ведь в этот вечер вместе с множеством цветов благодарная публика подарила актрисе бесконечное признание ее таланта - таланта дарить радость другим людям.
Юбилей - это всегда некий повод поговорить о пройденном пути. Мы видим актера на сцене, но не всегда знаем то, что остается "за кулисами". Между тем судьба Жени Файерман непроста, она полна драматических коллизий и могла бы составить сюжет для большого романа или телевизионного сериала.
Нас познакомили с Женей в посольстве Франции в Украине в 90-е годы, когда для еврейской телепрограммы "Менора" мы снимали в Киеве конференцию идишистов. Тогда же Женя подарила мне свою видеокассету, изготовленную в Париже, и мы сделали в программе большой сюжет, рассказали о ней зрителям Украины. Прошло время, и нам суждено было встретиться на израильской земле, в Рамат-Гане.
- Я родилась в Каменец-Подольском, на Украине. Когда мне было года три, наша большая многодетная семья бежала от погромов, и детство мое прошло в Павловом Посаде.
- Это там была счастливая возможность приобщиться к танцам?
- Да, я ходила во Дворец пионеров и участвовала в ансамбле "Танцы народов СССР", танцевала тогда больше за мальчика. Но потом война заставила нас переехать в Самарканд. Мужчины все воевали, а нам надо было выживать. Папа делал какие-то конфеты - леденцы, и его в 43-м году арестовали и без всякого суда и следствия посадили якобы за неуплату каких-то налогов, и мы не могли добиться никаких сведений о его судьбе. Больше мы его не увидели. А я пошла работать на швейную фабрику, где встретила своего будущего мужа, Абеля Файермана, он был портной. Когда-то Абель бежал из Польши от погромов, а затем был сослан в эти края. Мы поженились 5 апреля 1945 года…

Женя Файерман с поклонниками

- А как оказались во Франции?
- Сначала Абель хотел вернуться в Польшу, но после войны там свирепствовал антисемитизм, и оттуда сложным путем в течение нескольких лет мы перебирались к родне Абеля в Париж. Жили там очень трудно, на окраине города, в комнатушке без всяких удобств. У нас родились трое детей, два сына и дочь, они болели, нужно было зарабатывать на жизнь, к тому же я была очень добросовестная мама. Однажды мне муж сказал: "Хватит тебе быть а идише мамэ! Нох а идише мамэ, нох а штикл брейт! ( Еще одна еврейская мама, еще один кусочек хлеба) Я знаю, ты талантлива, займись собой". Мой выход на сцену состоялся только благодаря мужу. Потом он шил мне все костюмы, теперь бы он назывался модельером, впоследствии стал моим импресарио.
- Война прошлась по вам своим катком, но судьба подарила большую и счастливую любовь. Даже фамилия мужа - "Файерман" ("огненный человек") подошла вашему темпераменту. Как же началась ваша артистическая карьера в Париже?
- Я училась и уже играла, когда приехал из Нью-Йорка в Париж известный еврейский актер и режиссер Герман Яблоков. Он был автором знаменитой песни "Купите папиросы", искал исполнителей для еврейского театра. Нас познакомили, и он предложил мне играть у него. Так это началось. А потом режиссер из Польши пригласил меня на роль в спектакле по Шолом-Алейхему. Так что в мою жизнь на долгие годы вошел еврейский театр на идиш.

Как молоды мы были...
На сцене еврейского театра

- Но у вас был и эстрадный репертуар?
- Да, в 60-е годы и позднее я выступала в известном парижском ресторане "Распутин". Он был очень популярен, его посещала изысканная публика - дамы должны были приходить в вечерних туалетах, мужчины - в смокингах. Там бывали эмигранты и французы, поэтому я пела русские, французские, цыганские песни. Здесь у меня произошло много встреч с интереснейшими людьми: сюда приходили Жан Маре, Рудольф Нуреев, Брижит Бардо, Евгений Евтушенко…
- Вы рассказывали, что у вас дома тоже бывали представители парижской богемы.
- Да, к нам часто приходили известные художники, многие писатели, актеры, творившие на языке идиш. Они особенно любили поесть у меня украинский борщ…
- Как же в вашей жизни появился Израиль?
- Когда дети подросли, я не возражала, чтобы дочь Сильвия поехала посмотреть Израиль. Так в 68-м году она оказалась в кибуце, и ей там понравилось. Потом старший сын Лео, работая на французском телевидении, столкнулся там с проявлениями антисемитизма, и спустя год тоже уехал в Израиль. Ну, а мы с мужем отправились следом за детьми, купили квартиру в Рамат-Гане. Сын по сей день живет в Иерусалиме, работает на радио "Коль Исраэль" звукорежиссером, а дочь, косметолог, однажды приехав в Париж, вышла замуж и живет теперь там. Еще один сын, Жоэль, композитор, пишет музыку к фильмам, тоже живет в Париже.
- У вас замечательные дети, я была свидетелем того, как трепетно и заботливо к вам относится Лео, как помогает в звукозаписи, и в этом юбилейном вечере тоже взял на себя обеспечение видеоизображения. Некоторые песни, которые вы исполняете, вам подарил Жоэль. У вас растут внуки, так что вы состоялись и как настоящая "а идишэ мамэ"!
- Но то, что мы разбросаны по всему свету, очень плохо, это больно. 13 мая 1986 года не стало моего мужа, так трагически случилось в его жизни, это было связано с судьбой его брата, так эхо войны прокатилось по нашей семье…
- Вы недавно записали диск песен военных лет на идиш в переводе Сары Зингер, и рассказывали, что их слушают в разных аудиториях с большим волнением. В том числе и в нашей стране, где, к счастью, еще жив мамэ-лошн. Я думаю, что для многих идиш - это память души о родных, которых уже нет с нами. Вы мне говорили, что как-то сразу очень полюбили Израиль…
- Это именно так. Я очень много езжу в другие страны, побывала не по одному разу с гастролями в Европе, Америке, Австралии, могла бы жить в любой из этих стран. Вот сейчас меня снова приглашают в Бразилию… Всё это интересно, но когда я возвращаюсь самолетом на эту землю, я с трудом сдерживаю слезы. Другой такой страны нет.
- Я помню ваши восторги по поводу израильского климата, который многие переносят с трудом…
- Я обожаю жару, море… И мечтаю лишь об одном: чтобы здесь был мир.

 

Вернуться на главную страницу


"Мы вновь среди своих..."


Матвей ГЕЙЗЕР, Москва



Не мною сказано: войти в русскую поэзию хотя бы одной строкой, не говоря уже стихотворением, - значит, остаться в мировой словесности. Если это так - то Владимиру Гиршевичу Добину, одному из самых заметных русских, а точнее - современных русско-еврейских поэтов зарубежья, такая судьба уготована. В подтверждение процитирую одно из его стихотворений - "В сквере у фонтана":

В сквере, около фонтана,
Где лежит пушистый снег,
Ходит-бродит рано-рано
Одинокий человек.

Хоть и холодно, однако
Он в пальтишке налегке.
Одинокая собака
у него на поводке.

Остановится прохожий
В изумлении на миг:
Боже,
Как они похожи -
Пес озябший и старик.

Много лет прошло, однако
Вижу:
Только рассветет,
Одинокая собака
Одинокого ведет.

Это небольшое стихотворение, по своей сути, - роман. Всего в нескольких строках - не только человеческая судьба, но - земная философия. Впервые опубликовано оно было в первом и оказавшемся единственным в своем роде сборнике стихов Добина, выпущенном в Москве в 1989 году (все последующие книги В. Добина были изданы в Израиле). Назывался он весьма претенциозно - "Христос". Почему так озаглавил первый свой сборник стихов русский поэт - еврей по происхождению, еврей, выросший в интеллигентной идишской семье, человек, никогда не отрекавшийся от своего народа - вызывало вопросы и даже недоумение у многих читателей и почитателей поэта. Я же думаю, что не последнюю роль в этом сыграло изречение любимого Добиным поэта Генриха Гейне: "Бедный раввин Назаретский, над умирающей головой которого язычник-римлянин начертал злорадные слова "Царь Иудейский"; этот увенчанный терниями и облаченный в издевательскую багряницу, этот осмеянный царь Иудейский сделался в конце концов богом римлян, и они должны были преклониться перед ним!".
Есть в сборнике "Христос" стихотворение "Ребе", потрясшее меня своей иудейской философией. Вот строки из него:

… Птицы горько кличут в небе
радостных людей.
Дым клубами.
"Нет нигде
счастья", - шепчет ребе.

Все абсурдно.
Кони бродят,
Бредят люди,
О погоде
Радио кричит.
А вдали восходит в небе
Солнце старое, как ребе,
И молчит.

Это стихотворение я процитировал еще и потому, что оно чем-то напоминает стихи Светлова из цикла "Ребе". Светлов, как и Добин, очень любил Генриха Гейне; впрочем, мыслим ли поэт, пишущий на любом языке и вошедший в литературу после Гейне, без ощутимого его влияния? Но это - тема отдельная.

* * *

Поэт Добин вобрал в себя и весь оптимизм иудаизма, и всю его печаль. Свет еврейства, свет иудаизма улавливается во многих его стихах:

На горизонте выплывает
Из-за багровых облаков
Такое солнце, что бывает
Оно таким на сто годов
Какой-то раз один,
Не больше,
Один всего -
На сотню лет.

И тем тоскливее и горше,
Чем ярче этот поздний свет.

Тема света в философском понимании этого слова, то есть свет - лучащаяся энергия, дающая возможность глазам воспринимать окружающий мир, всегда волновала и волнует Владимира Добина. Достаточно вспомнить название его поэтической книги "Поздний свет", выпущенной в Тель-Авиве в 1995 году. Почему тема эта так близка Добину? Попытаюсь ответить на этот вопрос его же стихами, но до них процитирую французского философа средневековья Фенелона: "Немного нужно света для того, чтобы увидеть, что мы пребываем во тьме". Так вот, в этом сборнике есть стихотворение "Сад кактусов", особо любопытное, "программное", на мой взгляд:

Не кактусы - живые существа…

Ракушками обросший ствол дымится
На солнце облаками испарений
От красной, в черных крапинах, земли…

Цереус - длинный,
Словно Дон Кихот,
Копье воздевший в бешеной отваге,
Когда не стоит ни о чем жалеть.

Агавы тень прозрачная. Вдали
Ей вторит тенью в небе клин уставший
Летящих к нам, в Россию, журавлей.

А тут, у нас, в Израиле, покой
Душе дарован - но совсем не вечный,
О вечном можно разве что мечтать…

Сад кактусов… мы вновь среди своих,
Колючих, разноликих, но - живых,
И, может, в этом - суть предначертанья…

* * *

Случилось так, что с Владимиром Добиным я познакомился впервые "заочно", прочитав необычную передовицу в "МК", это было в День печати, год точно не помню.
Чуть позже познакомился с его отцом, с самим Володей уже в Израиле в июне 2000 года.
Первым учителем Владимира Добина был его отец - талантливый идишский писатель Гирш Израйлевич Добин. В литературу на мамэ-лошн он вошел смело, уверенно в конце 20-х годов прошлого века, а в 1932 году (было тогда Гиршу ровно двадцать семь лет) по приглашению своего друга, тогда еще молодого Эммануила Казакевича, уехал в Биробиджан - хотел быть среди тех, кто уверовал в утопическую идею возрождения еврейской культуры, а значит и самого народа. Там, в Биробиджане, вышли первые его книги на идиш "Бам Амур" (У Амура), "Цвишн бинштокн" (Среди ульев). Там же познал он и другие "прелести" - в 1938 году его арестовали, но, к счастью, после ареста "железного наркома" Ежова, освободили. В Биробиджане Гирш Добин оставаться уже не хотел, да и не мог. В Минске, где прошла его ранняя литературная молодость, оставались друзья, и Гирш Добин в 1940 году уехал в Минск. Там работал в газете "Октябер". Но эта мирная литературная жизнь длилась недолго - после оккупации фашистами Минска Гирш Добин с женой и сыном оказался в гетто. В 1942 году ему удалось уйти в лес, вместе с легендарным партизаном Гиршем Смоляром сражаться с фашистами. Когда вернулся в освобожденный Минск, узнал: жена и сын погибли. Пройдут годы, и Владимир Добин напишет стих:

Был у меня когда-то старший брат.
Играл на скрипке, как другие дети
Играют во дворе, я сам играл
В футбол - и стекла, падая, звенели
И отражали матовый закат.
Так он играл, старательно водя
Смычком по струнам, что длинней казались
Тех проводов, что возле полотна,
Звеня, бегут к деревне от деревни,
Оканчиваясь каждый раз столбом
И от него опять же начинаясь…
Его
Я никогда не видел и не знал.
Он навсегда остался в Белостоке,
В том сорок первом…
Я же смог родиться
Отцовских пять военных лет спустя…

Случилось так, что, работая главредом "Международной еврейской газеты" в Москве в 1988 году, я встретился с Гиршем Израйлевичем у него в маленькой скромной квартире на Преображенке. Сразу почувствовал его мягкость, внимание, доброту. Много рассказал мне Добин интересного о себе, об идишской литературе, о создании журнала "Советиш геймланд", у истоков которого он стоял, о своем разрыве с Ароном Вергелисом (как он сказал: "Мы разошлись на идейной почве"), о своих друзьях - еврейских поэтах Мотле Грубияне, Моисее Тейфе. "Мойше называл меня "Ду, клейнштейтлдикер" (Ты, из маленького местечка - М.Г.). И при этом регулярно напоминал, что я родился в Жлобине, а он - в Минске. Мы дружили много лет. Случилось так, что Мойше был в тюрьме почти в те же годы, что я. Он - в Минске, а я - в Биробиджане. О том, что он в заключении, я узнал, когда приехал в Минск в марте 1940 года. Из тюрьмы Тейф ушел на фронт. Он был мужественным бойцом". Лукаво улыбнувшись, Гирш Израйлевич спросил меня:
- Как называется цикл стихов Пастернака, где говорится что-то о сестре?
Я вопрос воспринял вполне серьезно и ответил:
- "Сестра моя - жизнь". Но это не буквально. Первая строка этого стихотворения "Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе". Если я правильно помню, то цикл этих стихов молодой поэт посвятил Лермонтову.
- Как? Умершему Лермонтову?
- Но Пастернак не раз говорил, что поэзия Лермонтова произвела на него такое же впечатление, как и Евангелие.
- Вы восприняли мой вопрос так серьезно, как будто сдаете экзамен профессору литературы. Все гораздо проще. Я вспомнил об этом стихотворении, потому что у моего друга Мойше Тейфа есть поэма "Пролетарке - швестер майне" (Пролетарка - сестра моя).
Мы оба улыбнулись. Гирш Израйлевич спросил меня, знаю ли я стихотворение Тейфа "Кихелэх ун земелэх". Я признался, что никогда его не читал. Много лет спустя я услышал в исполнении Марка Розовского песню, написанную им на эти стихи. А тогда, в 1988 году, на Преображенке, Добин прочел эти стихи Моисея Тейфа на идиш. На глаза - его и мои - навернулись слезы. О Катастрофе написано немало стихов, великих стихов. Вспомните "Мирелэ" Лейба Квитко, но стихотворение Тейфа занимает особое место в поэзии на идиш (а Юнна Мориц блестяще перевела его на русский язык).
С 1992 года Гирш Добин жил в Израиле. Успел не просто полюбить - влюбился в эту страну, в эту землю. Вот как написал об этом Владимир Добин:

Он идет по тропинке…
Как держится прямо!
И живет точно так же он:
Стойко, упрямо,
Гордо без желанья
Обидеть другого:
Словом можно убить,
Может вылечить слово.
И я долго гляжу ему вслед,
Забывая,
Что всю жизнь его вижу,
А стало быть, знаю.
Словно день этот новый -
Для нового взгляда,
И мне снова узнать
И понять его надо.

Памяти отца Владимир Добин посвятил одну из лучших своих поэм - "На другом берегу". Есть в ней такие строки:

Никогда не думал
что будет именно так:
Всего лишь слова -
Смерть,
Расставанье навеки.
Открываю тетрадь,
И почерк листа
Твои строчки о гетто,
О партизанском ночлеге.

Бедный Гамлет!
Ночами
Тень его отца
Приходит и требует
Кровавой мести.
А мы, наверное, до моего конца
Будем вместе.

Я так подробно рассказал о Гирше Добине, ибо без него не было бы русского поэта Владимира Добина.
О своих учителях Владимир в одной из бесед рассказал мне весьма подробно. "В молодежную литературную студию "Зеленая лампа" при журнале "Юность" (редактором тогда был Борис Полевой) меня порекомендовал Николай Субботин. Редакция тогда помещалась на площади Маяковского, и я до сих пор помню особый "литературный" запах этих маленьких тесных кабинетов, стены, увешанные очередным вернисажем… В студию - впервые в Москве - принимали по анонимному конкурсу, и это сыграло свою роль: туда попали не бесталанные люди, некоторые из нас впоследствии стали довольно известными…
Занимался я в семинаре Бориса Абрамовича Слуцкого, иногда, правда, занятия вел не он, а Константин Ваншенкин.
Слуцкий той поры - угрюмый, углубленный в себя, рано состарившийся человек. Говорил мало, больше слушал нас. Таким я и запомнил его - похожим на черную трагическую тень. Говорили, что его сжигала вина перед Пастернаком, которого он предал в известные годы, чего до конца дней своих не смог простить себе.
В "Зеленой лампе" самым интересным для меня были встречи со "стариками". Виктор Шкловский, грузный, большой, несмотря на свой невыдающийся рост, тяжело садился в центре комнаты, опирался на корявую палку, наклонял голову и, лепя фразу к фразе, опрокидывал нас в головокружительный водоворот воспоминаний.
О "Серапионовых братьях" подробно рассказывал тишайший Вениамин Каверин. Всегда неисчерпаем и интересен был Ираклий Андроников.
Порой мы, студийцы, тоже где-нибудь выступали. Помню какой-то клуб (или кафе) на Юго-западе, где мы читали свои вещи. Виктор Славкин, Виктор Коркия, еще кто-то, я читали свои стихи".
А вот из другой моей беседы с Владимиром Добиным: "Пожалуй, наибольшее влияние оказал не меня Лев Адольфович Озеров. Он был моим наставником. Прочитав рукопись первой книги "Христос", посоветовал сократить - "тогда получится очень хорошая книга". Я так и сделал".
Владимир Гиршевич рассказал мне о своей переписке с Озеровым, о том, что тот прочел стихотворение Добина "Похороны Ильи Григорьевича Эренбурга" дочери его - Ирине Ильиничне. Уже тяжело больной Учитель продолжал радовать своего ученика…
В той же беседе я спросил Владимира Гиршевича, считает ли он своими учителями кого-то из идишских поэтов, в частности - любимого им Мойше Тейфа. Вот его ответ: "Пожалуй, никого, хотя их книги мне знакомы с детства. Я - русский поэт, а это значит, что я не только пишу на другом языке, но живу в другой культуре. При всем уважении к идишским поэтам, таким как Мотл Грубиян, Перец Маркиш, даже Самуил Галкин, - они не могли оказать на меня такого воздействия, как Пушкин или Лермонтов".

* * *

Владимир Добин, по мнению многих его почитателей, литературоведов и критиков, был баловнем судьбы. Смолоду попал в журналистский цех. Сначала в качестве корреспондента, а вскоре - редактора одной из московских многотиражек. Из нее в 1979 году перешел на работу в популярное издание "Московский комсомолец". В ту пору редактором его был Лев Гущин. Оставался Добинг на этой должности и при Павле Гусеве - человеке, сделавшим из обыкновенной московской газеты самую читабельную в столице. В "МК" Добин был не рядовым журналистом, а - подумать только! - ответственным секретарем. К этой газете Добин сохранил самые добрые чувства уже много лет спустя после ухода из ее редакции. С "Московским комсомольцем" Добина связывает судьбоносный момент. "К Павлу Гусеву я пришел 4 мая 1988 года, через три года после перехода из "МК" в другую редакцию, с поистине сумасшедшим предложением: в праздничном номере - ко Дню печати - вместо передовой статьи о великой роли советской печати в жизни советских людей опубликовать мою, только что написанную поэму "Вслух!", необычную, местами горькую, но всю пронизанную любовью к делу - журналистике. Уже кто-кто, а я, ответственный секретарь, знал, на что подбиваю Гусева. Да на подобное тогда, в конце крутого застоя, не решился бы ни один советский редактор. Никто - кроме Гусева. Мои слова о том, что подобного не было в советской прессе со времен Маяковского, как я и надеялся, оказали на него магическое воздействие. Гусев всегда делал то, на что не решились бы другие. Мог сказать "да" именно потому, что другие сказали "нет". Такова его натура.
Павел ехидно посмотрел на меня и спросил:
- И ты уверен, что это стоит печатать?
- Стоит, - ответил я. - Я оставлю тебе поэму на полчаса, сам подожду в приемной. Прочтешь - позовешь…
И вышел… В приемной раздался телефонный звонок: Гусев распорядился ни с кем его не соединять.
Минут через пятнадцать из кабинета главного редактора показался Павел с моими листочками в руках. На верхнем наискось размашистым гусевским почерком было начертано: "В номер!"
На следующий день "Московский комсомолец", единственная, думаю, из советских газет, вышел без передовой. На ее месте двумя колонками сверху донизу была заверстана моя поэма "Вслух!" - о сладчайшей и горчайшей работе газетчика, который познал все: и радость, когда пишется, и горечь неудач, и страх идиотской ошибки. Как я писал в поэме:

И снова за читкою читка,
Пока не бессильна рука.
Идет бесконечная чистка -
Всю жизнь: за строкою - строка.

Через семь лет поэма "Вслух!" вошла в мою первую израильскую книгу "Полдень" - с посвящением газете "Московский комсомолец", где она была опубликована впервые".
Не только редакцией "МК" и его главным редактором был обласкан Владимир Добин. Его приметил и заметил сам Юлиан Семенов и пригласил на должность ответственного секретаря в редакцию газеты "Совершенно секретно". Далеко не каждому русскому еврею, да еще и до перестройки, выпадала такая честь. И все же Добин уехал в Израиль. Была ли это эмиграция или репатриация - несущественно. Но факт таков: он оказался в Израиле. И отнюдь не по приглашению какой-то газеты - после ответственного секретаря "МК" и "Совершенно секретно" первые месяцы в Израиле он работал шомером (сторожем) в психиатрической больнице. Редактором престижных русскоязычных израильских газет он стал позднее. И все же почему уехал? На этот вопрос конкретнее и точнее всего Владимир Добин ответил в беседе со своим приятелем - спецкором "Московской правды" поэтом Владимиром Приходько: "Первоначальный толчок - общая волна. Самосознание, что ты не вполне русский, молчало, пока скопом шли к коммунизму. И не было выбора. Заговорило, когда оказалось, что можно начать новую жизнь. И для этого не надо сидеть в лагере, не надо становиться диссидентом. Просто свободно уехать. Но надо спешить, потому что казалось: эта возможность ненадолго, шлагбаум вот-вот закроют, железный занавес опять опустится".
На вопрос, верил ли Владимир Добин в прочность российской демократии, он сказал мне однажды: "Нисколько. Лицезрел речистых демократов, от самых ярких, таких как Станкевич, они были на виду, но ничего не добивались реально. Была б уверенность, что Россия пойдет демократическим путем, многие нынешние израильтяне не оказались бы здесь. История, не давая определенности, выпихивала людей в неизвестность. Я-то в Москве занимался любимым делом. Но перспектива отсутствовала. Был страх за детей… Появились фашиствующие организации и издания, которые никто не запрещал. Я четко знал, что в ближайшие десять лет нормального будущего не жди. Это была не робость перед общими трудностями. Одно дело преодолевать трудности, когда твердо знаешь: это твое. А когда сотни и тысячи ощущают себя чужими, они снимаются с места".
И все же похоже на то, что в своем выборе новой родины - если таковая бывает - Владимир Добин не ошибся. В Израиле вышло много сборников его стихов, среди них: "Полдень", "Поздний свет", "Горькое вино", "Следы на песке". А в 2003 году издан солидный том его стихов "Небесное и земное". Он - главный редактор одной из популярнейших газет "Новости недели", член правления Союза писателей Израиля. И все же… Быть может, точнее других то, о чем хочу поведать, сказал выдающийся русско-еврейский писатель Григорий Канович. В статье "Поздний свет печали" он написал: "Владимиру Добину, казалось бы, грешно жаловаться на судьбу. Недавно из печати вышли два стихотворных сборника "Полдень", "Поздний свет", внешне похожие на близнецов: в них и число страниц совпадает, и бумага одного и того же номера, и оформление почти что одинаковое. Роднит их и гриф издательства - "Телль-Авив", полу-анонимность которого придает появившимся книжкам дополнительную привлекательность. Выход двух сборников стихов русскоязычного поэта, причем одновременно - уже само по себе событие, выламывающееся из ряда вон, вызывающее радость и, прямо скажем, почтительное удивление. Недаром же оно сразу получило весьма скорый и лестный отзвук на страницах русскоязычной печати, которую обычно больше интересуют другие, далекие от поэзии темы. О стихах В. Добина справедливо и хорошо написали Велвл Чернин и Римма Шамис. К их положительной оценке полностью присоединяюсь и я. В сущности, мне нечего к ней добавить…
Стихи В. Добина, на мой взгляд, именно тем и интересны, что в них можно наглядно проследить перемены в прежних житейских и творческих установках, крен к новой ментальности, нелегкий процесс возвращения к свободомыслию, к чувству собственного достоинства, избавление от зашоренности, кормившей целые поколения, воочию увидеть, как осваивается и воплощается доселе неопробованный, жгучий, ломающий, образно говоря, перо, материал…"
Я пишу о поэте, которого знал долгие годы, чье творчество искренне любил и люблю. И, естественно, закончить эти заметки его же стихами, в которых, как мне кажется, более всего Владимир Добин выразил себя:

Я принимаю мир трагичным -
Другого мира я не знал.

Спокойствие всегда вторично,
Как человеку - пьедестал.

Спокойствие всегда непрочно,
Хотя устойчиво на вид,
Как дом, что будет древоточцем
До крыши пожран иль сгорит.

И потому, храня терпенье,
Я принимаю мир таким,
Каков он есть:
Трагизм везенья
И невезучести трагизм.

Март 2006

Вернуться на главную страницу


Эдвард
Радзинский:

"В Израиле
я впервые…"


Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив

"Однажды Ермолова, Мартин Иден и драматург Эдвард Радзинский проснулись известными...", - это строки из статьи одной из самых модных в 60-е годы критиков Инны Вишневской. Статья появилась после премьеры постановки пьесы Радзинского "104 страницы про любовь" в театре имени Ленинского комсомола в постановке Анатолия Эфроса. Потом был БДТ с Татьяной Дорониной, затем сто двадцать театров ставили эту пьесу в бывшем Советском Союзе, далее поставили оперу, сняли фильм, спектакли вышли в Польше, Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Румынии, ФРГ, о чем автору присылали сообщения и фотоиллюстрации, ибо его самого за границу не выпускали. "С тех пор три с лишним десятилетия я оставался "известным". Это так и осталось моим единственным титулом", - говорит Эдвард Станиславович Радзинский.
Будучи студентом первого курса Историко-архивного института, он нашел в архиве документ об очень странном человеке, которой по воле случая во времена императрицы Екатерины Великой оказался за границей и стал "невозвращенцем". Будучи прекрасным скрипачом, исколесив всю Европу, он отплывает в Индию. И здесь безумный русский, увидев талантливых бродячих индийских актеров, создает театр - первый постоянный театр европейского типа. Потом этот человек разорился, но навсегда остался в истории индийской культуры.
Судьба этого человека поразила студента Радзинского, и он написал свою первую пьесу. И далее началась уже одиссея молодого драматурга. Всё было не просто в те советские времена, но, как говорит сам автор: "Театр - это праздник. В театр можно прийти, но уйти из него невозможно". И он продолжал писать пьесы… которые нигде не шли: они не могли преодолеть идеологический барьер. Эдвард Радзинский пишет об этом с юмором, присущим ему, но в те годы было не до смеха.
И когда он закончил свою главную пьесу - "104 страницы про любовь", он отнес ее в Театр имени Ленинского комсомола, и она сразу же была принята к постановке, потом ее начал репетировать великий Товстоногов, и вдруг стало известно, что министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева не любит подобных вещей и отменяет все постановки… Тут юный Радзинский решил, что терять нечего, и пробрался лично на всемогущую комиссию.
Невозможно сейчас представить, что этот абсурд происходил в нашей с вами жизни, и мы считали это нормой: пьесу никто, разумеется, не читал, но солидные люди оправдывались перед министром в том, почему по городу висят афиши - "Сто четыре способа любви" (!) в то время, когда в стране увеличивается количество абортов среди несовершеннолетних…
И только страстная речь юного автора, прозвучавшая как зонг, о том, что его пьеса о Любви, счастливой и несчастной, что любовь - это как под поезд, это страсть и порыв, она неповторима… И только то, что это всё услышала Фурцева, именно услышала…
"Она была женщиной. Прекрасной женщиной. В этом было всё. И когда я окончил, она долго молчала. Потом сказала: "Нам всем должно быть сейчас стыдно…" потом помолчав, закончила "…что мы с вами уже не умеем любить". Это и спасло пьесу.
Столь долгое вступление - почти как в его пьесе "Она в отсутствии любви и …". И вот - долгожданная беседа с Эдвардом Радзинским, которого я, наконец, застала в Москве.

- Признайтесь, что вы делали в Париже и Стокгольме?
- У меня там выходит книга "Александр Второй". Она уже издана в США, Финляндии, Польше. Потом выйдет в России. Я всегда издаю сначала за рубежом. А недавно издали моего "Сталина" на иврите в издательстве "Беседер". Тираж был - 12 тысяч, это один из немалых тиражей для такой небольшой страны, как ваша. На книжной ярмарке во Франции представители израильских издательств объявили моему литературному агенту, что "Сталин" был бестселлером в Израиле в течение 15 недель, для меня это очень важно, и я хочу, чтобы вы это отметили. Я получил много откликов от израильтян, это такая фантастическая объединенность мира!
- Как исследователь исторических личностей и роли личности в истории, к кому вы относите Сталина и Наполеона - к гениям, злодеям?
- Сталин - гениальный злодей, нет, скорее, великий злодей. Наполеон - великий диктатор, но тоже страшный.
- Тема ваших вечеров - "Загадки истории, загадки любви". Ваша последняя книга об императоре Александре Втором - великом реформаторе, но при котором зародился террор. Вы будете говорить об этом?
- Честно говоря, я заранее к выступлениям не готовлюсь, у меня на телевидении тоже импровизации. Выйдя в зал, я встречаюсь с публикой, и если там окажутся скучные люди, то им тоже будет не очень интересно… Я привык к большим залам. Меня немного смущает предстоящее в Израиле.
- Действительно, я читала о ваших вечерах в больших тысячных аудиториях в Москве и Петербурге, о том потрясающем впечатлении, которое получила публика от встреч с вами. Но мне кажется, что это скорее интимный процесс - общение с писателем, почти как "беседы с Сократом"?
- Это, как правило, контрактивная речь. Поэтому не знаю, как меня здесь воспримут, ведь в Израиле я впервые…
- Надо полагать, на встречи с вами придет интеллектуальная публика, плотность которой в Израиле достаточно высока. У вас есть мостик от того исторического момента, над которым вы размышляете, к тому, что происходит сегодня в Израиле?
- Я плохо знаю это. Знаю, что это трагическое состояние войны…
- Скорее террора. Это именно та тема, которой вы касаетесь - истоки террора…
- Да, для Израиля - это повседневная тема.
- Я думаю, что, к большому сожалению, она уже вышла за пределы Израиля. Острейшая реакция на карикатуру, опубликованную полгода назад в датской прессе, охватившая весь мусульманский мир, уже распространилась на все европейские страны. Я полагаю, что это грозный симптом начавшегося века. В чем истоки этого явления, по вашему мнению?
- Мы живем в сложное время. Это новый мир, где все видят друг друга через телевизор. В этом мире придуманы некие особые системы сосуществования религий, цивилизаций. Ранее было более закрыто всё то, что происходило в отдельных странах. Сейчас всё сразу становится достоянием информации во всем мире. Руководителям стран нужно думать, как жить, как вести народы, но их уровень понимания часто ниже планки реальной трагичности ситуации.
- Мне кажется, что есть большая проблема власти и народа. Когда власть присваивает себе все деньги, а собственный народ сознательно держит в нищете и зомбирует его сознание в своих бредовых целях, цинично посылая их детей на смерть, тогда и возникает этот узел, который цивилизованные народы никак не могут разрубить… Это тоже серьезная тема для исследования… А когда вы пишете о знаменитых личностях, сколько в этих образах исторической правды, а сколько вымысла? Ваши персонажи получаются просто живыми, будто читатель переносится в то время…
- Во всех биографиях - всё основано на документах, и я отвечаю за то, что пишу. То, что отличает мои книги, - ощущение сиюминутного присутствия, это я применяю такой почти репортажный стиль.
- Когда-то в одной из телепрограмм вы хлестко и резко заявили, что вы не пишете о нынешних правителях, потому что вы драматург, а не комедиограф...
- Да, я даю понять, что занимаюсь только тем, что мне интересно. Я занят только этим и только собой исключительно. У меня нет времени на другое, я занимаюсь своими темами - от Нерона до Ленина.
- Буквально на днях прочла ваше блестящее новое произведение "О любви к театру", где есть и откровения весьма личностные...
- Это фрагмент будущей книги, которая пока условно называется "Моя биография".
- Вы очень точно написали в этой книге об актерах и режиссерах. "Для меня режиссер в театре - всего лишь Его высочество. И есть только одно Его величество - актер. … Но беспомощное величество. Допустим, писателю каждый год жизни - приносит, у актера каждый год жизни - отнимает. Если вчера он мог сыграть Ромео, сегодня он его уже не сыграет". У вас был большой перерыв в создании пьес. Вы собираетесь к этому вернуться?
- Нет, пьесы я пишу, но мне некому их отдавать. Я имею счастливую возможность делать многое для себя. Не отдаю даже романы, которых уже несколько.
- В Москве сейчас так много театров, вроде есть хорошие актеры…
- Всё есть, но нет того, что мне нужно: попадаются либо полумертвые, либо живущие, но тем, что мне не нравится… Когда-то эти пьесы выйдут, не обязательно мне их видеть.
- Пьесы исторические или современные?
- И то, и другое есть.
-- А о любви?
- Нет, о любви я не пишу, потому что с ней большой дефицит, сегодня больше ненависти.
- Так, может, ее и нужно растопить любовью?..
- Может, и нужно. Но я пишу только о том, о чем хочется писать.
- Говорят, история учит тому, что она ничему не учит. Так же говорят о любви. Среди загадок истории и любви вы находите разгадки или вы их не ищете?
- В истории я стараюсь понять чертеж Господа в нашей жизни. В человеческих чувствах это бессмысленно: никто не знает, когда в природе произойдет извержение вулкана...


Новая премия "Нового Журнала"


Дорогие друзья! "Новый Журнал" объявляет об учреждении новой литературной премии им. Марка Алданова.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ ИМ. МАРКА АЛДАНОВА посвящена памяти Марка Алданова (1886-1957), выдающегося писателя русской эмиграции, одного из основателей "Нового Журнала". Премия учреждается Корпорацией "Нового Журнала" в преддверии 65-летия журнала, старейшего литературного издания Русского Зарубежья (год основания - 1942).
Премия утверждена во имя сохранения и развития традиций русской литературы в контексте мировой культуры и призвана поддержать писателей русскоязычной Диаспоры, живущих в рассеянии по всему миру.
Премия присуждается прозаикам, создающим свои произведения на русском языке и живущим вне Российской Федерации.
Литературная премия им Марка Алданова присуждается за лучшую повесть года (2006). Премия присуждается одному соискателю и состоит из диплома и денежного вознаграждения в размере одной тысячи (1000.00) долларов (США). Звание "Лауреат литературной премии им. Марка Алданова" присваивается соискателям премии, занявшим 2-е и 3-е призовые места.

На соискание литературной премии им. Марка Алданова могут быть присланы тексты на русском языке на тему истории пореволюционной России, истории русской эмиграции, жизни современной русскоязычной Диаспоры. Жанр - повесть (до 130 тыс.знаков).
Рукописи, присланные на конкурс, не должны быть нигде опубликованы (включая литературные сайты интернета). Рукописи не возвращаются. Оргкомитет в переписку с авторами не вступает.
Рукописи могут быть присланы в бумажном виде или по электронной почте на адрес редакции:

The New Review
611 Broadway #8452
New York, NY 10012
newreview@msn.com

Рукописи принимаются с 15 марта до 15 ноября 2006 года. Имя победителя будет объявлено в мартовском юбилейном номере "Нового Журнала" (№246, 2007) и на интернете (см.: http://magazines.russ.ru/nj). Текст повести, признанной жюри НЖ "ЛУЧШЕЙ ПОВЕСТЬЮ РУССКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ-2006", будет опубликован в мартовском номере журнала.

Оргкомитет Литературной премии им. Марка Алданова:
Адамович Марина Михайловна, главный редактор "Нового Журнала"
Георгадзе Марина Александровна, ответственный секретарь "Нового Журнала"
Краснощекова Елена Александровна, профессор Университета Джорджия (Афины, США)

Жюри литературной премии им. Марка Алданова:
- Кн. Никита Лобанов Ростовский, член корпорации НЖ, первый зам.председателя Международного совета российских соотечественников (Великобритания) -председатель жюри
- Людмила Оболенская-Флам, председатель Комитета "Книги для России" (США)
- Валентина Синкевич, поэт, член корпрации НЖ, главный редактор поэтического альманаха "Встречи" (США)
- Рене Герра, литературовед, историк русской литературы, издатель (Франция)
- Сергей Голлербах, эссеист, член корпорации НЖ, действительный член Национальной академии художеств (США)
- Борис Хазанов, прозаик, член Международного ПЕН-клуба, Баварского союза журналистов (Германия)

Вернуться на главную страницу


«Что мне дорого -
должен я клясть»

К 110-летию со дня рождения Мойше Кульбака
(20.3.1896-29.10.1937)

Леонид ШКОЛЬНИК, «Еврейский камертон» 

Вспоминает Рая Кульбак

"Благодаря" тоталитарному режиму и всему; что выпало на его долю, жизнь Кульбака длилась всего 41 год. Тринадцатилетним мальчишкой он стал учиться в Воложинской иешиве, постигая еврейскую старину, мудрость Торы и других священных писаний. В старших классах иешивы изучал русский язык, произведения русской и еврейской литературы. В 1914 году перебрался в Минск, а первое стихотворение "Штерндл" ("Звездочка"), ставшее впоследствии народной песней, опубликовал в 1916 году в "Литерарише hэфтн" ("Литературных тетрадях"), выходивших в ту пору в Вильнюсе.
Одной из его лучших книг явился сборник "Ширим", изданный союзом еврейских литераторов и журналистов в Вильнюсе в 1920 году в типографии братьев Розенталь на Рудницкой, 7. (факсимильное издание книги осуществлено Фондом Сарры и Манфреда Френкеля из Антверпена в 1991 году). В середине 20-х годов М.Кульбак переходит к прозе, пишет романы ("Машиах бен-Эфраим", "Понедельник"), драматическую пьесу "Яаков Франк". В начале тридцатых годов, вернувшись в Минск, он публикует свою знаменитую повесть "Зелменяне", сатирическую поэму "Чайльд Гарольд из местечка Диcна", трехактную драматическую поэму "Разбойник Бойтре" (1936), которую принял к постановке ГОСЕТ во главе с С.Михоэлсом (роль Бойтре великолепно исполнил В.Зускин).
В минский период М.Кульбак сотрудничал в журнале "Дер штерн", работал в Академии наук БССР, перевел на идиш стихи белорусских поэтов Янки Купалы и Якуба Коласа, "Ревизора" Гоголя. Помимо работы в Академии наук, он занимался и литературной деятельностью.
Он мог бы сделать еще много, но наступил трагический тридцать седьмой...
Согласно делу, которое завели на Мойше Кульбака в НКВД, у него было двое детей (их имена в материалах дела не фигурируют; возможно, опасаясь за их судьбу, Кульбак решил не называть их имен). "Для нас с братом, - вспоминает живущая в Тель-Авиве дочь поэта Рая Кульбак, - это было спасением, т.к. детей, у которых родители были репрессированы, ждала суровая участь".
Дети Моше Кульбака:
- сын Илья (Эли) Кульбак. Убит немецкими фашистами в 1942 году в местечке Лапичи Могилевской области БССР. О последних месяцах его жизни, а также о смерти родителей М.Кульбака можно узнать из публикуемых ниже воспоминаний Инны Войновой (ранее они публиковались в переводе на идиш в журнале "Советиш геймланд", N 8, 1990);
- дочь Рая Кульбак. С 1990 года проживает в Тель-Авиве.
Дата ареста Моше (Моисея) Кульбака стала известна дочери поэта из ответа КГБ БССР на запрос Академии наук республики. Этого ответа у нее нет, он хранится в архиве Академии. Согласно этой справке, Мойше Кульбак был арестован 11 сентября 1937 года. В тот же день арестовали более 20 человек - представителей еврейской творческой интеллигенции. Среди арестованных - поэт Изи Харик, литературный критик Яков Бронштейн и другие. Все они обвинялись в действиях, направленных против советской власти. Приговор суда, за редким исключением, для всех был одинаков - расстрел.
Пересмотр дела по обвинению Кульбака был произведен по заявлению его жены Зелды Кульбак, направленному в военную коллегию Верховного суда СССР после осуждения культа личности Сталина. Мойше Кульбак был реабилитирован, однако дата его гибели в этой справке не указана.
Рассказывает Рая Кульбак:
"Моя мама Кульбак Зелда (Евгения) была также арестована и приговорена к 10 годам заключения только за то, что была женой Кульбака М.С. Она находилась в заключении с 5 ноября 1937 года по 5 ноября 1945 года в г. Акмолинске бывшей Казахской ССР. Еще на год она была оставлена там на поселение. После освобождения ей было запрещено проживать в крупных городах. Мама была реабилитирована в 1956 году. Ее попытка в 1957 году установить дату смерти отца и место его захоронения не принесли результатов. По этому вопросу она была на приеме в военной коллегии Верховного Суда Союза ССР. Там ей сказали, что точных дат смерти необоснованно осужденных у них нет и спросили, устраивает ли ее дата смерти мужа - 17 июля 1940 года. После ее согласия выдали справку о смерти отца. Эту справку мама сдала в бюро ЗАГС г. Минска и на основании ее получила свидетельство о смерти Моше Кульбака, в котором даты рождения и смерти Моше Кульбака.указаны неправильно.
Истинная дата рождения Моше Кульбака -20.03.1896 года, дата смерти - 29.10.1937 год. Мама умерла 20 октября 1973 года.
И, наконец, когда во время перестройки разрешили сообщать истинную дату смерти реабилитированных, я обратилась в военную коллегию Верховного Суда Союза ССР с просьбой сообщить обстоятельства, дату и место захоронения моего отца. И получила оттуда документ, из которого следует, что в деле Моше Кульбака фигурировала неправильная дата рождения, а место его захоронения не было указано.
В деревне Куропаты, которая сейчас является окраиной г.Минска, археологами было обнаружено место массовых расстрелов заключенных в сталинский период. Перед отъездом в Израиль я побывала там. Я чувствовала, что последние минуты жизни отец был именно здесь, в Куропатах. Я увидела то небо, которое отец, как теперь оказалось, видел в свой последний миг..."

О гибели близких поэта М.Кульбака
(Из воспоминаний Инны Войновой, 1931 года рождения, старшего научного сотрудника НИИ, в настоящее время - пенсионерка)

Я, Воинова Инна Викторовна, родилась в 1931 году в г. Минске. Отец и мать были репрессированы: отец - в декабре 1936 года, мама - в ноябре 1937 г. Последнее место работы отца - редактор республиканского вестника БелТА (Белорусское отделение ТАСС), а мама работала в Белгосуниверситете (доцент, освобожденный секретарь парторганизации университета).
В семью Тони Кульбак, родной сестры поэта Моисея Кульбака, я попала в ноябре 1937 года. Тоня была близкой подругой моей мамы. В декабре 1936 года арестовали моего отца, а маму пришли арестовывать в ноябре 1937 года. Меня хотели отправить в детдом, но я начала плакать, так как боялась туда идти. Тогда мама позвонила Тоне Кульбак, чтобы та забрала меня к себе. Так я осталась жить у тети Тони. У нее была и своя дочь Матуся (Матильда), на год старше меня.
В то же время были арестованы брат тети Тони, поэт Моисей Кульбак, и его жена. Их детей - Раю и Илью - забрали и отправили в разные детские дома. Тоня приложила немало усилий и разыскала своих племянников. Я помню, что за кем-то из них она ездила на Украину. Обоих забрала из детдомов и, таким образом, семья у нее сразу увеличилась: она, муж, четверо детей и домработница Катя, которая приехала к ней с Дальнего Востока.
Тоня была большой души человек. Ко всем детям она и ее муж относились одинаково, никого не выделяя. Как я теперь понимаю, материально ей было нелегко: все-таки четверо детей, всех надо одеть, обуть, накормить. Но Тоня никогда не жаловалась на трудности.
Жили в общей квартире в двух комнатах, а в третьей жила соседка Гита Галпер. Ее муж тоже был арестован.
Вплоть до начала войны я, Матуся и Эля учились в школе, а Рая ходила в детсад. Летом 1941 года детский сад, в котором находилась Рая, выехал на дачи в Ратомку, а я и Матуся должны были в июле ехать в пионерский лагерь в Тальку.
Когда началась война, Минск бомбили с первых же дней, кругом все горело, нужно было уходить из города. Тоня побежала в Ратомку, чтобы забрать Раю с дачи, но детсад уже эвакуировали.
Итак, мы ушли из Минска 26 или 27 июня. Тоня взяла с собой и своих старых родителей, которые жили также в Минске на Старовиленской улице. Также с нами ушли и два брата тети Жени (жены М.Кульбака). Это были молодые, здоровые мужчины. Мы ушли из города пешком по Могилевскому шоссе. Шли через Смиловичи, Червень и др. населенные пункты. В день проходили по 20-25 км. Быстрее идти не могли, так как с нами шли старые родители Тони. Кое-где удавалось посадить их на подводу и подвезти, но, в основном, они, как и мы, шли пешком. Поэтому мы никак и нигде не успевали на поезд,чтобы уехать на восток, эвакуироваться. Как только доходили до какой-нибудь железнодорожной станции, нам говорили, что последний эшелон с беженцами ушел вчера...
Так мы дошли до Кличева. Там по радио узнали, что немцы нас уже обогнали, что они уже за Днепром, хотя мы их еще не видели, Кличев находился в стороне от основных дорог, по которым наступали немцы. Здесь, в Кличеве, в недостроенном доме, мы прожили 10-12 дней. Дальше идти вперед не было смысла.
Решили вернуться в Минск. Через несколько дней мы были в местечке Лапичи Осиповичского района. Здесь до нас дошли слухи о том, что немцы организуют в Минске гетто и сгоняют в него всех евреев.
Остались жить в Лапичах. Это не очень большое местечко, но там много еврейских семей. У них и расквартировались мы и другие беженцы, которые не успели эвакуироваться.
Печально памятным для местечка оказался день 18 августа 1941 года. До войны в этот день отмечали День авиации. И вот по местечку стали ходить слухи, что ко Дню авиации придут наши войска и освободят нас. А вышло все наоборот: 18 августа 1941 года местечко окружили немцы и полицаи из карательного отряда, собрали всех мужчин-евреев, вывели их в лес неподалеку от местечка и расстреляли. В этот день погиб муж тети Тони Иосиф Меерович Кроль и оба брата тети Жени. В местечке остались только женщины, дети и старики. Жили, конечно, в постоянном страхе; каждый день до нас доходили слухи, что то там, то тут расстреливают уже и женщин и детей.
В январе 1942 года полицаи и немцы опять оцепили местечко и согнали все еврейское население в три дома. Все были уверены, что это конец. Но, продержав людей 2-3 часа, вдруг объявили, чтобы все разошлись по домам и принесли оттуда теплые зимние вещи, у кого что есть... Потом говорили, что распустили потому, что не приехал из Осиповичей карательный отряд. Но в тот день не отпустили за вещами мужчин-стариков и нескольких подростков. Их вывели за околицу местечка (человек 10-12) и расстреляли. В тот день погиб отец тети Тони и Эля (Илья) Кульбак (сын Моисея Кульбака). А женщины и дети еще жили до апреля 1942 года. В апреле (точного числа не помню) прибыл карательный отряд из Осиповичей, полицаи и немцы оцепили местечко, собрали всех женщин, детей, стариков и в тот же день расстреляли.
Я осталась жива благодаря случаю, можно сказать, судьбе. Когда к нам в дом, где жила Тоня, пришли немцы забирать всех, тетя Тоня сказала немцу, что с ними живет девочка, она русская, а родители ее арестованы. Тогда немец приказал мне идти в другую половину дома, где жила русская семья. Так я осталась жить.
Меня забрала к себе домработница тети Тони, которая жила к тому времени отдельно, ибо немцы не разрешали жить вместе евреям и русским. Видно, судьба распорядилась так, что мне еще суждено было жить, ибо если бы в январе карательный отряд всё же прибыл, я погибла бы вместе со всеми.
Итак, семья Тони Кульбак погибла не в один день. Ее муж Кроль Иосиф Меерович погиб в августе 1941 года, отец и Эля - в январе 1942 года, а мама Тони, сама она и ее дочь Матуся - в апреле 1942 года. И похоронены все они тоже в разных могилах.
Эля Кульбак до войны окончил семь классов, увлекался фотографией. Я не помню, чтобы он писал стихи.
До окончания войны я жила у чужих людей в деревне Большая Права, что рядом с местечком Лапичи, помогала им по хозяйству.
Когда Белоруссия была освобождена от немцев, я через родственников, живших в Москве, нашла свою мать. Она в то время находилась в лагере в Карагандинской области.
В Минск я вернулась в 1946 году, училась в вечерней школе и работала на радиозаводе. Мама вернулась после освобождения осенью 1946 года и устроилась работать в Борисове, т.к. в столице жить ей не разрешалось. В 1947 г. я тоже приехала в Борисов, где продолжала учиться в вечерней школе и работала на фабрике пианино.
В 1951 г. окончила школу и поступила в Белорусскую сельхозакадемию, которую окончила в 1956 г.
С 1956 г. работала в научно-исследовательском институте (младшим научным, а затем - старшим научным сотрудником). В 1988 г. ушла на пенсию.
В 1956 г. вышла замуж, муж - врач; воспитала двух сыновей, оба - уже взрослые: старший, Виктор - математик-программист, младший, Леонид - инженер-электронщик.

Инна Викторовна ВОЙНОВА,
Минск, 19 января 1990 года
 

Из материалов "дела" М.Кульбака

(записи сделаны минской журналисткой Андрукович Марией Константиновной
в архиве КГБ республики в присутствии и с разрешения "куратора" из КГБ)

Ордер на арест М.Кульбака выдан 11 сентября. В тот же день М. Кульбак был арестован. Постановление - от 5 сентября 1937 года. На постановлении - подпись помощника оперуполномоченного следственного отдела Управления госбезопасности Фарбера. В углу надпись "Согласен. Начальник отдела". Далее - "Утверждаю". И подпись народного комиссара Цанавы (все подписи - размашистые, сделаны цветными карандашами).
Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения. 15 сентября 1937 года.
"Арестовал Кульбака Моисея Соломоновича. Он является активным участником контрреволюционной троцкистской террористической организации и польским агентом. Ст.72,76, 68,79,69 (68-я - шпионаж, 72-я, 76-я - троцкистская деятельность, т.е. - по степени тяжести, 69-я - оказание помощи - куратор). Мерой пресечения избрать содержание под стражей в Минской тюрьме НКВД. (Куратор сказал мне, что были и другие изоляторы. Эта тюрьма НКВД - на пл. Свободы, где позже помещалась областная ГАИ).
Ниже - подпись обвиняемого: Кульбак (чернилами).
11 сентября сотрудниками (фамилии) проведен обыск. При обыске присутствовали: Минкина Мария Вульфовна (неразборчиво). М.Кульбак согласен с данными задержания. Изъяты: паспорт на имя Купьбака, профсоюзный билет, билет СП СССР N 1552, личная воинская книжка, 3 пропуска в погранзону на имя Кульбака Моисея, Кульбак Зельды Борисовны, Морозовой Ф.Д., проездных билетов по железной дороге 6 штук, фотокарточек 12 шт., рабочая переписка на 154 листах, записная книжка (на обратной стороне этого бланка наискосок написано внизу: "Справка: книги и письма. 29.09.37. Документы согласно протокола обыска забраны - А.М.К.)
При обыске жалоб не заявлено. 2 комнаты опечатаны после обыска.

ПРОТОКОЛ ЛИЧНОГО ОБЫСКА
Ничего не найдено. 
Подпись (Кульбак)
А.М.К.: - Один и тот же почерк. 
Куратор: - Ну, это следователь вел один, другой кто-то писал, двое или трое сидели. Всегда было 2-3 человека. Вот анкета арестованного, записанная с его слов. Это можно записать.

АНКЕТА АРЕСТОВАННОГО
1. Фамилия: Кульбак
2. Имя и отчество: Моисей Соломонович
3. Дата рождения: 25.03.90 г. Сморгонь, Польша.
4. Место жительства: Минск, 2-й Опанский переулок, дом 4-В, кв.1.
5. Профессия и специальность: писатель.
6. Место службы и должность или род занятий: Союз советских писателей БССР, писатель (указано без сокращений, согласно анкете).
7. Паспорт: ФЗ N 096962 (или 20? - А.М.К.) Выдан Минской гормилицией.
8. Социальное происхождение: служащий, имущества не имел.
9. Социальное положение: служащий, учитель. После революции до 28-го года (сначала написано "29-го года", потом исправлено на "28-го года" - А.М.К.) проживал в Польше и Германии. С 1929 года в Минске, писатель.
10. Образование: общее, специального образования нет.
11. Партийность в прошлом и настоящем: беспартийный.
12. Национальность: еврей
13. Гражданство: СССР
14. Категория воинского учета запаса и где состоит на учете: состоит, рядовой.
15. Служба в белых, других армиях, участие в бандах и восстаниях против советской власти, когда и в качестве кого: нет.
16. Каким репрессиям подвергался при советской власти (судимость, аресты и др., когда и какими органами, за что): нет.
17. Состав семьи: жена Кульбак Зельда Борисовна 1897 года рождения, домашняя хозяйка. Проживает в Минске, 2-й Опанский переулок, 4-Б, 1. Двое детей в возрасте 11-ти и 3-х лет (ни пола (дочь? сын?), ни имен?! - А.М.К.). Отец Кульбак Соломон Исаакович, мать - Кульбак Сима Мордуховна, в городе Минске. Братья Кульбак Илья Соломонович, в Москве. Инженер Кульбак Исаак Соломонович (неразборчиво "....оскар...?) и жена. Сестра Кульбак, тетя Тоня Соломоновна, в Минске, живет отдельно.
18. Особые внешние приметы:
19. Кем, когда арестован: УГБ НКВД БССР 11.9.37 г.
20. Где содержится под стражей: при НКВД.

Подпись сотрудника, заполнившего анкету
11.09.37
Примечание: анкета заполняется четко и разборчиво со слов арестованного и проверяется документом.

 СПРАВКА
1 .Вещественные доказательства по делу. Нет.
2. Личные документы обвиняемого приложены к следственному делу в отдельном пакете.
3. Обвиняемый Кульбак М.С. содержится под стражей в Минской тюрьме с 17 сентября 1937 года.
Оперуполномоченный следственного отдела
младший лейтенант безопасности
ШЕЙНКМАН

СПРАВКА
Приговор о расстреле КУЛЬБАКА Моисея Соломоновича.
Приведен в исполнение в г.Минске 29.10.37 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1 -го спецотдела НКВД, том 8, лист 155.
Начальник 12-го отделения
1-го спецотдела НКВД СССР
лейтенант госбезопасности
ШЕВЕЛЕВ

ПРОТОКОЛ
судебного заседания выездной сессии военной коллегии Верховного суда 
"?" октября (даты нет! - А.М.К.) 
г.Минск
Председательствующий 
Военюрист т.Матулевич 
члены: див. военюрист т.Миляновский
бриг.военюрист т.Зарянов 
секретарь: военюрист II ранга тов.Кудрявцев.

Заседание открыто в 10 часов 30 минут. Председательствующий объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению Кульбака Моисея Борисовича в преступлениях, предусмотренных (или я ошиблась при записи, или здесь - Моисей Борисович? -А.М.К.) ст.ст.72, 76, 68, 69, 70 УК БССР (58/10, 58/6, 58/7, 58/8 УК Российской Федерации). Доложил, что подсудимый в суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались. Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимого и спрашивает, получена ли им копия обвинительного заключения. На что подсудимый ответил: это получил.
Подсудимому разъяснены его права на суде и объявлен состав суда.
Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода состава суда не заявил.
По предложению председательствующего секретарем оглашено обвинительное заявление. Председательствующий разъяснил подсудимому сущность предъявленных ему обвинений и спросил, признает ли он себя виновным, на что подсудимый ответил, что виновным себя не признает. Свои показания на предварительных следствиях не подтверждает, т.к. дал их под влиянием улик, предъявленных ему следователем и под тяжелым впечатлением ареста. Его оговорил N (фамилия в протоколе названа, но из данной публикации она изъята по просьбе дочери поэта - Л.Ш.). Кульбак поначалу думал сознаться в том, чего не совершал, полагая, что ему не удастся опровергнуть показания N. Теперь же он решил сказать правду и заявляет, что ни в чем не виновен. Больше подсудимый ничем судебное следствие не дополнил и оно объявляется законченным. Подсудимому было предоставлено последнее слово, в котором он заявил, что сказать больше ничего не имеет. Суд удалился на совещание. По возвращении суда с совещания председательствующий огласил приговор. В 10 часов 45 минут заседание закрыто.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ
СЕКРЕТАРЬ

ПРИГОВОР
28 сентября 37-го года

Именем Союза Советских Социалистических Республик выездная сессия военной коллегии Верховного Суда СССР в составе: председательствующего Матулевича, членов Милявского, Зарянова при секретаре Кудрявцеве в закрытом судебном заседании в городе Минске 28 октября 1937 года, рассмотрев дело по обвинению Кульбака Моисея Соломоновича, 1880 (исправлена дата с 1890 г. - А.М.К.) года рождения, служащего, гражданина СССР, в преступлениях, предусмотренных статьями (все те же статьи -А.М.К.), и судебным следствием установлено, что подсудимый Кульбак в 28-м был переброшен польскими разведорганами на территорию Белоруссии.
Военная коллегия при суде Союза СССР приговорила Кульбака Моисея Соломоновича к высшей мере уголовного наказания - расстрелу с конфискацией лично принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. На основании постановления ЦК СССР от 1 сентября 34-го года подлежит немедленному исполнению.
Председатель
Подтверждающие

"По вновь открывшимся обстоятельствам... "
(документ написан от руки, на бланке)

Верховный суд Союза ССР. Определение N4 -019036/56.
Военная коллегия Верховного суда СССР в составе председательствующего полковника юстиции Семика (тоже без имен, без инициалов - А.М.К.) и членов; полковника юстиции Сенина, полковника юстиции Лидина, рассмотрев в заседании от 15 (5-го? - неразборчиво - А.М.К.) декабря 56 г. заключение главного военного прокурора по делу Кульбака Моисея Соломоновича, 1890 года рождения, осужденного 28 октября 1937 года военной коллегией Верховного Суда СССР на основании статей 70/76 УК БССР (приговор "расстрел" был именно по этим статьям, а остальные - в совокупности, как разъяснил мне куратор - А.М.К.) к расстрелу с конфискацией имущества. Заслушав доклад тов.Семина и заключения помощника главного военного прокурора подполковника юстиции Серикова, установили: Кульбак признан виновным в том, что являлся участником антисоветской организации и агентом польской разведки. В заключении главного военного прокурора предлагается приговор в отношении Кульбака отменить и дело на него за отсутствием состава преступления прекратить, так как новым расследованием установлено, что он необоснованно признан виновным в контрреволюционной деятельности.
Рассмотрев материалы дела и находя заключение главного военного прокурора обоснованным, военная коллегия Верховного Суда СССР определила: приговор военной коллегии ВС СССР от 28 октября 1937 г. в отношении Кульбака Моисея Соломоновича по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело на него за отсутствием состава преступления прекратить.

Председательствующий  (подпись) 
Члены (три подписи)

Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР

27 января 1989
N 4н-019036/56
Кульбак P.M.
220012, г.Минск
Ленинский пр, д.91, кв. 21.


Сообщаю, что Кульбак Моисей Солононович, 1890 года рождения, 28 октября 1937 года Военной коллегией Верховного Суда СССР осужден по ст.ст.70 и 76 Ук БССР к расстрелу. Кульбак М.С. обвинялся в том, что он якобы являлся участником антисоветской организации и агентом польской разведки.
Проведенной в 1956 году дополнительной проверкой установлено, что Кульбак М.С. осужден необоснованно. 26 декабря 1956 года определением Военной коллегии Верховного Суда СССР Кульбак М.В. peaбилитирован посмертно. Приговор Военной коллегии Верховного Суда, СССР от 28 октября 1937 г. в отношении осужденного к расстрелу Кульбака Моисея Солононовича, 1890 года рождения, приведен в исполнение 29 октября 1937 года, о месте захоронения сведений не имеем.
Ранее сообщенные сведения о времени смерти Кульбвка М.С. v вымышленные.
В 1956 году прекращенное дело на Кульбака М.С. хранилось в УКГБ по Витебской области.
Прошу принять искренние соболезнования в связи с трагедией постигшей Вас и Ваших близких вследствие необоснованного осуждения Кульбака Моисея Солононовича.

НАЧАЛЬНИК СЕКРЕТАРИАТА ВОЕННОЙ 
КОЛЛЕГИИ ВЕРХОВНОГО СУДА СССР 
А.НИКОНОВ

Пища богов

(Вспоминает Либби ОКУНЬ-КОЭН, библиотекарь университета Вирджиния, США. В довоенном Вильно была ученицей Моше Кульбака)


После недолгого пребывания в Литве поэт уезжает в Берлин. Попытка поступить в Берлинский университет оказалась тщетной, и он снова возвращается в Вильнюс.
Претерпев немало мытарств, Кульбак стал преподавать в еврейской светской школе естествознание, географию и литературу (Из биографии поэта)


Он был поэтом, нашим учителем, и весь класс (в основном девочки) был им очарован, все мы влюбились в него. Его темные кудрявые волосы падали в поэтическом беспорядке на лоб, его черные мягкие глаза пылали внутренним пламенем, и это гипнотизировало нас. Мы наблюдали за ним, говорили о нем, мечтали о нем... Мы едва могли дождаться очередного урока поэзии, и неважно, творчество какого поэта мы изучали - в моем уме, по крайней мере, все они имели лицо нашего учителя. Даже старый Гомер казался мне молодым и стройным, маршируя с молодой энергией в такт голоса нашего учителя.
Наш учитель приходил в класс каждое утро в темно-синем костюме поверх свитера или в белой сорочке с открытым байроновским воротом. Его высокая, слегка сутулая фигура двигалась медленно между школьными партами или вблизи огромной классной доски, и наши глаза следовали за ним. Он часто останавливался у окна и его взгляд бродил где-то далеко-далеко над домами, окружающими нашу школу, как будто душа поэта стремилась наружу из оков его тела. Он говорил нам о ЖИЗНИ, которая всегда, казалось, существовала в больших буквах, он говорил о мечтах, которые расширяют горизонты, о судьбе и предназначении, о поэзии, обо всем. Он любил свой предмет и мечтательно говорил о повышении интенсивности жизни через мир поэзии. Он говорил мягко, словами Байрона, Китса, Словацкого, Пушкина и наших еврейских поэтов - Эйнгорна, Найдуса, Маркиша и других. Но, несмотря на наши многочисленные просьбы, он никогда не читал нам ни одно из собственных стихотворений, хотя многие его стихи были опубликованы. Он избегал чтения их вслух и мы интерпретировали его отказ как охрану его личности, и мы прощали его, читая и декламируя его стихи среди нас, когда его не было рядом.
Да, мы любили его. Для нас он был Поэтом, и мы чувствовали себя счастливыми, считая его ваятелем нашего будущего, "очистителя наших мыслей и чувств".
Ходили слухи, что его глаза сияли так блестяще, потому что у него была какая-то тайна. Мы чувствовали, что поэт имеет право на свой собственный жизненный путь, потому что он был гораздо большим, чем у любого из нас...
Я помню скелет, стоявший в углу нашей классной комнаты. Он использовался для иллюстрации строения человека на уроках анатомии. Наш учитель часто останавливался перед этим скелетом и размышлял вслух: "Что такое человек? Разбитый череп, не больше. А он еще мечтает, он поет, он важничает. Знает ли он, что смерть ждет всех нас? Звук музыки еще в воздухе и некто блуждает по миру, зная и не зная, кто он и что он в одно и то же время".
Мы были очарованы нашим учителем, размышляя о себе и о мире, в котором живем. Мы никогда не старались как-нибудь приладить нашего учителя к нашей собственной повседневной жизни с ее пустячными нуждами и ограничениями. Мы жили литературой нетерпеливо, стараясь доставлять ему удовольствие нашими собственными воображаемыми представлениями, разговаривая, фантазируя. Я думала, что наш живой, яркий мир будет длиться вечно...
А затем это случилось. Это было серое осеннее утро, и я пришла в школу раньше обычного, пытаясь избежать дождя, предсказанного пугающими тучами над головой. Я повесила пальто, взяла свои книги и пошла в класс. Было много открытых дверей вдоль коридора, ведущего к пустым классным комнатам, учительским, лабораториям и гардеробным. Каждая комната выглядела подобно огромной зевоте, не желая приближения суматохи-толкотни школьного дня. Дверь в факультетскую комнату была открыта. Там, опираясь локтями на стол и читая газету, сидел мой учитель-поэт и грыз огромное яблоко. Я остановилась прежде, чем он увидел меня, не в состоянии двигаться, и не знала, какой звук был громче - сочный хруст его яблока или биение моего сердца. "Он не отличается от нас всех, в конце концов", думала я, пораженная до глубины тем, что "он ест, он чмокает, он сидит, согнувшись, локтями на столе, неграциозный, недумающий, бесчувственный".
Я знала, что мои мысли были глупыми и неразумными, но не могла их остановить. Я повернулась спиной, убегая так быстро, как только могла, от факультетской комнаты, от школы и двора, бежала не останавливаясь, пока не достигла парка, где у меня был любимый старый дуб с сиденьем, встроенным среди его ветвей. Я взобралась на него и уселась на мое "особое место". Только потом едва сдерживаемая в моей груди тяжесть начала исчезать, слезы бежали свободно, спеша вниз по моим щекам и падая на маленькую книгу стихов моего учителя, лежащую на моих коленях. Я сидела на дереве долго-долго, не в состоянии взглянуть в лицо жизни, ожидающей меня в школе, жизни на более низком уровне существования...

(Перевод с английского М.Радашкевич)

Вместо эпилога

Готовя к публикации эти материалы, я еще раз встретился с дочерью поэта Раей Кульбак для уточнения некоторых деталей публикуемых выше документов (публикуемых, кстати, впервые). Во многом Рае помогла ее хорошая знакомая, минская журналистка Мария Константиновна Андрукович (в тексте публикуемых документов она обозначена как А.М.К. - Л.Ш.). Именно Мария Андрукович добилась разрешения побывать в архиве республиканского КГБ и познакомиться с "делом" М.Кульбака - правда, ей разрешили это лишь в присутствии сотрудника КГБ, которого Мария Константиновна в публикуемых выше материалах называет "куратором".
Что же выяснилось из следственных материалов?
Выяснилось следующее. Моисей Соломонович Кульбак был арестован 11 сентября 1937 г. в Минске. Закрытое заседание суда над ним состоялось 28 сентября 1937 г. Начался суд в 10 час.30 мин. утра, закончился в 10.45. Пятнадцати минут хватило сталинским извергам, чтобы определить "вину" поэта и величину расплаты за эту "вину". Приговор - расстрел. Приведен в исполнение 29 октября 1937 года. (В четвертом томе Краткой еврейской энциклопедии в статье "Кульбак" годом смерти поэта назван 1940 (?); сейчас, после того, как у дочери М.Кульбака есть официальный документ о точной дате гибели отца, редакция КЕЭ в одном из дополнений обязана назвать именно эту дату гибели поэта - Л.Ш.).
В предъявленном М.Кульбаку обвинении сообщалось, что он являлся активным участником контрреволюционной троцкистской террористической организации и польским шпионом, агентом польской и немецкой разведок. Обвинение основывалось на ст.ст. 72, 76, 68, 70, 69 УК. Почти по каждой из них полагался расстрел. В тексте обвинительного заключения приводятся различные свидетельские показания в отношении М.Кульбака. В этих показаниях наряду с фамилиями известных советских еврейских писателей фигурировали также фамилии ... Хаима-Нахмана Бялика и Шолома Аша. Их высказывания свидетельствуют: и Бялик, и Шолом Аш ясно понимали суть советской империи и ее "сталинской национальной политики".
Вот лишь несколько цитат из показаний поэта. Кульбак рассказывает: когда в Берлине в "Романишес кафе" собирались писатели, Бялик в резкой форме говорил о том, что "Советский Союз - это страна, пожирающая своих обитателей".
А в Вильно, который в те годы был под властью Польши, его, Кульбака, в 1926 году избрали председателем Пен-клуба, а Шолом Аш стал почетным председателем этого клуба. На одном из допросов Кульбак признался, что Ш. Аш резко осуждал политику ВКП(б) и советской власти по национальному вопросу.
В Минске (после 1928 г.), когда собирались еврейские писатели, они говорили, что "еврейская литература в Советском Союзе не может развиваться, как следует, ибо у еврейских писателей отнята инициатива"; что "еврейская культура и литература не должны развиваться по указанию ВКП(б) и советской власти, а должны идти по самобытному пути"; что "пятилетний план Советскому Союзу не под силу"; что "пятилеткой партия и советская власть изматывают население и уничтожают"; что "советские люди не умеют и не могут радоваться"; что "старый еврейский быт жизнерадостнее нового советского быта".
Эти высказывания наших классиков свидетельствуют, что извне они видели жизнь в СССР гораздо яснее и четче, чем видели (или вынуждены были видеть) ее многие советские еврейские писатели изнутри. Но и "изнутри", как следует из широко известных ныне материалов, зрело понимание порочности советской системы, отрицавшей полное право евреев на национальное самоопределение, на развитие своей культуры, литературы, языка. Писателей, актеров, журналистов можно было купить орденами, званиями или изданием собраний их сочинений, но в душе своей они оставались теми, кем были от рождения - евреями, не отрекшимися от своих национальных корней. Именно об этом недвусмысленно написал Моисей Кульбак в одной из своих поэм:

В сердце - тайны глубокой власть.
Я, грустя о доме, брожу,
Но найти свой дом не могу.
В заколдованном,
Темном блуждаю кругу:
Что мне дорого - должен я клясть,
хоть я кровью при том исхожу...

Исходя кровью, Купьбак оставил нам главное: мятущуюся еврейскую душу и свои книги, которые спустя почти 70 лет после его трагической гибели мы перелистываем с болью и трепетом перед силой его бесспорно яркого таланта.


ФОТОЛЕТОПИСЬ СЕМЬИ ПОЭТА

Шуламит ШАЛИТ, Тель-Авив

Моше Кульбак (1896-1937). Репродукция Грегори Фридберга

"Сухощавый, с удлиненным смуглым лицом. Глаза блестят как антрацит. В них – печаль, тоска, мечта. Непослушная черная чуприна над широким низким лбом. Когда она падает на глаза, он ее энергично отбрасывает назад сильным рывком головы". Когда смотришь на этот портрет М.Кульбака, веришь каждому слову писателя Шлойме Белиса, вспоминавшего своего учителя с великой любовью (Фолкс–штиме. Варшава. 1980, №27–28): "В нем безусловно было что–то от коллективного портрета династии "зелменян", с таким вкусом изображенных им в его знаменитом романе: "Зелменяне вспыльчивы, но не злы. Они молчат хмуро и весело. Впрочем, есть особый зелменовский сорт, который накаляется как железо".
Таким был Мойше (Моше, Моисей) Кульбак. И он "накалялся как железо".
Моше Кульбак родился 20 марта 1896 года, в городе Сморгони,  на земле Белоруссии. Здесь он начинал писать свои первые стихи, сюда же вернется из Литвы уже состоявшимся и прославленным, чтобы погибнуть от рук сталинских палачей 29 октября 1937 года. Поэт, писатель, драматург, он писал на еврейском языке, но читал на разных языках и хорошо знал всю мировую литературу.
Когда в 1920 году он оказался в Вильно (Вильнюс), его песню «Штерндл» на его же мелодию знали все. А до сих пор пишут, что музыка народная. «Штерндл» («Звёздочка») – первое опубликованное стихотворение (1916) Мойше Кульбака. Он не ставил перед собой задачу написать песню. Но, начиная сочинять лирические стихи, заметил, что пропевает их, и, если не находится, не складывается мелодия, стих не шёл. Может, поэтому так завораживало его чтение. «Он использовал элементарную классическую рифму в самом неклассическом языке – еврейском», напишет литератор Шлойме Белис.
Ученики двух виленских гимназий и учительского семинара с нетерпением ждали его уроков, они боготворили его. Многие из его учеников оставили свои восторженные воспоминания. И можно определённо сказать, что среди них не было ни одного юноши и ни одной девушки, которые бы не нарушили заповеди: не сотвори себе кумира.
Любовь к своему кумиру они передали своим детям и своим ученикам. И очень отрадно, что в последнее время появились тёплые статьи о М.Кульбаке уже детей и учеников его воспитанников.
Наследие М.Кульбака обширно. Это и лирика, и поэмы «Вильно», «Дисненский Чайльд Гарольд», «Город», повесть «Зелменяне», роман «Понедельник», глубокие философокие произведения «Мошиях бен Эфраим» и «Яков Франк», пьеса «Разбойник Бойтре», которая ставилась и на сцене Камерного театра в Тель-Авиве.
Стихи и проза опубликованы не только на идиш, но и на иврите, английском, французском, немецком, русском, белорусском, литовском, польском языках.
Талантлив был многогранно и многообразно. Когда кажется, что все уже о нем прочитал, вдруг узнаешь что–то новое. Вот пример:
Задолго до того, как пьеса М.Кульбака «Разбойник Бойтре» была поставлена на сцене Камерного театра в Тель–Авиве (1995, реж. Г.Мительпункт), она обошла все еврейские театры бывшего Союза. В Москве, в ГОСЕТе, ее ставил Соломон Михоэлс. Главную роль - Бойтре - исполнял Вениамин Зускин. Это знают многие. Но, оказывается, всю музыку к пьесе и к песням в спектакле написал автор пьесы М.Кульбак. Этого уже почти никто не знает. Более того, была выпущена пластинка, где эти песни исполнял В.Зускин, но ни Алле, дочери Зускина, ни Рае, дочери Кульбака, после всех пожарищ ХХ века, разыскать ее не удалось.
Знакомясь с личностью Моше Кульбака, начинаешь верить, что он завораживал самых разных людей: творчеством, талантом, юмором, влюблённостью в литературу, преданностью родному языку - идиш, умением вдохновлять слушателей, необычайно выразительным обликом.
"В нем сочетались романтическая возвышенность и прочное слияние с земным, - говорил поэт Иосиф Керлер. - Он верил, что поделать, в справедливый мир. И никто еще до него не писал на еврейской улице так живо и звонко о весне, о цветении и юности".
 Переводчица книги «Зелменяне» Рахиль Баумволь обожала М.Кульбака и его творчество: «В нем была рафинированная европейскость и еврейская народность одновременно. Его поэзия, как и его проза - это новый ракурс в еврейской литературе».
 Она вспоминала: когда переводила "Зелменян", каждая строка пела в ней, так много в книге мудрости, юмора и доброты...
Поэт Авраам Суцковер в журнале «Ди голдене кейт» («Золотая цепь») вспоминает, что Ицик Мангер в 1929 году посетовал: «Ах, если бы Варшава так любила его (Мангера), как Вильно любит своего Моше Кульбака».
Приятно было узнать, что 28 августа 2004 года в Вильнюсе, на улице Кармелиту, 5, была открыта мемориальная доска с надписью на идиш и литовском: «В этом доме жил известный еврейский поэт Моше Кульбак (1896 – 1937)».
Первым из семьи погиб он. Безвинно осужденный, Моше Кульбак был расстрелян сталинскими палачами 29 октября 1937 года. Суд длился 15 минут. Кульбак обвинялся по пяти статьям. Виновным себя не признал. Приговор суда: высшая мера наказания без права обжалования. Не стало одного из лучших еврейских поэтов ХХ века.
В 1956 году его посмертно реабилитировали, но его родители, братья и сестры об этом уже не узнали. О времени и обстоятельствах его гибели не знала и не узнала и Женя (Зелда) - жена Кульбака.

 На этой фотографии - шесть братьев Кульбак. Второй справа - Моисей (Моше) Кульбак, поэт, писатель, драматург, писавший на языке идиш. А с ним – его братья (слева направо): Лейбл (Льюис), Илья, Исер, Вольф (Вильям), сам Моше, Шломо (Чарлз).
Эта групповая фотография, полученная путем фотомонтажа и увеличенная до размеров портрета, была самым большим достоянием семьи Кульбак. Она висела над кроватью родителей и приносила им спокойствие и радость. Люди посоветовали матери прикрыть портрет занавеской, чтобы уберечь сыновей от дурного глаза. Мать так и сделала, но по нескольку раз на день она одергивала занавеску, чтобы еще раз посмотреть на своих детей. Она молилась за них. Может, молитвы и помогают кому–то, но в хорошие, спокойные годы, а в то жестокое время никакие молитвы не помогали.
В сравнительно молодом возрасте ушли из жизни те из её детей, которые остались в стране Советов.
Трое старших сыновей уехали в 1913 году в Америку: Вольф (Вильям, 1890-1955), Лейбл (Льюис, 1892-1984), Шломо-Соломон (Чарлз, 1894-1961).
Вильяму (на фото четвертый слева) в Америке не повезло. Молодым человеком он попал под трамвай и потерял  обе ноги. И все–таки открыл магазин и продавал газеты. Он сносно передвигался на протезах, и в начале 30-х годов прошлого века приехал в гости в Минск к своим родителям. С его помощью тогда и сделали групповое фото. Вильям был женат, детей у него не было. 
 Льюис (на фото первый слева) до пенсии занимался производством женской одежды, дожил до старости, оставил после себя сыновей: Филиппа и Марвина, их дети и внуки живут в США. Спустя многие годы в минском книжном магазине Рае попалась на глаза книга Филиппа Кульбака по теории вероятности на английском языке. Связи тогда с американскими родственниками не было, но Рае, математику, приятно было узнать, что и ее двоюродный брат в США – тоже математик.
Чарлз (на фото шестой справа) занимался производством детской одежды, женился, и его дети и внуки живут в США. Дети Чарлза: Дороти, Беатрис, Ирвин и Элен.
Младшим в семье был Исер (на фото третий слева). Он родился в 1904 году. После окончания МЭИ (Московского энергетического института) работал инженером на электростанции БелГРЭС. В 1938 году Исер Кульбак был арестован, как брат врага народа. Он пробыл под следствием 10 месяцев и был освобожден в 1939 году, судьба подарила ему ещё несколько лет жизни. После освобождения Исер с семьей переселился в Бобруйск и там устроился техническим руководителем (главным инженером) электростанции. В июне 1941 года Исера призвали на командирские курсы, он числился военным инженером 3-го ранга. Попав в окружение под Могилевом, он чудом добрался до Бобруйска, уже захваченного немцами, в надежде застать семью. К этому времени его жена Нехама с тремя детьми: тринадцатилетним Лёней, семилетним Феликсом и трехлетней Беллой уже покинули Бобруйск. Кто-то из «доброжелателей» доносит о нем в гестапо, и жизнь Исера страшным образом обрывается.
Старший сын Исера, Леонид Кульбак, кандидат технических наук, специалист в области теории вероятности, автор нескольких учебников, – живет и работает в Минске , у него трое детей, пять внуков и два правнука.
Второй сын Исера и Нехамы – Феликс Кульбак, инженер-химик, с двумя детьми и двумя внуками живет в Ариэле (Израиль).
Младшая дочь Белла (инженер-электрик) с семьей: мужем - Эдуардом Берманом, двумя детьми и мамой (Нехамой) репатриировались в Израиль в 1973 году. Третий ребенок, дочь София, родилась уже в Израиле, в 1977 году. Трагическим был для семьи 1980 год. В январе от тяжелой болезни умирает Нехама, а в октябре в автокатастрофе погибает муж Беллы – Эдуард. Надо заметить, что члены семьи Беллы Берман (Кульбак) являлись одними из основателей сначала поселения, а потом и города Ариэль. В 1980 году здесь уже проживало 60 семей, и все жители поселения поддерживали Беллу, разделяя ее горе. С 90-х годов, с началом большой алии в Израиль, двери в уютном, теплом доме Беллы широко открыты для приема новых жителей Израиля. Кого только ни принимала у себя дома гостеприимная хозяйка! И, в первую очередь, – близких и родных: семью школьной подруги и ее друзей, всего восемь человек; семью двоюродной сестры Раи - шесть человек; семью Феликса, родного брата. Для всех нашлось место – и в доме и в сердце.
Сейчас Белла со вторым мужем Хаимом Гражутисом живет в Рамат-Гане, оба на пенсии. У Беллы внук Орен и внучка Ноа.

Стоят (слева направо): Илья, Моше, Женя (Зелда) – жена Моше, Фрида, Исер.
Сидят (слева направо): Вольф (Вильям), Сима – мать поэта, Эля – сын поэта, Шломо – отец поэта, Нехама – жена Исера с сыном Леней.
Илья, Фрида, Исер, Вольф – родные сестра и братья поэта.

Родители поэта были людьми религиозными. Отец Шломо (1867-1942) занимался продажей леса. Это он привил сыну любовь к природе. Мать Сима, урождённая Гордон (1869-1942), простая и добрая женщина, родила и воспитала шестерых сыновей и двух дочерей. В этой большой дружной семье между братьями, сёстрами, а впоследствии и их детьми во все времена сохранялись тёплые родственные отношения.
В центре фотографии – мать Моше Кульбака, такая же дородная, домовитая, несуетливая, как и его бабушка - седая царица дома. А отец - с бородкой и смеющимися глазами - умными, грустными и лукавыми одновременно, был "книжник". Они дополняли друг друга, и в доме царил мир. 
Трагичны судьбы родителей и двух сестер поэта Фриды (1899-194?) и Тони (1902-1942).
Фрида, по мужу Гензель, погибла в годы Второй мировой войны, но где, как и когда – неизвестно.
О последних днях жизни родителей поэта, его любимой сестры Тони с семьей, его сына Эли мы знаем из воспоминаний свидетельницы их расстрела Инны Войновой.

Илья Кульбак и Тоня Кульбак-Кроль

После ареста Моше Кульбака и его жены детей, Элю и Раю, поместили в разные детские дома. Тоня их с трудом разыскала и взяла на воспитание. Когда арестовали её подругу, Тоня забрала к себе и ее дочь, привела в дом ещё одного ребенка – Инну Войнову. Так вместе с ее родной дочерью Матусей (Матильда, 1930 - 1942) у неё стало четверо детей. Тоня и её муж Иосиф Кроль одинаково тепло относились ко всем своим детям, если и выделяли кого, то только Раю, потому что она была самой маленькой и больше других детей болела.
Близнецов Илью и сестру Тоню поэт М.Кульбак считал не только самыми умными, но и самыми талантливыми в семье. Он продолжал настаивать на этом даже тогда, когда сам уже был очень известным и популярным поэтом.
В 1941–м, когда немцы приближались к Минску, Тоня бросила все и поехала в село Ратомка, что под Минском, забрать Раю, находившуюся там на даче с детским садом. Оказалось, детей, весь детский сад, уже эвакуировали в тыл страны. Вернувшись в Минск с пустыми руками, Тоня была в отчаянии. Но именно эта маленькая девочка, Рая, одна и осталась в живых.
Пытаясь спастись от фашистов, Тоня (вместе с мужем Иосифом Кролем и дочерью Матусей) и вся семья – родители, племянник Эля (сын поэта) и дочка ее подруги, Инна Войнова, дошли пешком из Минска до Могилевской области. Все поезда давно ушли на восток. И вот тогда, после изнурительной дороги, недалеко от деревни Лапичи, их и настигли фашисты.
18 августа 1941 года расстреляли Иосифа Кроля и двух братьев Жени.
В январе 1942 года расстреляли отца Моше Кульбака и его сынишку Элю.
В апреле 1942 года расстреляли мать Моше Кульбака и сестру Тоню с ее дочерью Матусей.
Когда пришел черёд Тони, она обратилась к немцу и, указав на Инну, сказала, что эта девочка – русская. Немец приказал Инне идти в другую половину избы, где жила русская семья. Благодаря Тоне Инне была дарована жизнь. Каким самообладанием, какой высокой душой должна была обладать Тоня, чтобы перед лицом смерти думать о чужом ребенке. После войны Инна Войнова вышла замуж, родила двоих сыновей, Виктора и Леонида, и написала для Раи свои воспоминания о тех страшных днях и гибели ее семьи – тети Тони, бабушки, дедушки, брата Эли и двух братьев ее мамы Жени (Зельды). Женя не знала о семье ничего, она в это время отбывала заключение далеко от белорусской земли. Инна на пенсии, живет в Минске.
Еще до войны, не зная о гибели своего родного брата Моше Кульбака, Илья Кульбак делал всё для пересмотра дела, спасения и освобождения брата, арестованного 11 сентября 1937 года. Илья неоднократно обращался в Секретариат сессий Верховного Совета СССР с просьбой о пересмотре дела и об освобождении брата, к Главному военному прокурору СССР, прилагая положительные характеристики к этому обращению, в том числе подписанную видными деятелями культуры. Первой под текстом стоит фамилия Л.Квитко. Вслед за ним подписались П.Маркиш, И.Добрушин, С.Галкин, И.Нусинов, А.Кушниров, И.Фефер.
Он же, Илья (вместе с женой Верой), сразу после войны, в 1945 году, разыскал в детском доме племянницу Раю и забрал ее к себе. Илья, очень дорогой для Раи человек, делал всё возможное и невозможное, чтобы ей было хорошо в его доме. Дочь Ильи - Циля стала для Раи родным и близким человеком.
С января 1931 года Илья жил и работал в Москве, сначала инженером в авиационной промышленности, а затем в проектном институте. Он был другом театра ГОСЕТ и получал приглашения на все спектакли.  Илья Кульбак хлопотал о брате, не зная, что Моше Кульбак давно расстрелян. Хлопоты были напрасны, но тоска не отпускала сердце… На волне травли евреев–"космополитов" в январе 1949 года он был уволен с работы, а через два месяца скончался.
Циля, дочь Ильи, инженер-механик по полиграфическому оборудованию, живет в Израиле, в городе Лод, с сыном Ильей, невесткой Ирой и внуками Даном и Линой.

Моше Кульбак с женой Женей (Зелдой) и сыном Элей

Среди виленской молодёжи, которая не пропускала ни одного вечера, ни одного выступления Моше Кульбака, была и восторженная молодая девушка Женя Эткина – будущая жена поэта. Она работала учительницей в детском доме имени Я. Динезона. Но познакомились они, когда и Моше Кульбака направили в этот детский дом преподавать литературу, географию и естествознание. Это был примерно 1920 год, а поженились они в 1924 году. Еще через два года, в 1926–м, родился сын Эля, а уже в Минске, спустя восемь лет, родилась Рая, как говорится, поздний ребёнок.
Женя всю жизнь проработала учительницей в Вильно, Минске, Борисове. В ноябре 1937 года она была осуждена как жена врага народа, и пробыла в заключении до 1946 года. Но осталась жить. И стойко переносила невзгоды, которые преподнесла ей судьба: арест и гибель мужа, собственный арест и заключение, гибель сына Эленьки и почти всех родственников в годы фашистской оккупации.
После выхода из заключения она по крупицам стала собирать творческое наследие своего мужа. Ведь в бывшем СССР с 1937 года все произведения М.Кульбака были изъяты из библиотек, уничтожены и запрещены. Ей удалось собрать почти все, кроме пьесы «Бениамин Магидов». Люди c риском для себя берегли произведения любимого поэта и с готовностью передали их потом Жене. Она до конца своих дней оставалась верной и преданной памяти мужа и делала всё, что было в её силах, чтобы сохранить и увековечить творчество М.Кульбака.
Моше Кульбак очень любил и ценил свою жену, часто ей и своему сыну Эленьке, одним из первых, читал свои прекрасные произведения.
Многие писатели дружили с ней, бывали у неё дома, любили с ней общаться, консультировались по лингвистическим вопросам, будь то идиш или иврит, советовались с ней, когда писали о творчестве М.Кульбака. Они отмечали, что у неё было тонкое чувство родного языка идиш, что она его великолепно знала и красиво на нем говорила. Кроме идиш и иврита, Женя знала русский, белорусский, немецкий, литовский и польский языки.
Женя Кульбак ушла из жизни в 1973 году, прожив 75 лет. Однажды субботним днем заснула и не проснулась, умерла во сне, ушла так же тихо, как и жила. 

Братья Кульбаки жили разными жизнями, в разных странах и покидали этот свет, разделенные «железным занавесом». Женам шестерых братьев не удалось даже познакомиться.

Вверху – Эля (Илья) Кульбак. Он был способным мальчиком, хорошо и легко учился в школе, знал идиш, русский, белорусский языки, увлекался поэзией и фотографией. Родился в 1926 году, погиб в 1942. В нижнем ряду (слева направо) Инна Войнова, Рая Кульбак, Матуся Кроль (дочь Тони). Фото сделано Элей в 1941 году, перед войной (автосъемка). Этих детей с 1937 года воспитывали Тоня и Иосиф Кроль.


Рая и Макс в молодости

Рая Кульбак выросла, закончила педагогический институт, сначала преподавала математику и физику, затем работала программистом в вычислительных центрах и институте. Вышла замуж за Макса Шавеля, инженера–механика по конструированию радиоприборов. В ноябре 1990 года семья Раи репатриировалась из Минска в Израиль.
Макс не нашёл работу по специальности, но неожиданное применение нашлось для его хобби. Будучи известным спортсменом (девятикратным чемпионом Белоруссии по международным стоклеточным шашкам, шестикратным призёром первенств бывшего Союза, участником первенств Европы и международных турниров в разных странах), он и в Израиле стал двукратным чемпионом страны, его постоянно приглашают на международные встречи и соревнования.

Внучки поэта Тоня (слева) и Маша
Маша, Виталий и их сынок Элиор, правнук М.Кульбака

Маша, их старшая дочь, всего несколько месяцев изучала иврит и искала работу. Сегодня она – опытная проектировщица автомобильных дорог.
Её муж Виталий Эстрин, музыкант, приехав в Израиль, сразу был принят бас-тромбонистом в симфонический оркестр. Сейчас он успешно сочетает игру на тромбоне с оранжировкой музыкальных произведений и печатанием нот на компьютере. В 2001 году у них родился сын Элиор, третий правнук Моше Кульбака. 
Тоня, Сергей и их сыновья Михаэль и Итай – правнуки М.Кульбака
Младшая дочь Тоня (по имени чудесной тети Тони, редкого по доброте и силе духа человека) в Минске окончила радиотехнический институт и два года до приезда в Израиль работала программистом. В Израиле трудовую деятельность начала с работы официантки, но затем нашла работу по специальности и сейчас работает в одной из частных фирм программистом.
Её муж Сергей Рабец, инженер-строитель, и в Израиле работает по специальности – в области гражданского строительства.
У этой молодой семьи в Израиле родились 2 сына: Михаэль в 1991 году и Итай в 1995 году. Оба пока учатся в школе.
  Моше Кульбак и друг юности, будущий профессор филологии в Израиле Файвл Мельцер

Друг Моше Кульбака Файвл МЕЛЬЦЕР (1897–1970)

Родился в Слободке Ковенской губернии. Его полное имя звучало Хаим Шрага Файвл Франк ( по имени деда, отца матери).
Учился в Берлине. Стал востоковедом, специалистом по истории и культуре стран Средиземноморья.
В Эрец Исраэль с 1920 года. Профессорское звание получил в США, в Иешиве Юниверсити. Вернувшись в Палестину, с 1927 года преподавал в учительской семинарии, а с 1933 по 1966 годы являлся директором школы для девушек "Рухама" в Иерусалиме, что не мешало ему исполнять должность секретаря Академии языка иврит (с 1923 года). 40 лет жизни он отдал научным ислледованиям в области ТАНАХа и литературы на иврите. Глубоко изучил творчество национального еврейского поэта Х.-Н.Бялика, с которым дружил и о котором писал. Русский, польский, литовский, немецкий, английский, иврит, идиш – языки, которыми он пользовался свободно – и говорил и писал; на испанском, итальянском и французском только читал. Автор двух книг – "Недельная глава" и "Псалмы" и бесчисленного количества статей в области языка иврит и научной литературы по иудаизму.
Первая жена Шифра (Абель), родом из Тельшяй (Литва), умерла в 1942 году. От этого брака родилось двое детей, сын и дочь, которая умерла вслед за матерью. В 1947 году Ф.Мельцер женился вторично – на Шарлотте Штернфельд. Сын Гури (Гурион) Мельцер – один из виднейших специалистов Израиля по телекоммуникации (в разные годы возглавлял Тельрад, Тадиран, Безек). Его жена Сарра Мельцер (Фридман) была секретаршей Бен–Гуриона, своего свекра Файвла Мельцера называла "аба" (отец). У Гури и Сарры четверо детей и десять внуков.
Гури вспоминает, что отец с большой теплотой говорил о друге юности поэте Моше Кульбаке. Рае не удалось с ним познакомиться. Файвл Мельцер скончался в возрасте 73 лет в канун войны Судного дня.
Любопытный факт: когда в Израиле собирались торжественно отметить 70–летие Ф.Мельцера, он отказался, сказав, что днем своего рождения считает день прибытия на землю Израиля, торжество было перенесено на 1970 год, к его "50–летию".
Эту редчайшую фотографию передал нам его сын Гури Мельцер.

Правнуки Моше Кульбака

  Михаэль Рабец ( сын Тони и Сергея) Итай Рабец ( сын Тони и Сергея)
Элиор Эстрин (сын Маши и Виталия)

Близким другом семьи Кульбак была Рахиль Баумволь, знавшая и любившая самого поэта и переводившая его повесть "Зелменяне". Ее бесхитростным стихотворением–экспромтом на рождение правнуков Кульбака и ее же переводом с идиш стихотворения П.Миранского, ученика М.Кульбака, мы заканчиваем эту краткую фотолетопись семьи великого еврейского поэта Моше Кульбака. 

Рахиль Баумволь

Послание М.Кульбаку

Что Ваши правнуки родятся здесь,
В еврейском выстраданном государстве –
И нам, и Вам заслуженная честь –
Блеснувший луч за прошлые мытарства…

И Ваша дочь уж бабушкою стала,
И в жилах правнуков есть Ваша кровь.
Вновь имя Ваше гордо зашагало, 
Род Кульбаков пробился к жизни вновь.

Здесь “Бойтре” Ваш – на Тель-Авивской сцене,
Здесь выйдет полное собранье книг.
И зритель, и читатель их оценят,
Они увидят, как Ваш дар велик.

Перец Миранский

Кульбак

Тех лет промелькнувших, как будто недавних,
Пытаюсь вернуть золотое сиянье.
…Вот Кульбак читает, мой мудрый наставник,
Стихи озаряя своим обаяньем.

Прядь тёмных волос над виском нависает.
Он край свой рисует скупыми штрихами,.
Он словом играет, он слово ваяет,
Он очаровал нас своими стихами.

Его подчинились мы творческой воле,
Он взглядом нас гладил, уста его пели,
Его вдохновенье вошло в наше поле,
Сердца наши всходами зазеленели.

Мы робко несли ему первые строки –
Тетрадка в руке и надежда во взоре,
Был ум его ясный, живой и глубокий,
И мысли рождались в беседе и споре.

И вот мы язык понимать начинали
Деревьев и ветра, потока речного,
Мы преданной стайкой его окружали,
И всё для нас было прекрасно и ново.

О, Кульбак, кумир мой! Мне даже не снилось -
Драчун и задира, как мог я поверить,
Что муза нежданно окажет мне милость,
Чуть-чуть приоткрыв мне священные двери?

Особая щедрость была в его даре - 
Улыбка была добротою согрета,
И я ему буду всегда благодарен
За то, что во мне разбудил он поэта.

Всему чем богат я, дал Кульбак начало,
И гложет меня его горькая участь,
И вот я хочу – чтобы вечно звучали
Стихов его идишских страсть и певучесть.

О, Кульбак, мой ребе! То нечисть хотела,
Чтоб в тёмную ночь ты ушел безвозвратно,
Чтоб грязный палач истязал твое тело.
Века не омоют крови твоей пятна!

Сгоревшие, но не забытые годы,
Они не молчат, нет, взывают о мести.
В крови моей плачут страданье народа
И песня его о поруганой чести. 

Всегда молодому твержу поколенью:
Язык наш – святыня. Неужто не видишь?!
И знойно, подобно рыданью и пенью,
Цветет на устах моих слово на идиш. 
(Пер. с идиш Рахиль Баумволь)

Эта фотолетопись воссоздает историю и судьбу одного из многих еврейских кланов, обогативших не только национальную, но и мировую культуру. Будем жить надеждой, что не только у внуков и правнуков М.Кульбака останется память о блестящих и трагических страницах этой незаурядной семьи. 

Фото из архива дочери поэта Раи Кульбак–Шавель


Я ИМЕЛА ЧЕСТЬ ЗНАТЬ МОИСЕЯ КУЛЬБАКА

Рахиль БАУМВОЛЬ, идиш "Форвертс", Нью-Йорк


Минск. Угловой дом на Интернациональной. Наверху - редакция еврейской газеты "Октябрь", внизу - редакция журнала "Штерн". Здесь можно встретить Изи Харика, Зелика Аксельрода. Здесь бывают Гирш Каменецкий, Эля Каган, Лейб Талалай. Сегодня никого из них нет в живых. Здесь я познакомилась с Мойше Кульбаком. И вот перед моим внутренним взором - воображаемая картина вне места и времени. Мне слышатся голоса.
Моисей Кульбак:
- Элинька, расскажи про Отечественную войну. Ты ведь удостоишься чести принять в ней участие.
Эля Каган:
- На этой войне я погибну, я плохой вояка. Подумаешь! Невелика потеря. Расскажите лучше, Мойше, как вас не станет. Еврейской литературе это небезразлично.
Кульбак:
- Оставь, Элинька! Когда страна не хочет, чтоб об этом знали, какой смысл рассказывать? Вот закончу перевод "Ревизора" и (как бы сам себе) пойду в тюрьму...
Изи Харик (характерно откашливаясь):
- Почему тюрьма, что за чушь? Мойше, вы мрачный пессимист! Гирш, что ты скажешь?
Гирш Каменецкий (зябко потирая руки и застенчиво улыбаясь):
- В наше время ничего нельзя знать определенно...
Зелик Аксельрод (иронически-торжественным фальцетом):
- Вот придет член партии Кацович и всё нам разъяснит.
Кульбак (отгородившись газетой "Октябрь" и как бы читая вслух):
- Ждать осталось недолго...
Общий испуг.
- Ждать - чего? Что вы хотите сказать?!
- На еврейскую улицу опустился мрак.

В действительности же тогда никто еще ничего не знал. В уютном белорусско-еврейском Минске жила и творила большая группа идишских писателей и других деятелей культуры.
Я приехала в Минск в 1935 году. Еще не было вокзала. Вместо него посреди маленькой площади жидким заборчиком было отгорожено круглое пространство, как в детском саду. Там куры копались в песке, и петух нарушал провинциальную тишину своим "кукареку". Было раннее утро. В те годы Минск был полусонным не только утром. Но еврейская жизнь здесь кипела. Выходили еврейский литературный журнал, три газеты. Было еврейское отделение при "Белгослите", а также при университете. Была еврейская секция при Союзе писателей, еврейский театр, еврейский техникум. Регулярно проводились различные вечера и лекции - всего не перечислить.
Командировали в Минск меня и Зяму Телесина по окончании еврейского отделения литфакультета Московского второго университета (2-й МГПИ). В Минск, в еврейский Минск мы стремились.
И вот перед нами Кульбак, о котором ходят легенды. В польском (в то время) Вильно, из которого он недавно решил перебраться в Советский Союз, продавались открытки с его фотографией - так он был знаменит. В городе было много его учеников и поклонников. Его читал весь еврейский мир. И вот мы его видим воочию. У него мягкая улыбка и проницательный взгляд. Сочетаясь, они как бы говорят: "Ведь мы с вами знаем...", но никогда: "Я знаю". Он улыбается то лукаво, то задумчиво, с налетом грусти, то по-детски открыто и озорно. Его улыбка дышит мудростью. В ней одаренность, радость жизни. Радость, которая не приходит извне, а лучится изнутри.
Кульбак читает собравшимся еврейским писателям свой перевод "Ревизора". Он держит на коленях своего сына Элиньку, который слушает отца с большим вниманием - он знает идиш. У себя дома, на Комаровке, Кульбак, редактор моей новой книжки, читает мои стихи вслух - также для Элиньки, и тот слушает, подперев голову кулачками.
Однажды я прихожу к ним и вижу на руках его жены Жени маленькую дочку, повязанную белой косыночкой. Годами позже Женя вспоминала провидческие слова мужа в ответ на ее сомнение, не слишком ли поздно она родила второго ребенка. Кульбак, подумав, сказал:
- Кто знает, может, как раз этот ребенок принесет нам счастье? Всякое бывает... Так оно и случится. Вскоре арестуют Кульбака и его жену. Детей Элю и Раю отправят в детские дома, а из детских домов их возьмет к себе Тоня, родная сестра Кульбака. Через несколько лет, когда Гитлер нападет на Советский Союз, она будет в отчаянии, что не смогла забрать из детского сада маленькую Раю.
- Что я скажу Жене? Как посмотрю ей в глаза? - рыдала Тоня.
Но ей не пришлось смотреть Жене в глаза. Тоня вместе со своей семьей, родителями и Элинькой, были расстреляны в белорусской деревне Лапичи Могилевской области в начале 1942 года. Рая чудом уцелела. Через девять лет, когда Женя вышла на свободу, она нашла частицу своего утерянного счастья - одиннадцатилетнюю дочь Раю.
Но вернемся в середину тридцатых годов. Моисей Кульбак, этот большой писатель, иногда превращался в дитя. Помню, однажды в его доме на Комаровке вдруг потемнело. Хлынул дождь, а затем начался град. Кульбак выбегает из дома и возвращается с полными пригоршнями сверкающих шариков.
- Нет, вы только посмотрите! Видели ли вы когда-нибудь такое чудо?! - он высыпает градинки в подставленные мисочкой ладони Элиньки.
Но был и другой Кульбак - тонкий психолог. Он мог при случае в иносказательной кульбаковской манере сказать человеку, что он о нем думает. И всегда попадал в точку. Однажды он встретил на бульваре писателя М.Т., который навязался проводить его. Разглагольствуя о том и о сем, рисуясь перед слушателем, тот вдруг сообщил, что подчас чувствует себя птицей. Кульбак, до того молчавший, отозвался:
- Да, вы-таки птица.
М.Т. польщен, а Кульбак продолжает:
- Между прочим, только что какая-то птичка наделала мне на шляпу и улетела как ни в чем не бывало... В вашей манере.
Не помню, кто был при этом, но уже назавтра все наши писатели знали об этой остроумной и точной характеристике. Как мы потешались!
Писательских собраний, на которых "высказываются", Кульбак избегал. А вот к нам, молодым, относился приветливо и внимательно. Без снисходительности, которую, к сожалению, проявляли некоторые старшие писатели. Врожденная демократичность Кульбака была нам очень по душе.
К сожалению, я, в сущности, мало знала Кульбака. Мешала разница в масштабе и возрасте, хотя Кульбак никогда не давал это почувствовать. Но когда я прочитала его замечательную повесть "Зелменяне", особенно когда стала переводить ее на русский, у меня укрепилось чувство, что я узнаю его все лучше и лучше. Раньше мне доводилось переводить и других писателей, но такого чувства я не испытывала. И я поняла, почему. Чуть ли не в каждой строке Кульбака - мягкий мудрый свет его личности. У него особенный юмор. В нем одновременно ирония и доброта, бесконечная доброта к своим персонажам, не мешающая, однако, видеть подчас их комичность и нелепость, даже отсталость и тупость. Он смотрит на них, как отец - на глупость и несуразность своих детей. Моисей Кульбак изображает "своих" людей с удивительной мягкостью и заставляет читателя полюбить этих огрубелых евреев.
Разве не трогательна здоровенная деваха Хаеле, которая ночью в метель ждет на улице "жениха" и так бы прождала до утра, если бы отец не вспомнил о ней и не "привел ее еле живую домой"? Как не полюбить Иче-портного, который, садясь за свою швейную машинку в первый раз при электрическом свете, не может смириться с тем, что на привычном месте нет его тени, которую прежде отбрасывал свет керосиновой лампы? Или брат его, мечтатель и "философ", который сооружает деревянную лапку для хромой курицы. А разве не прелесть еврейский милиционер Бера, который так "густо" молчит, что "вымалчивает камни"? И еще, и еще - милые и живые образы, так что начинает казаться, будто ты их уже знал когда-то и теперь вспоминаешь.
Да, так оно и получается. Потому что Моисей Кульбак обращается к памяти народа. Его образы крепко связаны с нами. Это наши мудрецы, наши дураки, наши евреи в недалеком прошлом. Сегодня они и слышать не хотят об электричестве, а завтра им уже недостаточно светло, и они подозревают, что им "отправляют худшее электричество - то, которое остается на дне котла".
Сочно и ядрено показывает Кульбак драку братьев. И здесь он находит место для юмора. Перед дракой "женщины потихоньку пустились по двору - убирать из-под рук все колья и камни". А разъяренные мужчины - у них "выпятились красные затылки" - готовы, как разбушевавшиеся быки, разорвать друг друга на части из-за ерунды, не стоящей ломаного гроша. Вот какие они, эти зелменяне!
В своих прекрасных стихах о Белоруссии, в удивительной поэме "Буня и Бера" Кульбак воздвиг памятник простому еврею, человеку из народа, памятник его трагикомическим попыткам приспособиться к новой действительности.
Моисей Кульбак сам из этой среды. Он отлично знает сморгонских евреев - кожевников, лесников, плотогонов, торговцев скотом и корчмарей. Он изображает их с лиризмом, раскрывает перед нами их добрые сердца, бьющиеся под их грубой одеждой. Кульбаку не надо было изучать эту среду - он дышал ею. Это были его братья, отцы и деды. Сам он, рафинированный интеллигент и тонкий психолог, живет в своих произведениях не только своей, но и их жизнями. Они ему понятны, близки и дороги.
Моисей Кульбак своим приездом в Советский Союз обрек себя на смерть. Но духовная его жизнь как бы продолжается, ибо книги его живут. И покуда будет жив еврейский народ, магия кульбаковского слова будет оказывать свое действие.

Вернуться на главную страницу


 

А. Анатолий (Кузнецов)

  АДРЕСОВАНО В ИЗРАИЛЬ

Публикация и примечания Феликса Рахлина

 О содержании русскоязычной части архива и библиотеки известного израильского литературного переводчика на иврит Шломо Эвен-Шошана (1910 – 2004) мною было рассказано в ряде статей - в том числе опубликованных и «Еврейским камертоном».  Коллекция из 19 писем к нему автора романа «Бабий Яр» увидела свет на страницах журнала «22» (№ 131) ещё при жизни их адресата. А вот тексты того же автора - А. Анатолия (Кузнецова), публикуемые ниже,   скорее всего, русскоязычному читателю неизвестны. Первый из них был обнаружен после смерти Ш.   Эвен-Шашана  на листке бумаги, вложенном в подаренное  ему Кузнецовым  русское издание полного, бесцензурного  варианта  романа-документа. На одной стороне листка -   первый экземпляр   густой машинописи, под которой - подпись чернилами: «А. Анатолий». Данный текст как раз и содержит авторское объяснение столь необычного псевдонима.

 Второй публикуемый документ  – обратный перевод с иврита на русский авторского предисловия к израильскому изданию той же (полной) версии романа. Как видно из упомянутых писем, автор романа придавал большое значение этому предисловию. Озаглавленное им «К читателям в Израиле», оно имеет ряд отличий от авторских пояснений, адресованных читателям других стран. Это, прежде всего,   акцент на еврейской теме в романе и, в связи с нею,  на особых трудностях его опубликования в СССР в период, когда и после развенчания «культа личности Сталина» антисемитизм  остался  там частью государственной политики.  Поскольку текст русского оригинала предисловия  Шломо разыскать не мог (не удалось его обнаружить и после   смерти переводчика), мы и решились опубликовать  обратный перевод, который выполнила моя внучка, за что приношу ей глубокую благодарность.

  Публикатор  

 

1.     Как меня называть? А. АНАТОЛИЙ –А. ANATOLI

 Это – литературное имя, обозначение автора одним словом, как О’Генри [1] , Арагон, Петрарка, Апулей и др. Буква «А.»  – отличительное дополнение, имеющее, впрочем,  значение только лично для меня,  не  обязательное и, главное, не инициал, поэтому расшифровывать его как «Анатолий Анатолий» неверно.
Так же и не «АНАТОЛЬ», - очень  досадное недоразумение.
Первым, что я написал на Западе, было «Обращение к людям», там сказано:

  «Публично и навсегда отказываюсь от всего, что под фамилией ‘Кузнецов” было опубликовано в СССР или вышло в переводах с советских изданий в других странах. Ответственно заявляю, что Кузнецов – нечестный, конформистский, трусливый автор. Отказываюсь от этой фамилии».
 Я хочу быть, наконец, честным человеком и честным писателем. Все опубликованные после сего дня произведения буду подписывать именем А. Анатолий. Только их прошу считать моими.». (Дейли Тел. [2] , 4. 8. 69).

 Перед тем как отдать это в «Дейли Телеграф», я спросил, как в английской транскрипции выглядит моё имя. Оказалось, есть англичане с именем Anatol. И я решил, что по-английски можно передать только так, а это была ошибка, породившая при обратном переводе «Анатоля». Я не имел в виду новый псевдоним, а только, отбросив фамилию, оставил имя, которым крещён.
Сейчас мне иногда приходится делать уступку, прибавляя всё же фамилию в скобках, как бы уточняя: тот «Анатолий», который раньше был «Кузнецовым». Но скоро перестану прибавлять скобки с фамилией, совсем.
Поэтому у меня просьба: если нет исключительных причин, пожалуйста, не употребляйте неприятную для меня фамилию.

 С благодарностью,  А. Анатолий. 

  

2.     К ЧИТАТЕЛЯМ  В ИЗРАИЛЕ [3]

Роман-документ "Бабий Яр" я публикую в том виде, как написал его на самом деле. Возможность подобной публикации мне до сих пор кажется чудом. Раньше я писал и публиковал в СССР свои произведения в течение 25 лет, и за всё это время ни одно из них не было напечатано в том виде, как я его написал.
В советских условиях чудом было уже и то, что "Бабий Яр" вообще попал в печать, - хоть в урезанном виде, но проскользнул. То был короткий период "оттепели" после хрущёвского "разоблачения культа личности Сталина", и многим казалось, что начинается серьёзная либерализация". Широко известно, что в журнале "Новый мир" по разрешению Хрущёва был опубликован "Один день Ивана Денисовича" А. Солженицына, но мало кто знает, что из того же журнала власти заставили вырезать уже подготовленные к печати романы К. Симонова, А. Бека и других, а то, что всё-таки печатали, иногда бывало урезано цензурой наполовину. И это однозначно, что половина осталась от моей повести "У себя дома", когда она в конце концов была напечатана в 1964 году в январском номере "Нового мира". Вот такая была либерализация.
А.Кузнецов в своей
лондонской квартире

В 1965 году я закончил первоначальную рукопись «Бабьего Яра» и предложил его журналу «Юность». Мне вернули его в ужасе почти сразу и посоветовали никому не показывать, пока не уберу «антисоветчину». И название также велели изменить, так как опубликовать роман под таким названием не было никаких шансов.
Я долго сидел угрюмый и расстроенный, думал-думал, а потом убрал большие куски из глав о Крещатике, о взрыве Лавры энкаведистами, о катастрофе, происшедшей в 1964 году при уничтожении Бабьего Яра, - и  официально подал смягчённый вариант, в котором суть книги была смазана, но её всё же можно было разобрать. Однако название я оставил. 20 лет я вынашивал в себе эту книгу именно под таким  названием  и изменить его просто не мог.
Но смягчённый вариант снова озадачил редакторов. Вся редакция читала, рукопись шла нарасхват, и в личных разговорах мне выражали  всякого рода восторги, а официально выдвигали только сомнения и убийственную  критику. В любой другой редакции «Бабий Яр» отклонили бы, но в редакции «Юности» было одно «но».
Большинство работников этой редакции – по национальности евреи. Можно сказать, что это самая еврейская редакция в СССР – и уже поэтому окружена жгучей ненавистью редакций других журналов: таких, как проникнутый  черносотенным духом «Октябрь» во главе с В. Кочетовым, «Молодая гвардия», «Знамя» и другие. Нет, это не те евреи, которые стремятся в Израиль, а циничные «советские» евреи, приспособленцы из той породы, которые подписываются под проклятиями Израилю, помещаемыми в «Правде», поскольку для того, чтобы в советских условиях выжить, им приходится всё время доказывать, что они «более католики, чем сам папа римский». Мне никогда не приходилось сталкиваться с более жёстким цензором, чем ответственный секретарь редакции «Юности» Леопольд Абрамович Железнов. Бывший сотрудник «Правды», «правдист», как таковые себя именуют, - это же такой комок догм, висельник от журналистики и флюгер, поворачивающийся ещё до того, как переменится ветер.
И вот, представьте себе, что именно благодаря   ему  было решено не отклонять мой «Бабий Яр», а постараться раздобыть на него разрешение от Центрального комитета КПСС. Рукопись была значительно сокращена (без моего ведома) и  отдана на суд высокого начальства. Были подключены все личные связи, дошли, как мне было сообщено, до самого члена политбюро Суслова, и тот, прочитав, возражений не высказал. Здесь сыграл определённую роль ловкий аргумент редакции, будто моя книга опровергает стихотворение Евтушенко «Бабий Яр» [4] , и потому такое название нужно оставить.. Они так старались, доказывали и настолько заморочили  голову фанатикам из ЦК, что те дали согласие.
Но, конечно, моя книга не опровергает прекрасные стихи Евтушенко. Более того, Евтушенко и написал-то их после того, как я однажды повёл его к Бабьему Яру. Мы подружились ещё  в 1952 году, когда работали вместе на строительстве Каховской гидроэлектростанции, потом учились вместе в Литературном институте. Однажды он впервые приехал в Киев, выступил со своими стихами в Октябрьском дворце, а потом мы вместе гуляли по городу, подошли к Бабьему Яру, стояли у крутого обрыва на месте трагедии, я показывал, откуда гнали людей, где должен бы стоять памятник, которого нет, а есть лишь болото и сорняки. «Над Бабьим Яром памятников нет», – сказал Евтушенко задумчиво, и я узнал впоследствии эту первую строку его стихотворения и порадовался, что ему удалось обойти цензуру. В то время я был далёк от воплощения своего замысла книги и вообще не надеялся, что удастся её опубликовать. Но интересно, что когда мой «Бабий Яр» всё-таки появился, несколько издательств за рубежом дали вместо предисловия стихотворение Евтушенко, что, по-моему, говорит само за себя.
В процессе подготовки романа к печати в «Юности»  многократная цензура вырезала четверть особо важного текста. Дело не в арифметическом количестве, а в смысловом значении опущенного. Когда редакторы однажды выкинули из текста И. Эренбурга одно предложение и пытались его успокоить тем, что это совсем не много, он гневно воскликнул: «Когда мужчину кастрируют, тоже ведь отрезают сущий пустяк!»
Что касается моего «Бабьего Яра», то ему пришлось ещё хуже: роману словно отрезали голову и перевернули всё вверх тормашками. Если моя книга была направлена против любой тирании, любого мучительства в отношении людей, то в «Юности» она превратилась всего лишь в ещё одно возмущение по поводу гитлеровского фашизма. Если я в книге указал на то, что Киево-Печерскую Лавру взорвали энкаведисты, то из варианта «Юности» следовало, что её уничтожили гитлеровцы. У меня было три главы под названием «Горели книги»: сначала книги горели в 1937 году – во время сталинских  чисток, потом – в 1942-м: при немцах и, наконец, в 1946-м – при новых бесчинствах революционных мракобесов. Цензура оставила только одну главу:  о том, как горели книги при власти немцев.
Но с особым рвением было убрано всё, из чего можно было понять, что в Советском Союзе существует антисемитизм.  Сравните, например, как выглядит полный  вариант главы «Приказ» - и что от него осталось.
А последняя глава, в которой рассказано о государственном антисемитизме и где речь идёт уже не о немецких, а о советских попытках изъять Бабий Яр из истории, - эта глава  едва не стоила мне отмены публикации всей книги. От неё, естественно, в варианте «Юности» ничего не осталось.
Ведь это явление – обычное в советских условиях: или не печатайся вовсе; или попробуй опубликовать хотя бы то, что разрешат. Когда читаешь любую книгу советского  автора, надо проделать огромную умственную работу, чтобы, учитывая фактор цензуры, отыскать спрятанную между строк идею, поймать то, что цензура выпустила.
В «Юности», например, цензура  так сократила мне главу «Профессия – поджигатели», что в ней не осталось… поджигателей.  Даже слов таких в тексте нет, а название  осталось. В конец книги чудом пробралось предложение: «Бабьего Яра нет. Овраг засыпан, по нему проходит новое шоссе», – фраза, вызвавшая поток читательских вопросов.
Вскоре обстановка в СССР стала ухудшаться. Авторитетные люди говорили мне,  что публикация «Бабьего Яра» даже в усечённом  варианте пришлась буквально на последний момент.  В Центральном комитете КПСС  спохватились – и признали публикацию  ошибкой. Запретили хвалить книгу, в библиотеках перестали выдавать её читателям.
Однако у меня оставалась рукопись. Теперь я продолжал работать над нею, можно сказать, «для себя и для истины».  Вставил обратно переработанные и улучшенные куски к Крещатику, Лавре, катастрофе, добавлял новые факты, уточнения, и при этом рукопись становилась настолько «крамольной», что я боялся хранить её дома, так как во время моих отъездов у меня стали проводить тайные обыски. Все мои рукописи я отснял на плёнку в виде микрофильмов, а потом закопал в лесу под Тулой, где они, надеюсь, лежат и сейчас.
Восемь лет меня не выпускали за границу, несмотря на то, что переводы моей книги издавались во всём мире, и издатели присылали мне официальные приглашения в США, во Францию. Однако   КГБ СССР был против моего выезда за границу. Тогда я решил сбежать. Трудился почти год, сложными и многообразными путями усыпляя бдительность КГБ, и получил разрешение поехать на 14 дней в Лондон – как бы для сбора материала к роману о Ленине.
В конце июля 1969 года прибыл в Лондон, провезя через границу микрофильмы с рукописями, и попросил политического убежища у английских властей.
Я отказался от всего, что было опубликовано в СССР под моей фамилией, так как пришёл к выводу, что, совершая  над своими произведениями процесс самоцензуры, идя на компромиссы с официальной цензурой, я был не честным,  искренним писателем, а приспособленцем. Я решил в дальнейшем подписывать свои работы только именем, без фамилии, и только эти работы прошу считать моими.
Данный вариант «Бабьего Яра» – моя  первая книга, выходящая без всякой политической цензуры. Здесь соединено то, что было написано после публикации, включая окончательную стилистическую шлифовку. Это, наконец, действительно то, что я написал и за что отвечаю.

 А. Анатолий.
  (Обратный перевод с иврита – Анны Рахлиной).
 


ПРИМЕЧАНИЯ

  [1] Правильное написание псевдонима  известного американского новеллиста  Уильяма Сидни Портера – О. Генри,  что ещё более аналогично новому литературному имени, избранному бежавшим на Запад писателем. Приведённая А. Анатолием (Кузнецовым» транслитерация – ошибочное уподобление ирландским фамилиям: О’Нейл, О’Брайен и др.).

[2] «Дейли Телеграф», известная английская  газета.

[3] Данный текст предисловия специально написан для израильского издательства «Ам Овед», выпускавшего в свет полную, бесцензурную  версию романа «Бабий Яр». В своём письме к переводчику Ш. Эвен-Шошану из Лондона от 20. 10. 1970 автор сообщает: «Я послал … предисловие, написанное специально для израильских читателей. Видели ли Вы его и не стоит ли там сделать что-нибудь иначе?»  Одновременно готовились к выходу в свет русское, английское, американское, немецкое, французское и шведское издания романа, однако к израильскому автор проявлял особое внимание, о чём свидетельствуют следующие строки из того же письма: «…иметь материальные выгоды от  израильского издания «Бабьего Яра» не хочу.  Не таков мой алчный агент. Спор мы разрешили просто: свои 10 % комиссионных он присвоит, мои же 90 % гонорара я передам обратно в Израиль». (А. Анатоли (Кузнецов, Письма в Израиль». Журнал «22» №131, 2004. Публикация, сопроводительная статья и комментарии – Ф. Рахлина). На наш взгляд, этим своим решением писатель подчёркивал  понимание исключительности тех особых жертв, которые еврейский народ нёс от гитлеровского нацизма в Бабьем Яру и в ходе всей войны, подвергаясь безжалостному тотальному уничтожению, как никакой другой из порабощённых народов. 

[4] Стихотворение Евг. Евтушенко  «Бабий Яр» (1961)  было встречено злобной критикой со стороны  советской партийно-государственной верхушки и её прислужников, справедливо расценивших его как протест и против антисемитской политики советских властей, о которой свидетельствовала уже первая строка: «Над Бабьим Яром памятников нет…». В этом яру за два дня (29 и 30 сентября 1941 г.) немецкими оккупантами и их приспешниками было уничтожено ВСЁ еврейское население Киева. Чтобы стереть память об этом злодеянии нацизма, нейтрализовать естественное сочувствие населения к евреям, советские власти в послевоенные годы  постепенно заровняли место казни, не посчитавшись и с тем, что после неё в Бабьем Яру в течение двух лет оккупации  были замучены ещё десятки тысяч людей  других национальностей. В результате техногенной катастрофы 1961 г., ставшей следствием неумелых действий по заравниванию Яра, он был в одночасье затоплен потоками пульпы, поглотившей и ряд окрестных домов. Погибло много людей. Последствия этой катастрофы остались неизвестными для большинства населения  СССР. Стихотворение Евтушенко, публицистические выступления В. Некрасова, роман А. Кузнецова вынудили власти  уже в 1966 г. принять решение об установке на месте бывшего Бабьего Яра памятника жертвам фашистских репрессий.

 

О публикаторе

Феликс РАХЛИН (р. 1931 г.) – журналист и педагог, член Союза русскоязычных писателей Израиля. В Израиле с 1990. Автор книги «О Борисе Чичибабине и его времени» (Харьков, изательство Фолио, 2004) и двух сборников стихотворений («Остаюсь человеком» - Тель-Авив, StarLight, 2000 и «Свобода Слова», авторское издание, 2002), а также множества  статей, мемуарных рассказов и других публикаций в периодической печати Израиля, Германии и других стран.   

Вернуться на главную страницу


ЕВРЕЙСКИЙ БОКС
В СОВЕТСКИЕ
ВРЕМЕНА

Ефим ГАММЕР, Иерусалим

Автор статьи Ефим Гаммер -
старейший в мире
действующий боксер
.

Главные составные бокса - реакция на удар, комбинационное мышление, контригра.
Все это есть у евреев, и с избытком.
Реакция на удар у них многовековая. (Помните? - "Изворотливый, как еврей".)
Мышление - комбинационное. (Недаром наш национальный вид спорта - шахматы).
Контригра - качество характера чуть ли не природное. Были в контрах с царской властью - подались в коммунисты. Были в контрах с коммунистами - подались в сионисты. Теперь в контрах с сионистами...)
Исходя из этих предпосылок, еврей - истинное сокровище для бокса. Но - беда! - бокс в Израиле не сокровище для еврея. В денежном эквиваленте.
В далеком 1980-м я в этом убедился. Тогда я выставил одиннадцать своих воспитанников из Неве-Яакова на первенство Иерусалима. Восемь из них стали победителями турнира. Затем я мотался по их домам, чтобы вытащить чемпионов на тренировку. "Тренировка? Зачем? - говорил мне отец одного из них, потомственный продавец-бакалейщик. - И теперь можно вывесить его золотую медаль в лавке. Покупателей прибавится. А в остальном... Бокс - не футбол. За мордобой у нас не платят. И пойми, учитель бокса, завтра моему сыну - в армию. В армии - какой спорт? Лечь-встать, лечь-встать, шагом марш! А после армии - путь земной не в чемпионы, а в отцы семейства. Таков круговорот вещей у нас в Израиле..."
Все мои доводы о том, что первенство Иерусалима - это всего лишь первая ступенька на пьедестале спортивного почета, разбивались о логику израильской жизни. Тут спорт - всё то, что оборачивается долларом. Все прочее - баловство.
В 1985-м, когда в Иерусалимском клубе бокса братьев Люксембург я судил за рингом на соревнованиях юных мастеров кожаной перчатки, один из участников финальной схватки опроверг, к моей радости, эту формулу. Мальчишка лет пятнадцати, которому я дал весомое преимущество в очках за техническое ведение боя, после оглашения победы перескочил через канаты ринга и бросился ко мне в объятия.
- Учитель! Ты меня узнаешь?!
Я его не узнал. Но вспомнил мою команду из Неве-Яакова пятилетней давности и подумал: должно быть, этот мальчуган из тех моих воспитанников. Скорее всего, из тех трех, кто тогда проиграл. Только поначалу проигрывающие способны переломить судьбу и побеждать-побеждать. Бокс - это характер, а отнюдь не развитые мышцы.
Вспомним класические примеры. Обладатель кубка Баркера, олимпийский чемпион в Токио Валерий Попенченко в детстве слыл хлюпиком и был неоднократно бит Лопоухим с Самотеки. Гроссмейсер ринга, двукратный олимпийский чемпион Борис Лагутин тоже пошел в бокс не от природных дарований. Кстати, рельефом а-ля Арнольд Шварценегер он не обзавелся и на пике своей карьеры. А Королёв? Шоцикас? Енгибарян? Шатков? Григорьев? Агеев? Баранников? Абрамов?
Фейерверк имен. И тут дошлый друг детства 106-килограммового Андрея Абрамова, трехратного чемпиона Европы в тяжелом весе, может ухмыльнуться: автор загнул! Уж кого-кого, а Андрея записывать по малолетству в дохляки, ха-ха! Лично мне бил морду еще в первом классе!
Оставим битые морды. Хотя... может быть... с них и начинается для некоторых мальчишек с развитым чувством человеческого достоинства путь к рингу.

Лучшие советские боксеры первой половины 60-х годов. Среди них олимпийские чемпионы, победители первенств Европы и Советского Союза Олег Григорьев, Дан Позняк, Андрей Абрамов, Алоиз Туминьш, Борис Никаноров, Яйя Асанов, Владимир Генсировский.

У еврейских мальчишек Советского Союза оно родилось сразу же с открытием первых боксерских клубов. "В созданном в 1923 году спортивном обществе "Динамо" была организована секция бокса, вырастившая первых чемпионов Советского Союза, - пишет профессор Константин Градополов. - Владимира Езерова, Якова Брауна, Александра Павлова, Федора Бреста, Александра Гольдштейна". От себя добавим, четверо из пяти названных выше - евреи. Правда, об этом Константин Градополов в своей книге "Бокс" не упомянул. И понятно. Она вышла в свет в 1961 году в издательстве "Физкультура и спорт", когда весь мир покоряла открытая русская улыбка Юрия Гагарина. И, казалось бы, никакой, кроме русской национальности, в Советском Союзе быть не может.
Впрочем, согласен: на национальности спортсмена нет особого смысла заострять внимание читателя, если ты и твой читатель - не евреи, и вас никогда не упрекали в том, что вы бежите от "опасных" видов спорта, как во время войны бежали с передовой в Ташкент. А так как мы евреи, и упрекали именно нас, то позволю себе составить таблицу первых чемпионов Советского Союза по боксу. Будет о чем поразмыслить нашим соплеменникам, увлекающимся на досуге игрой "Кто? Где? Когда?"

20-летний Ефим Гаммер (слева) в бою с Николаем Павловым, 1965, Калининград.
60-летний Ефим Гаммер (справа) в бою с Дани Фридрихсоном,
2005, Иерусалим (судья на ринге - Григорий Люксембург).

1926 год
Первый чемпионат СССР по боксу
Обладатели золотой медали
Наилегчайший вес - Владимир Руктешель
Легчайший вес - Федор Брест
Полулегкий вес - Лев Вяжлинский
Легкий вес - Александр Павлов
1-й полусредний - Герман Лободин
2-й полусредний - Яков Браун
1-й средний - Константин Градополов
2-й средний - Борис Назаренко
Полутяжелый - Алексей Анкудинов
Тяжелый - Владимир Езеров

В последующие годы евреев всячески теснили с победительного ринга, но не в честном бою, не с помощью кулаков, а потому, что некоторым идолопоклонникам интернационализма с советским знаком качества представлялось, что "первая перчатка" советского бокса должна глядеться как на праздничной открытке и располагать славянской внешностью. Однако и в этих условиях жесткого боя, когда евреи сражались на сером квадрате сразу с двумя противниками - с живым, реальным, вооруженным десятиунцовыми перчатками и стоящим за ним Голиафом-антисемитизмом, они умудрялись год за годом становиться лучшими из лучших, оставаясь зачастую "невыездными" и, следовательно, "непригодными для употребления" на чемпионатах Европы и Олимпиадах. Вот их имена:

Наилегчайший вес - Лев Сегалович, чемпион СССР в 1940 и в 1944-1948 годах
Наилегчайший вес - Владимир Ботвинник, чемпион СССР в 1959
Легкий вес - Николай Штейн, чемпион СССР в 1938-1939
Первый полусредний - Леонид Шейкман, чемпион СССР в 1957 и 1959
Первый средний - Владимир Коган, чемпион СССР в 1949

А теперь вопрос на засыпку: кто установил рекорд "живучести" на высшей ступеньке пьедестала почета? Феноменальный Николай Королев? Геннадий Шатков, завершивший свой финальный бой в Мельбурне всего за двадцать секунд? Непревзойденный нокаутер Валерий Попенченко?
Понимаю, каждый бы угадал, принадлежи его имя титульной национальности.
Любители бокса, знакомьтесь, - Анатолий Грейнер.
1937 - чемпион СССР в полулегком весе, тогда он представлял Харьков, потом - Москву.
1946-1949 - четыре раза подряд чемпион СССР в легком весе. Напомним, в 1941-1943 годах первенство СССР не проводилось из за войны.

1951 - чемпион СССР в легком весе
1953 - чемпион СССР в легком весе
Итого, семикратный чемпион СССР.

Разумеется, Грейнер был и вторым и третьим на различных соревнованиях. Но прикиньте, чего стот "золото", выбитое в 1953-м, в пору "убийц в белых халатах", "наймитов Джойнта" и смерти Сталина.
Но отбросим эмоции. Обратимся к математике. С 1937 по 1953 год Анатолий Грейнер был первой перчаткой самой мощной боксеркой державы мира. Сколько же лет? Шестнадцать. По сути, четыре олимпиады. Такому долгожительству в боксе можно позавидовать. И помнится, в 1963-м, когда Грейнер, весь увешанный медалями, вручал мне и моим товарищам по сборной Латвии спортивные награды, мне, восемнадцатилетнему, и не представлялось, что и через сорок лет я буду так же стоять на ринге и, правда, из других рук приму очередную золотую медаль чемпиона - запредельного по тем временам - Иерусалима.
Анатолий Грейнер, семикратный чемпион СССР

Долгожительство... Наверное, тогда, получая медаль из рук самого Грейнера, я позавидовал его спортивному долгожительству. Впрочем, евреям это свойственно, недаром мы желаем всем, кроме заклятых врагов, до 120.
До 120!

Вернуться на главную страницу


ВМЕСТО ЦВЕТОВ

К 80-летию Левии Гофштейн

(5.2.1926 - 23.10.05)


5 февраля 2006 года мы собирались торжественно отметить 80-летие Левии, дочери великого еврейского поэта Давида Гофштейна.
Но она не дожила трех месяцев до своего юбилея.
Однажды, перефразируя строку Д.Гофштейна, она сказала: "Как несчастлива была бы я, когда бы не стала музыкантом..."
Музыка и память об отце, расстрелянном вместе с другими членами Еврейского Антифашистского комитета в 1952 году, - поэтами, писателями, общественными деятелями - две равновеликие ее жизни.
В Израиль они вместе с мамой Фейгой приехали в 1973 году и поселились в Тель-Авиве. Но в этом городе она прожила не 32 года, как легко можно вычислить, а 35 лет, потому что она и родилась в Тель-Авиве. Как это произошло?
К середине 20-х годов прошлого века многие творческие люди оказались в Западной Европе, в частности, в Берлине. Но оттуда пути их расходились. Маркиш и Квитко вернулись в СССР, Гринберг, Энгель, Ахрон, Гофштейн отправились в Палестину... Энгель вскоре умер, Ахрон уехал в США, Гринберг остался в Эрец Исраэль, а Гофштейн вернулся в Советский Союз, пробыв в Тель-Авиве всего год. Но именно тогда, в 1926 году, у него и его второй жены Фейги и родилась Левия (первая жена умерла, двое старших сыновей, Шамай и Гиллель, оставались в России). А вскоре Гофштейн уехал: скучал по сыновьям, надеялся, что и для евреев в России начались новые времена. Договорились: сначала он устроится сам, потом вызовет жену с дочерью. Прошло три года, и только в 1929 году Фейга и Левия присоединились к отцу. Вот откуда эта цифра - 35!
Во время Второй мировой войны Гофштейны почти три года жили в эвакуации на Урале, но уже в 1944, как только освободили Киев, вернулись в любимый город, где их ждали руины и раздиравшие душу рассказы о трагедии Бабьего Яра. В сентябре 1948 года арестовали отца. Левии было 22...
А после его гибели в 1952-м - высылка семьи в Сибирь...

В 1973 году, когда они с матерью сошли с трапа самолета в аэропорту Лод, израильским таможенникам, а потом и всем чиновникам во всех учреждениях Левии приходилось снова и снова рассказывать свою историю, потому что всех удивляло, как это репатриантка из СССР могла родиться в Тель-Авиве. Когда же ей приходилось показывать свой паспорт в России, то часто думали, что в написании места рождения вкралась ошибка, что на самом деле это - ну, точно, как в фильме "Мимино" - грузинский город Телави...
Левия Гофштейн была незаурядной личностью. Своей семьи она не создала, поэтому трудно провести грань между ее личной, творческой и общественной жизнью. Меня она привлекала прежде всего разносторонней образованностью.
Вопросы о музыке, терминах - звоню ей.
Идиш - звоню ей.
Как она репетировала со мной по телефону, учила правильно произносить стихи на идиш и на украинском (перевод П.Тычиной стихотворения Д.Гофштейна).
Фейга и Левия, Тель-Авив, 1929

А требовательность её к тексту! Всякую запятую отстаивала, как львица. Это когда посылала мне свои и чужие статьи для редактирования. Если я с ней не соглашалась, то должна была найти очень точное обоснование своей правоты, когда убеждала ее, она принимала, если же сама ошибалась, была благодарной за исправление ее ошибки... А в моем тексте о Давиде Гофштейне неудачное или приблизительное слово требовала заменить на более точное.
Работать с нею было интересно, она была окружена толковыми, орфографическими словарями, вообще - книгами, художественными альбомами, нотами. Казалось, она все и сама знает, но, не доверяя себе, своей памяти или вкусу, она тут же все проверяла, находила варианты, советовалась со специалистами, в частности, со знатоками идиш: "А Смоляков говорит", "А Миша Лев считает", "А Нехама помнит", "А у Лудена напечатано", "А Менди Каган...", "А Этель Ковенская...", "А сын Иосифа Керлера..."...
В двухтомнике Давида Гофштейна на идиш, вышедшем в Израиле в 1977 году, она выверяла каждую букву, каждую запятую.
После почти двадцати лет работы в Израильской филармонии под руководством Зубина Меты Левия Гофштейн вышла на пенсию, но как будто продолжала жить в этом коллективе, а дома музицировала и давала бесплатные уроки молодым скрипачам.

Фейга и Левия перед выездом из СССР, 1973

28 июня 2005 года в "Бейт-Лейвике", в Союзе писателей, пишущих на идиш, в 19-й раз состоялось вручение Премии имени Давида Гофштейна, которую они учредили вместе с матерью Фейгой. Левия находилась в больнице, и хотя физически она не участвовала в этом вечере, казалось, ее сильным и величественным духом наполнена вся атмосфера вечера. Выступления начинались со слов благодарности и с пожеланий скорейшего выздоровления человеку, роль которого в развитии еврейской культуры трудно переоценить. После вечера, уже из дому, я позвонила в больницу и попросила передать Левии Гофштейн, что вечер прошел удачно. Был поздний час, звать к телефону больного было неловко. Но через две минуты в трубке раздался ее голос, и по тому, как она расспрашивала о вечере, я поняла, что весь он прошел по ее сценарию, она знала, какие песни на слова каких поэтов и кто из учениц мастер-класса Нехамы Лифшиц должен был их исполнять.
После ее похорон, вечером, мы ходили с Раей Кульбак на концерт из произведений Моцарта. Скрипка и дирижирование - Максим Венгеров. И сам концерт, и виртуозную игру Максима мы обе как бы посвятили Левии, она все время была рядом. Ведь она бы непременно пришла на этот концерт. А если бы он состоялся позавчера, то до подробностей расспрашивала бы о нем по телефону, из больницы. Домой нас подвезла скрипачка Л.Ш., наша общая соседка. Только ей Левия разрешила раза два принести ей в больницу компот из свежих фруктов. Почему ей? Там были особые отношения. Когда-то она помогла этой скрипачке купить квартиру, и Л. была ей верна и преданна, несмотря на то, что Левия, и меня это не раз смущало, не церемонилась с ней, чем-то Л. ее раздражала, и хотя Л. не могла этого не чувствовать, она всегда предлагала Левии отвезти ее домой в Рамат-Авив, для чего той приходилось делать огромный круг. Все мы только люди. Бывает, что настроение меняется по три раза в час. И в Левии была нетерпимость к тому и тем, что и кто не проходили у нее под знаком "отлично". Сетовали на нее многие. И всё ей прощали. Злилась она как-то не лично, а "за дело". Почему Рая Кульбак не выучила идиш, например. Папа - большой еврейский поэт, а она не удосужилась выучить ЕГО язык. Но Левия в детстве, когда язык усваивается так просто и легко, жила в атмосфере еврейской культуры. Рая же, совсем не помнившая отца, хорошо запомнила только детдом, куда ее определили, оторвав и от брата (он погиб во время войны), и от матери, сосланной в Сибирь. И где мы, послевоенные дети, могли учить еврейский язык?! Но если бы уж очень хотели... Так или иначе, из всех детей всех убитых деятелей еврейской культуры только одна Левия и знала идиш по-настоящему. Не просто понимала разговорный, как другие, но читала, писала, держала корректуру... Так что на всё имела ПРАВО. Болела за идиш, помогала, кому и чем только могла. Переписывалась и перезванивалась со всеми, кто писал на еврейском языке, и не важно, где он жил - в Израиле, США, во Франции, в Украине или Австралии. Когда Рая Кульбак записалась на курсы идиш, Левия немедленно заказала в университете копию словаря идиш-иврит-русский (авторы - И.Гури и Ш.Фердман, Иерусалим, 1992) и подарила Рае.

Шамай Гофштейн в ссылке. Енисейск, 1953
Встреча в Израиле. Левия, Шамай и Фейга Гофштейн с внуками Шамая Давидом и Габи, 1989
Левия с племянницей Витой (дочерью Шамая) и Габи, 1990

Узнав, что какой-то русский юноша по фамилии Солдатов, живущий в российской глубинке, самостоятельно выучил идиш, просит называть его Ициком и работает над идиш-русским словарем, Левия обзвонила весь мир, чтобы рассказать об этом чуде.
Она посещала не только концерты учеников из мастер-класса Нехамы Лифшиц, но и репетиции, где, бывало, нужен был ее совет, и счастью ее не было предела, когда концертмейстер и композитор Регина Дрикер написала музыку на стихи погибших поэтов - Гофштейна, Кульбака, Харика, Галкина... Положив на музыку шесть стихотворений Давида Гофштейна, Регина сделала и новую аранжировку мелодии Эмиля Горовца на стихотворение "Ин винтер". И эта работа, и исполнение песни молодой Вирой Лазинской Левию расстрогали. Звонит мне: "Как это вы не знаете Виру, она чудо как хороша: худая, высокая, рыжая, да еще из бессарабских!.. Новая находка Нехамы!"
И вот я вижу и слышу Виру, а Левии на ханукальном концерте уже нет. И наутро мне некого спросить, чем же ее бессарабский идиш отличается от нашего, литовского...
Девятнадцать раз (19!) вручалась писателям, поэтам и деятелям искусств Премия имени Д.Гофштейна, учрежденная Левией вместе с ее мамой Фейгой. И каждый раз к этому событию издавался специальный буклет с рассказами о лауреатах, с избранными стихами Гофштейна, с иллюстрациями. На всём этом ощущалась чуткая и уверенная рука Левии, и в каждом буклете звучала музыка ее души и интеллекта.
Что будет дальше?..

Могила Фейги и Давида Гофштейна
Цветы на могилу Левии

На похоронах было много людей, и могила, в двух шагах от мамы Фейги (умерла в 1995), буквально через один ряд, утонула в цветах.
Красивые цветы мы принесли на Вашу могилу, Левия...

Шуламит ШАЛИТ, Тель-Авив

Фото Ш.Шалит и из семейного альбома Виты Гофштейн


А это знаменитое стихотворение Давида Гофштейна перевела с языка идиш и прислала в редакцию "МЗ" дочь выдающегося еврейского прозаика Эли Шехтмана Лариса Шехтман-Берни.

Давид Гофштейн

Где можно еще быть таким одиноким,
как в русской деревне зимою глубокой?

Усталая кляча, скрипящие сани,
и я - где-то там, в этом снежном тумане.

Вдали, где белесый закат догорает,
там света полоска все тает и тает.

И в белой пустыне бескрайней, далекой
десяток домишек торчит одиноко.
И дремлет наш хутор, в снегу утопая…

К еврейскому домику - стежка любая.
И домик - как все, только окна повыше,
и я - самый старший из наших детишек…

И тесен мирок мой, и мал он, и беден:
лишь раз в две недели в местечко мы едем.

И молча тоскуешь о дальних дорогах,
о поле бескрайнем в снегах и сугробах…

И боль сокровенная душу сжимает,
и семя заветное в ней созревает…

Где можно еще быть таким одиноким,
как в русской деревне зимою глубокой?

 

Постскриптум редактора "МЗ"


Ее души еврейский камертон

- Старость, - говорила моя любимая Раневская, - это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога...
Левия не дожила трех месяцев до своих восьмидесяти свечей.
Помню последний ее телефонный звонок из Тель-Авива в Нью-Джерси:
- Леонид, я слышала, вы возвращаетесь домой?
- Да, возвращаюсь.
- Приедете - непременно позвоните, встретимся, есть о чем поговорить.
- Конечно, позвоню. А как там наша Нехамелэ? - спросил я, конечно же, о верном друге Левии, легендарной Нехаме Лифшиц.
- Вчера я с ней разговаривала, что-то она простыла, покашливает, но, я думаю, всё будет в порядке. Нехама у нас, вы же знаете, крепкий орешек...
И столько было доброты и гордости в словах Левии, что я еще и еще раз почувствовал: любая ее въедливость, любое ворчание - ничто по сравнению с теплом и светом ее души.
Познакомились мы с "ворчуньей" в пору моей работы в "Еврейском камертоне". Она внимательно читала (точнее - изучала) каждый выпуск, а через день-другой звонила. Замечала все "проколы" - от фактических до грамматических ("Черняховский, который через букву "я", был советским генералом, а еврейским поэтом, именем которого названы в Израиле улицы, был Шауль Черниховски, который через "и").
Читая публикуемую сегодня статью Шуламит Шалит (о ней Левия говорила мне так: "Я люблю ее передачи, она в них почти никогда не ошибается"), я подумал о том, насколько точен характер дочери поэта "в исполнении" Шуламит. И уж если Левия хвалила Шушу, это ее "почти" было равносильно званию - ну, почти Героя Советского Союза...
Однажды я имел неосторожность опоздать на встречу с ней минут на десять-пятнадцать.
- Леонид, - сухо поздоровалась Левия. - Вы заставили даму ждать, а теперь у дамы, то-есть у меня, нет времени выслушивать ваши извинения и прочие майсэс.
- Левия, простите. Но очередной выпуск "ЕК" хочу посвятить погибшим 12 августа пятьдесят второго... Думал, мы с вами обсудим, какие стихи и в чьих переводах дать в этот день. Еще раз извините, Левия, и давайте, поскольку вы торопитесь, обсудим это в другой раз.
- Ладно, что с вас, молодых, возьмешь? Если вы интересуетесь переводами из Гофштейна, то это должен быть Валерий Слуцкий и, возможно, одно-два стихотворения в переводе Шифры Холоденко...
В тот вечер мы проговорили с ней часа два, а потом, разъехавшись по домам (она - в Тель-Авиве, я - в Иерусалиме), продолжили общение по телефону.
Когда номер "Камертона" вышел, она позвонила рано утром:
- Я уже прочла. По-моему, получилось не совсем плохо... Даже совсем неплохо...
И не забыла меня "подколоть":
- А вот если бы вы приехали на нашу встречу вовремя, получилось бы еще лучше..
Кстати, о "Камертоне". Поначалу приложение именно так и называлось, делала его талантливая и симпатичная Лина Гончарская. Оно было о театре, моде, любви, и имело свою аудиторию. Но нашему начальству показалось, что более привлекательным может быть приложение, связанное с еврейской культурой и историей. Так имевшийся "Камертон" стал "Еврейским камертоном". Мы с Велвлом Черниным старались делать его интересным и живым. И вскоре получили письмо от недовольного читателя: мол, камертон - он и есть камертон, с какой же стати у вас он стал еврейским?
Я переадресовал этот вопрос Левии.
Она, помолчав, сказала:
- Может ли камертон быть еврейским? Думаю, может. Еврейский камертон - это камертон, настроенный на еврейскую душу...
Потом эту ее фразу мы не раз повторяли в наших горячих спорах с читателями.
... Мне больно оттого, что даже на последнее свидание с Левией Гофштейн я снова опоздал.

Леонид ШКОЛЬНИК

"Нам места другого себе не найти..."

Светлой памяти поэта и газетчика Владимира Добина

Вероятно, каждый, перечитывая многолетнее "Избранное" Владимира Добина - а именно так, мне представляется, следует расценивать всё, оставленное нам поэтом: и книгу-подборку, составившую несколько лет тому такой плотно насыщенный выпуск "Роман-газеты", и крошечное подарочное издание поэмы о праотце нашем Аврааме, и последний солидный том стихотворений и поэм, и то, что с Б-жьей помощью усилиями родных и друзей будет ещё обязательно издано, - прежде всего улавливает и откликается на "свое", себе близкое, пережитое.
Просто диву даёшься - твои собственные мысли, не единожды, но безуспешно пытаясь вылупиться и обрести лицо, изложены в его стихах так легко и просто, что и недодуманное тобой становится прозрачным и понятным! Станете ли вы спорить с автором (я - не стану):

Ты прав, конечно: надо быть идиотом,
чтобы оставаться в доме,
когда он охвачен пламенем.
Ты прав, конечно: надо быть ненормальным,
чтобы жить в стране,
которая для всех прочих - кость в горле.
Ты прав, конечно: надо быть евреем,
чтобы вопреки всему держаться за свой Израиль...
О, Господи, не оставь нас грешных:
мы знаем, где и ради чего живем.

Эти стихи написаны в начале очередной интифады - а если бы под ними и не стояла точная дата? Кто из нас не посчитал бы их сегодняшними? Хронотоп как троп, органически питающий трофику стиха, - этот нечаянный сквозной стержень настоящих заметок - срабатывает снова.
16-го мая собрались помянуть Володю Добина в Иерусалимской русской библиотеке. Многие опаздывали. Проезд по городским трассам был затруднён, демонстрация против демонтажа поселений оказалась, если вы помните, очень многолюдной и напряжённой, да и у многих, кто не варился в котле наэлектризованной толпы, сердца бились в унисон с нею. Да, конечно, надо быть евреем, чтобы вопреки всему держаться за свой Израиль… О, Господи, не оставь нас, грешных, - далее по тексту.
И все-таки: куда же мы стремились и куда попали? Что это за страна, что она для нас - и мы для нее?

Ты глобус в покое оставь - не верти:
Там эту страну все равно не найти.
Полоска вдоль моря, что еле видна, -
великая наша с тобою страна,
вся - между покуда неясных границ,
вся - из ожиданья и радостных лиц,
из горя и страсти, и воли Его -
а больше не надо уже ничего,
чтоб жить и детей долгожданных рожать,
и родиной эту страну называть.
А глобус... Что глобус? Верти - не верти,
нам места другого себе не найти
на этой Земле, где не может еврей
ничем расплатиться, лишь жизнью своей.

Да, так я начала рассказывать о вечере памяти.
Было такое чувство, что Володя Добин вживе общался с нами, и ошеломляюще открывалось такое, что многими за недосугом не прочитывалось в его текстах прежде. Было столько душевного тепла, столько открытости и взаимопонимания, столько человечности, сколько дай Бог каждому настоящему поэту ли, писателю или журналисту - при жизни.
Возвращаясь - уже довольно поздно - домой, мы с мужем увидели на Яффо, возле автостанции, странную пару: всхлипывающую девушку и огромную светлопалевую собаку, плашмя распластавшуюся у её ног. Пёс впился в асфальт всеми двадцатью когтями, из его глаз катились слёзы. "Нет, не моя. Ей было сказано - лежать, а меня попросили присмотреть, пока демонстрация не закончится. Вот, никак не уговорю подняться и пойти со мной, вцепилась в землю, как поселенка… да и как я её, такую громадину, втащу силой в автобус? Мне далеко, в Кирьят-Арбу…" "Может, на такси?" "Да что вы! Знаете, какие это деньги?!". "А где же хозяин, бросил её, что ли?" "Какое - бросил! Арестовали его".
Может, когда-нибудь дорасскажу эту историю.
Володя точно так же переживал бы её, как и мы...
"О, времени слеза, по циферблату ползешь ты, словно по щеке моей…" - этими строчками в одном из заокеанских изданий начиналось моё эссе о его творчестве (или о жизни? - ведь Володя эти два понятия воспринимал слитно, жизни без творчества не мыслил, хотя она, жизнь, порой так сурово поджимала время, что для творчества приходилось урывать либо от "присутственных часов" в шмире, либо от положенной для отдыха ночи).
- Отчего, - спросила я у него однажды, - вы так педантично фиксируете день, когда ставите в стихотворении последнюю точку? По-моему, если уж пишется, то вокруг - бездна, невесомость, поэт как бы вне времени, вне пределов своего деревянного стола, пластмассовой авторучки, тикающих часов. Прорыв в другое измерение, в какое-то иное пространство. И что? вдруг - вот тебе, бац, приземление! И тут же - такой деловой взгляд на календарь: ну-ка, а какое там у нас число на дворе? Вот у вас, например, двадцать третьим июля 1994 года датированы подряд четыре стихотворения!
- Такой уж, видно, выпал урожайный день... Я действительно очень остро ощущаю время. Привязан к нему. И себя вне конкретного времени не мыслю, боюсь нарушения "связи людей и времен": "без времени - мигом отчаюсь, в пространстве - навек пропаду". Физически чувствую, до чего оно спрессовано. А что касается педантичности... Бывает - отложишь в сторону недописанное, недовысказанное, а потом, когда внезапно отыщется слово, - хочется закрепить поставленную точку точной датой. Время - не враг, которого надо победить, а бегун, за которым никак не поспеть.
Владимир Добин был человеком напряженного ритма. Многое ему необходимо было успеть, многое высказать. Говорят, он совершенно не мог смириться с израильской манерой опаздывания, и не потому ли, ведя диалог со временем, он иногда почти мистически обгонял собственный внутренний "будильник"? Так было, например, когда впечатление от "Слепцов" Брейгеля вызвало к жизни - ещё в советские времена - стихотворение "Изгои". Что за предвидение вело рукой поэта, когда он едва ли не за четверть века до своей алии увидел словно воочию себя, будущего, и написал - но уже как бы из нашего, сегодняшнего времени, из жизни, которую он снова обогнал и ушёл туда, откуда не возвращаются:

А мы - изгоев зрячие потомки -
в своем дому ж и в ё м, в своей стране.

Так неведомые импульсы творчества строят мосты через Время, возвращая нам сегодня голос поэта, его мысли и чувства. Когда ощущаешь, что тебе недостаёт этого человека - значит, вы с ним из одного измерения…
Тема времени неразрывна с эффектом постепенности "прозрения" и, в результате, - перелома судьбы. Художественное осмысление необходимости и оправданности крутого жизненного поворота было одним из наиболее болезненных, а потому - самых ярких и выразительных аспектов этой темы в творчестве Вл. Добина. О, как же долго мы были в пути, сбивая в пыль чужие нам дороги...
Путь к себе, путь исхода. Мотив этот нам горек и знаком. Однако - из той страны уйти нам не дано...

Как ни пытайся управлять судьбой,
Нам никуда от прошлого не деться,
не залечить библейскою водой
советского разорванного сердца
.

Это стихотворение помечено 17-м января 1997 года. А вот это - годом раньше:

Ничего не забудем, увы, хотя мы никому не должны.
Этот шелест осенней листвы - из покинутой нами страны.

Вот еще более пронзительные, абсолютно без фальши и притворства строчки. Человек искренний и открытый, автор признавался в неизбежной для многих из нас ностальгии:

Это может случиться - взамен апельсиновой рощи
Я увижу подлесок и запах почую грибной.
Нет на свете, наверно, ничего ни грустнее, ни проще -
в своем прошлом проснуться, как будто вернувшись домой.

Настоящая поэзия - честна. И боль потери, разлома, проходящего через сердце и сквозь стихи, была и осталась близка и понятна тем, кому эти стихи адресованы.

Куда полжизни дели мы, о Боже!
Как остальное нам прожить, кто знает?

Всевозможные "куда", "где" и "откуда" - с одной стороны, а с другой - столь же множественные "когда", намертво притороченные к конкретному времени,- являют собой, пожалуй, наиболее четко выраженный в творчестве поэта хронотоп, завязавший не мёртвым, но живым узлом нашу репатриантскую, а по сути - эмигрантскую разорванную на "до" и "после" судьбу. О, эта Россия... Украина, Грузия! Сибирь, наконец... О, наш собственный Египет, сторона света, называемая "страной исхода",-

Доколе мне считать ее своей?
Не хватит ли? Я там полжизни прожил,
еще полжизни мне прощаться с ней?!

И снова эти - словно провидческие - строки про "полжизни". Не сам Володя себе этот срок вычислил, и не те, что щедро желали ему "ад мэа ве эсрим". Несовершенство общественного, хрупкость материального, невозможность приблизить к сегодняшнему дню то, что, может быть, станет доступным для медицины завтра…
Не отпускала его доисторическая. Закаты и рассветы, любимые учителя и книги, родные могилы и дырявый забор дачи... и не забывалось, как под вечер стрекочет кузнечик - худой местечковый скрипач. Да мало ли чего дорогого, привычного было оставлено, чтобы могло оно растаять потом, как пенка на парном молоке? Такая уж нам выпала доля. А точнее - мы сами выбрали её. И мотив осознанности выбора, мотив сугубо патриотический - как бы ни было затёрто это слово - не был чужд поэту Добину.
Каждый из нас пришёл к своему выбору - своим путём. Но кто предполагал, что этот путь - к себе - так страшно долог? Мне кажется, всей правды не знали даже те немногие, кто наделен поэтическим, провидческим даром, кто "...знал наперед, словно в зеркало, глядя во тьму, что нам всем предначертано - значит, тебе и ему", и даже тот, кто способен удивляться самому себе:

Как странно - последние строки
рождаются прежде других...

В доме, откуда только-только ушёл хозяин, - занавешивают в этот день все зеркала… У Владимира Добина среди его любимых образов-предметов многократно, из мысли в мысль, из стихотворения в стихотворение возникало зеркало, экран. Зеркало - как еще один из символов времени, вернее, его отраженного восприятия. Зеркало - как река времени у мудрого рава Адина Штейнзальца: вглядываясь в её глубину, ты видишь за своими плечами прошлое. Река как бы течёт вспять, закольцовывая время.
Меня в своё время разбирало любопытство: почему Добин, такой, по-моему, незыблемо основательный, назвал свой сборник в Роман-газете "Следы на песке"? Странно. Да еще для поэта, у которого свои, доверительные отношения со временем как категорией вечности. Ведь такие "следы" традиционно недолговечны, и "песчаные замки" чаще всего означали собой нечто скоротечное, преходящее - как во времени, так и в занимаемом этими эфемерными сооружениями пространстве.
Я искала разгадку "следов" названия подборки в одноименном стихотворении. Может быть, вот она? Помню по себе: человеку, впервые нечаянно наступившему на жилочку израильской бережливо-щедрой системы капельного орошения, подобное чудо, как правило, поначалу затмевает все остальные знаки "еврейского присутствия" в Эрец Исраэль. Стихотворение - запечатлённое мгновенье, моментальный фотоснимок, хронотопически вобравший в себя и плеск воды, и всплеск эмоций, и попытку осмыслить примету именно этих места и времени:

Видно, срок пришел пустыне этой
стать водой и зеленью, и светом -
мудрецами высчитанный срок...
Я чудесней не слыхал мелодий!
Ради всех симфоний и рапсодий
не отдам мелодию воды.
И, наверно, нет на целом свете
ничего прекраснее, чем эти
на песке на вымокшем следы.

Вымокшем - а не высохшем!
Так что же в названии: образ суетности? или избыточной скромности, как "косой дождь" у Маяковского? или - напоминание о том, что поэтическое слово так же живительно для души, как вода - для пустыни? А может быть, следы на песке - это печати, оставленные нам предками, взошедшими в Иерусалим?

...свет и воздух. Вода и песок.
И парение чаек над морем.
Все - меж нами.
И с нами. И с ними.
И с каждым, кто следом приходит.

Пласты времени пересекаются и перетекают друг в друга, и долг поэта - быть голосом своего "времени и пространства". Мы, пасынки и падчерицы оставшегося по ту сторону любимого (или нелюбимого) "отчего дома" (у каждого - своя мера ностальгии), волею еврейской планиды-злодейки собираем разбросанные камни - для новостройки. Бог нам в помощь. Нам и всем, кто иной не захотел судьбы, чтобы иметь право заявить -

Я сам его построил,
тот мир, в котором я живу.
Он мой. Он мне полжизни стоил.
И я не изменю ему.

Декларация? О нет! И сегодня, когда автор уже не может ни опровергнуть, ни поддержать моё мнение, я вижу в этом символ веры поэта, который искал себя на стыке слова и звука, краски и цвета, реальности и её отражения в зеркале творчества, и который уже успел хлебнуть не только доброй выдержки горького еврейского вина, но и достаточную дозу отрезвляющего.
Мне близко понимание автором этого мотива - причин нашего выбора, потому что мы с ним как бы гляделись в одно и то же зеркало…

Был прав Дали - остановилось время.
Оно и так не торопясь текло,
из прошлого в сегодня изливаясь
и будущего обретая форму,
а тут совсем застыло - лишь экран
в безумном мельтешеньи кинокадров
еще пытался жизнь запечатлеть.

Добин умел и любил писать, по собственному его утверждению, не нарушая старинных правил - о выстраданном, о понятом, об открывшемся на переломе лет ином видении мира, писать без новояза и натужных изысков ("пусть хуже, абы по-другому"), прозрачно и - как бы это точнее сказать? - добротно. Не исключено, что на фоне многих нынешних литературно-культурных предпочтений раздумчивая лирика писавшего на русском еврейского поэта Владимира Добина кому-то кажется несколько наивной и старомодной. Или даже слишком открытой и прямодушной - как будто всего этого может быть "слишком"!
Нынче принято стесняться простоты в изъявлении чувств, открытости в общении, осмысленности слога, не полагается по-детски восторженно радоваться мазку на холсте, что был натянут между небом и землей. Художник все эти неписаные табу решительно отметал. Он пытался выразить то, что теснило ему ум и душу, облечь в понятные людям слова свой космос, свое открытие семи волшебных слоев небосвода, свое постижение истории нашего народа, его традиций и веры. Поэт многого достиг "на пути к себе", долгом и трудном, ему дано было отыскивать тайное - в том, что до очевидности ясно, ибо в этом простом и изнурительном занятии он нашёл своё призвание, свой удел и планиду.
Владимир Добин - из когорты тех, о ком давно сказано другим поэтом: "Не говори с тоской - их нет, но с благодарностию - были".

Бина СМЕХОВА, Иерусалим

Постскриптум редактора "МЗ"

Вовка

Ничего с этим не поделаешь: судьбы двух талантливых людей - Левии Гофштейн и Владимира Добина - переплелись задолго до последнего дня каждого из них. Левия, часто звонившая в редакцию, всегда интересовалась у Володи здоровьем отца, известного еврейского писателя Гирша Добина, да и могла при случае похвалить или пожурить самого Володю за стихи или строчки, попавшиеся ей на глаза то ли в "Еврейском камертоне", то ли еще где.
Добин, с которым мы лет шесть или семь сидели в одном кабинете "Новостей недели" и с которым делили на двоих одну и ту же должность редактора этой газеты (при главном редакторе Лёне Белоцерковском), редактировал еще и приложение "Семь дней".
У него была тетрадка, в которой он хранил все телефоны своих бесчисленных авторов, всех своих поэтов и юмористов, зануд и мудрецов, алкашей и сердечников. Он помнил каждого, тщательно записывал - в отличие от меня - кто что и когда ему прислал, а по прочтении присланного он в ту же тетрадку вносил 2-3 строчки резюме. И когда тот или иной человек звонил в редакцию, Вовка был готов ясно и четко ему ответить, годится ли для газеты присланное или не годится.
Вовка...
Я называл его именно так, и это знают многие работавшие с нами в то время.
Так можно называть только того, с кем близок, кого понимаешь и принимаешь.
У нас с ним общего было больше, чем с любым другим коллегой.
Когда-то, в конце 60-х, в солидном московском журнале он опубликовал мини-рецензию на мою первую пятикопеечную поэтическую книжку.
Об этом я узнал не от него, а от Добина-старшего, когда делал с ним большое интервью сразу после его репатриации.
Гирш Добин, мудрый еврейский писатель с глазами ребенка, спросил:
- Послушай, я помню всё, что обо мне говорили и писали критики и коллеги. А ты? Ты помнишь, что написал о тебе мой сын?
- Не помню, потому что впервые об этом слышу.
- А он тебе ничего о своей рецензии не говорил?
- Ни слова.
- Так знай.
В этом и был Вовка.
Делал добро - тихо, незаметно, хорошо.
Подтверждал слова еще одного тихого, незаметного, бесконечно мудрого и любимого мною Григория Кановича: "Надо не просто делать хорошее дело - надо делать его хорошо".
Впрочем, тихим в нашей редакционной "скороварке" Вовка не был.
Его седая, всклокоченная голова мелькала то в закутке машинисток, то "на окраине" у Эфраима Ганора, а через минуту он влетал в наш с ним закуток, валился на стул, громко выдыхал и говорил: "А пожрать не пора?". И, получив мое согласие, доставал из сумки тщательно упакованные Ларисой пакетики, баночки-скляночки. И, развернув всё это пиршество на своем столе, открывал рот и...
И в это мгновение раздавался телефонный звонок. Общий наш с ним автор-профессор 84 лет от роду начинал так:
- Господин Владимир! У меня для вас два сообщения. Одно хорошее, а второе - очень хорошее. С какого начинать?
- Поскольку я вроде как обедаю, начните с очень хорошего...
Я хватался за голову: это была трагическая Вовкина ошибка. "Очень хорошая новость" означала одно: профессор написал очередную басню, которую считает очередным шедевром.
- Я прочту вам, господин Владимир, мою новую басню о министерстве абсорбции...
Вовка в тоске переводил взгляд с меня на что-то бубнившую трубку, а с нее - на развернутый на столе обед...
- Не переживай, Вовка, - шепотом говорил я ему, зажавшему трубку в кулак. - Это пока еще очень хорошая новость. А впереди тебя ждет еще одна - просто хорошая. Надеюсь, к ужину пообедаешь...
Вовка помнил дни рождения всех своих коллег, придумывал пародии и эпиграммы ко дням рождения, а в случае конфликта всегда брал на себя роль Александра Матросова - первым шел к Лёне Белоцерковскому, о чем-то с ним говорил и выходил от начальника розовощекий и благодушный: мол, всё "беседер".
Несколько лет назад он побывал в Нью-Йорке, зашел со своими американскими друзьями ко мне в редакцию. Мы посидели, потрепались, Вовка рассказал о новостях "Новостей недели", ответил на мои вопросы, сам повыспрашивал о моей тутошней жизни. Прощаясь (как сегодня я знаю - навсегда), шепнул:
- В хорошее время мы с тобой жили. Оно ушло.
- Нет, Вовка, - говорю я ему сегодня, в феврале 2006 года. - Это мы уходим из него. А оно остается. В нас, в душах наших и в памяти. И пока мы живы, ты тоже остаешься с нами.

Леонид ШКОЛЬНИК

Вернуться на главную страницу


Генеральная Ассамблея ООН провозгласила 27 января Международным днем памяти жертв Холокоста.
Этой теме посвящены два публикуемых сегодня материала – из Иерусалима и Москвы

ЗАЛ ИМЕН и ОРДИНАРНОСТЬ ЗЛА

Ицхак МОШКОВИЧ, Иерусалим

Термин «Холокост» был введен во всеобщее употребление еврейским писателем Эли Визелем. Визель сам был одним из тех, кто «чудом» - в доказательство того, что чудеса на Земле по какой-то причине случаются – уцелел в этом жутком аду, над которым он навечно пригвоздил доску со словом: «ХОЛОКОСТ». Кстати говоря, слово, это ведь, само по себе, всего лишь сочетание звуков и букв, и оно способно, кочуя и кувыркаясь как угодно, менять свои значения. На иврите есть более точный термин: «ШОА», но запущенное Эли Визелем еще тогда, после войны – Холокост – остается и наверняка останется. А меняется не термин, а представление сменяющих друг друга поколений о том, что на самом деле произошло, как именно все это происходило, каков внутренний исторический, этический, психологический и религиозный смысл (если он есть) того, что произошло.
Если шесть миллионов раз повторить: «шесть миллионов», в сознании повиснут только статистические нули и создастся впечатление, что мы будто бы должны кому-то зачем-то всё время доказывать правильность этого числа в подтверждение того, что так и было и что ни один ноль хитрющей жидовней не приписан. Как будто смысл преступления не в том, что фальшивый гуманизм христианской цивилизации съехал с рельс и покатился в преисподнюю немыслимой сверхжестокости и, чтобы этому крушению дать название, невозможно пришлепнуть к нему уже имеющееся в словарях звуко-буквенное сочетание, а впору отыскать такое, какого никогда не было, и можно подумать, что главное, - это собрать имена, даты, справки, выписки из записей, уложить в папки-скоросшиватели и поставить на полки истории: всё, работа сделана.

Встречаясь с представителями двух последних поколений, я всякий раз убеждаюсь в том, что нынешние люди не представляют себе, что эта трагедия имеет много составляющих, и одна из них в том, что большая часть жертв Шоа ушла в небытие, не оставив никакого следа. Перед тем, как бросить в овраг, в газовую камеру или в печь, их не переписывали, чтобы оставить на память потомкам. Напротив, палачи постарались скрыть, замести следы совершенного ими и тем самым стереть из памяти сам факт существования еврейского народа в мировой истории. Такого уровня, оказывается, может достигать пароксизм беспричинной ненависти («синат хинам»).
Посетители Мемориала Катастрофы и героизма европейского еврейства «Яд ва-Шем», помимо многих других вопросов, задают и такой: можно ли получить сведения о моем прадедушке, погибшем где-то в Польше? Как будто дед умер от воспаления легких в одной из калифорнийских клиник.
На самом деле спрашивающий как раз и есть тот единственный на Земле, кто еще смутно помнит, что такой-то еврей вообще существовал в подлунном мире, что единственным хранилищем памяти является та часть семьи, которая во время Холокоста укрылась в Бруклине, в Сиднее или в Караганде; это, возможно, его сосед, который, весь в крови, выбрался из одного из яров; или его правнук, которому отец рассказал о трагедии и показал сохранившуюся в семейном альбоме фотографию. Всё.
В разных секторах оккупационной зоны Европы Холокост происходил по-разному. В странах Западной Европы, где местная полиция верно служила оккупантам и спокойно, без суеты, сгоняла евреев на сборные пункты, объясняя, что их депортируют в другие места, где они будут работать и служить «вечному Рейху», обреченных на смерть в лагерях или в гетто Восточной Европы, таких, как Минское или Каунасское, евреев перед отправкой переписывали и после войны сохранились эти списки. Во Франции, Голландии и в самой Германии - на месте, в странах их проживания - казней не производили. Все лагеря смерти были построены в Восточной Европе, самые большие – в Польше, где население с пониманием относилось к мероприятиям нацистов по ликвидации ненавистных жидов. Большая часть обслуги составлялась из украинцев, литовцев, латышей, добровольно менявших статус военнопленных на статус охранников и палачей. А на территории Латвии, Литвы, Украины, Белоруссии, Молдавии не было даже надобности в том, чтобы грузить евреев в эшелоны и куда-то везти для уничтожения огнем или газом. Немецкие комендатуры и «Эйнзацкомандос» предпочитали ограничиваться общим руководством, а черную работу выполняли, в основном, местные добровольцы.
Осознать и осмыслить это различие непросто, а зачастую просто невозможно принять. Но тот, кто его осознал, уже не спрашивает, где можно получить «сведения», а берет в Зале имен бланк Свидетельского листа и заполняет, чтобы это «сведение» сохранилось для наших потомков и чтобы лист хранился в этом Мемориальном зале, как символический памятник, среди трех миллионов, собранных нами в Зале имен за пятьдесят лет работы.
Независимо от того, числится ли имя вашего родственника (знакомого, соученика, соседа) в каком-либо списке или нет, «Яд ва-Шем» просит вас заполнить Свидетельский лист, и пусть эта жертва нацизма будет увековечена не французским полицейским, а вами, и пусть вечно хранится скромный памятник близкому вам человеку на земле Иерусалима.

В марте прошлого, 2005 года, состоялось открытие нового помещения исторического музея, музея искусств и Зала имен. Теперь это гигантское современное здание: коридор треугольного сечения, пробивающий путь к свету сквозь гору Памяти, по обе стороны которого – экспозиционные залы. Последний из них, завершающий рассказ о Катастрофе – Зал имен. По его окружности – хранилища для черных коробок, в каждой из которых примерно 300 свидетельств-памятников, всех свидетельств – 3 000 000, всё, что удалось собрать с 1955 года.
Потолок зала образуют два конуса, один в другом. Внутренний, висящий на стальных растяжках, покрыт примерно шестью сотнями фотографий погибших. Симметрично внутреннему конусу и вершиной книзу в скале вырублен третий конус, на дне (вершине) которого в черной воде отражаются фотографии верхнего конуса, что символизирует присутствие тех жертв Холокоста, которые еще не увековечены в этом зале и рискуют остаться потерянными для наших потомков.

Все Свидетельские листы-памятники введены в память компьютера и могут быть найдены в Интернете. Адрес веб-сайта: www.yadvashem.org
Кроме самих листов, база данных Зала имен включает также имена, взятые из тех списков, которые были найдены после Катастрофы, и тех, что были составлены выходцами из различных мест гибели евреев. Всего, включая списки, около четырех миллионов имен, можно сказать, по сей день собраны.
Из круглого зала посетитель переходит в соединенный с ним компьютерный зал, где можно задержаться для поиска имен. Помимо трех миллионов листов-памятников, в компьютерную базу данных введены также имена из архивных источников, из 10 000 собранных в Мемориале списков, из хранящихся в библиотеке книг памяти, изданных в течение последних 60 лет.
Конструкция веб-сайта позволяет производить расширенный поиск, отталкиваясь не только от основных исходных данных – фамилия, имя, место жительства погибшего – но, скажем, от имени подписавшего лист, имен родителей, имени супруга, девичьей фамилии женщины и т. п.
В принципе, база данных и конструкция веб-сайта не приспособлены к генеалогическим изысканиям, но собираемые данные помогают многим в процессе построения семейных генеалогических деревьев. Нередко бывает, что близкие люди находят друг друга. Автор этих строк имел счастье однажды соединить двух братьев, которые на протяжении полувека считали друг друга погибшими. Два года назад с помощью работника Зала встретились и обнялись брат и сестра. Эти случаи, в частности, объясняют одну из причин, по которым мы не убираем дубли, иначе говоря, если двое подали Свидетельские листы на одного погибшего, то в хранилище и в базе данных вы найдете оба.
Нам важно не общее число собранных листов, а увековечение имени конкретного еврея, погибшего от рук варваров ХХ века.

Самая большая по числу камней и объему вложенного в нее рабского труда гробница находится в Египте - она построена во славу одного человека. Самая гигантская гробница по числу увековеченных в ней жертв нашей самой гуманной в истории цивилизации - в Иерусалиме, на Горе Памяти - это Зал имен Мемориала Катастрофы и героизма европейского еврейства «Яд ва-Шем».
      Прах миллионов погибших рассеян и развеян на пространстве от Пиренеев до Каспия. Ни надгробий, ни имен. Как велика была ненависть палачей - даже не пытайтесь сравнить со знаменитым Самсоном с Гревской площади! - чтобы даже списков сброшенных во рвы или обращенных в пепел не оставить потомкам! А теперь историки ведут спор о ЧИСЛЕ МИЛЛИОНОВ стертых с лица земли...
      Единственными хранилищами памяти о них в большинстве случаев являются семьи, оставшиеся в живых, благодаря тому что одни успели, сбежав за океан, или, буквально из-под топора, - на Восток, сохранить жизнь себе и потомству, а немногие – выжить в этом аду, чтобы рассказать о том, что видели своими глазами и испытали на себе. Мы обращаемся к этим семьям с просьбой увековечить память тех, кого они еще помнят, в форме свидетельского листа - символического памятника погибшему в Холокосте.
      В данном случае - не ради статистики, а ради того, чтобы в поколениях осталась память о каждом в отдельности, а не только в форме статистической единицы.
     
... Мою бабушку, прежде чем, еще живую, бросить в яму, привязав к лошади, протащили по мостовой местечка, которое она считала родиной. Там, на дне Кременчугского (Хрущевского?) моря, у нее нет могилы. Ее могила здесь, возле конторки, у которой я, вот уже больше двадцати лет, принимаю посетителей.
      Я здесь как в кругосветном путешествии, только наоборот: мир вертится вокруг меня. Туристы, экскурсанты, школьники, студенты, монахи, солдаты Армии обороны Израиля, евреи-репатрианты, официальные лица... Люди всех рас и со всех континентов.
      В Израиле есть два центральных места, которые обязан посетить каждый еврей, независимо от вероисповедания или политической ориентации: Котель (Стена плача) и «Яд ва-Шем». "Шем" значит "имя", а имена хранятся в Зале имен. Иначе он может считать, что не был в Израиле и ничего не понял.
      В Зал имен приходят, чтобы, пошарив в памяти компьютера, попытаться среди миллионов имен найти имена своих близких, чтобы увековечить имена тех, на кого листы еще не запонены или чтобы в очередной раз задать все тот же вопрос: ну, как такое было возможно?
      В самом деле, как можно было, пройдя столь долгий путь от Парфенона до Сикстинской капеллы, от Гомера до Гете, Бетховена и дальше, до ХХ века, который казался апофеозом гуманизма и культуры, докатиться до геноцида, подобного которому не знали в самой дремучей древности. Между прочим, Генрих Гейне в середине XIX века предупреждал, что в Германии такое возможно, но евреи очень охотно селились в этой стране, не без основания полагая, что такое невозможно. Те, что селятся сейчас, на сто процентов убеждены, что ничего подобного повториться не может. Дай им Бог оказаться правыми!
      Казаки Богдана Хмельницкого, а позднее гайдамаки, с такой неописуемой жестокостью расправлялись с евреями, что было чему поучиться, но очередная и не менее жестокая расправа в тех же краях произошла в годы Гражданской войны, а потом наступил 1941-й. И опять задается вопрос: как такое возможно? Выходит, возможно.
      В принципе, Зал имен иерусалимского Мемориала - не место для занятия историей. Это, скорее, место для молитвы и поминовения невинных жертв. Четверть из них были еще детьми. Недавно я держал в руках лист, где в графе "имя" записано так: "Не успели дать". Это для истории или для того, чтобы углубиться в дебри психопатии?
      ... Недавно террористы выстрелами в головы застрелили еврейку и четверых ее детей. Женщина была на восьмом месяце беременности. Ребенку в ее утробе тоже не успели дать имени. Почему сегодня никто не спрашивает: как такое возможно уже в XXI веке?
      Покойный папа римский сказал, что такое стало возможно вследствие неправильного толкования христианами некоторых положений Евангелия. Поверим папе. А теперь уже найдено правильное толкование?
      Нет, в Зале имен такие вопросы не обсуждаются. Кладбища и гробницы - неподходящие места для разговоров о политике. Здесь говорят о вечном. И о тех, что, сгорев в пламени Холокоста, не перестали быть близкими. Даже наоборот: стали еще ближе.
           В 1961 году газета "Нью-Йорк таймс" прислала своего корреспондента Ханну Арендт в Иерусалим, чтобы вести репортажи о процессе Эйхмана. Чем удивил журналистку сидевший в будке из пуленепробиваемого стекла тип? Своей ординарностью. "В нем нет ничего зловещего", отметила Ханна Арендт. Возможно, она надеялась увидеть типичного злодея из мультфильма. С клыками и пронзительным взглядом из-под мохнатых бровей. А он говорил, как простой почтовый служащий.
      Впоследствии Ханна Арендт написала книгу об ординарности, б а н а л ь н о с т и зла, и эта идея стала предметом изучения и обсуждения в трудах целого поколения философов второй половины 20 века. Ханна Арендт попыталась объяснить, как человек, не отдавая себе отчета в том, что он делает, попадает в подставленную ему обстоятельствами, историей ловушку зла, после чего его, как щепку, несет зловонный поток коллективного преступления. И он в нем участвует. В войне и в массовом зверском уничтожении людей. И ведет себя так, что потом невозможно понять, как он мог.
      Широко известен групповой фотопортрет нацистских преступников, сидящих перед судьями Нюрнбергского международного трибунала. Хотя мы все прекрасно знаем, какие ужасные преступления им были инкриминированы, посмотрите на них внимательно и, набравшись объективности, покажите мне хотя бы одну типично бандитскую рожу. Можете мысленно поставить перед ними кружки с пивом и написать с натуры картину под названием "Пивной бар на окраине Мюнхена". Геринг подошел бы на роль бармена. Почему Ханну удивил этот обыкновенный Эйхман?
      Мне кажется, ординарность внешности Эйхмана и идея банальности зла ее так поразила потому, что мы - простите за откровенность - заражены разрушительной, чисто христианской, идеей Зла, якобы порожденного первородным грехом и космического масштаба сценарием трагедии борьбы между Сатаной и Богом.
      Х.Арендт рисует Эйхмана, как человека-машину, бездумного, лишенного способности оценивать свои действия с точки зрения личного отношения к ним. Неспособный мыслить, он просто выполнял приказы и инструкции. "Оказавшись в ситуации, выходящей за рамки рутинного следования т о м у, ч т о п о л о ж е н о, он, писала Арендт, обнаруживал полнейшую беспомощность".
Ординарный Эйхман, ординарное зло, ординарные черные папки на полках Зала имен, мимо которых я постоянно, на протяжении 22 лет, прохожу… Неординарна жизнь каждого отдельного еврея, старушки, ребенка, которому не успели дать имя, невесты, которая не успела под хупу, парня, который недоучил урок по алгебре… Неординарна жизнь, прерванная на полузвуке…
      Поскольку речь идет об одном бюрократическом чудовище по имени Эйхман или Кальтенбрунер, то спрашивается, кого же казнили: чудовище, пославшее на смерть миллионы людей, или примитивную машинку, которую, сломав, стоило бы вышвырнуть из памяти? А если таких машинок миллион, то что толку в шуме вокруг расправы (безусловно справедливой) над одной из них?
Пару лет назад по одному из каналов российского телевидения показали обыкновенного старичка, который рассказал, что, служа в Соловецком лагере, он однажды в течение одного р а б о ч е г о д н я застрелил больше тысячи человек. Отобранных Бог весть по какому признаку для расстрела подводили по одному, и он, согласно инструкции, стрелял каждому в затылок. И не сошел с ума. И не раскаялся. И дожил до глубокой старости.
      Примеров о б ы к н о в е н н о го (банального) зла так много, что эту статью можно иллюстрировать до бесконечности. В поисках того, как и почему люди оказываются толпами вовлеченными в потоки и водовороты злонаправленных действий, вина возлагалась то на мифическую, то на реально-историческую фигуру, и сразу становилось вроде бы ясно, кто главный виновник и кому следует противостоять.
      Но ведь у каждого есть еще его голова на плечах и сердце в груди! - восклицает здравомыслящий обыватель, не вникающий в хитросплетения философской мысли. Не помогает! - отвечает ему госпожа Арендт, ибо "...будь процесс мышления, как таковой, привычкой отражать и исследовать происходящее, независимо от специфического содержания и результатов, то может ли это быть препятствием к тому, чтобы человек совершал злонамеренные действия?"
      Короче: достаточно ли иметь "а бисэле сэйхл ин коп" (немножко ума в голове), как говорила моя бабушка, та самая, о которой сказано выше и имя которой я увековечил в Зале имен, в соединении со стартером, автоматически приводящим "сэйхл" в действие, чтобы не делать гадостей и не совершать преступлений против человечества? Нужно ли быть философом, чтобы понимать, что, конечно же, не достаточно? Для того и существуют, и претендуют на универсальность во времени и пространстве нравственные системы, чтобы, не полагаясь на "сэйхл" каждого, определить рамки того, что можно и чего нельзя.
      Арендт пишет, что события, связанные с германским нацизмом, свидетелями, участниками и жертвами  которых оказались десятки миллионов людей, разрушают наши представления о природе зла и взаимоотношении между злом и способностью мысли противостоять ему.
      Однако так ли уж уникальны в своей банальности Эйхман и германский нацизм? Сидя рядом с миллионами символических памятников жертвам Гитлера, Эйхмана и компании, я силюсь понять разницу между развязанной Сталиным и Гитлером Второй мировой войной и крестовыми походами 11-12 веков н.э., жертвами которых было население территорий, где жили христиане, мусульмане и евреи, но которые имели несчастье оказаться на пути крестоносных банд. Или разницу между той же Второй мировой и психопатами Петром и его дружком Меншиковым, по приказу которых вырезали десятки тысяч украинских казаков... Что касается мусульман и евреев, то их убивали без разбора, кого в Европе, а кого в местах, где мы сейчас живем. В процентном отношении число погибших вполне сравнимо с тем, что произошло в середине прошлого века, но в данном случае нас интересует не столько отношение числа жертв к численности жителей страны, сколько природа и источник зла. Уровень фанатизма и жестокости "защитников гроба Господня", вместе сводимых к полному презрению к жизни таковы, что рядом с ними хомейнизм - детские игры.
      Уникальность Шоа в том, что впервые в истории была поставлена задача такого масштаба по полному истреблению целого этноса - евреев. А то, что миллионы германских и не германских эйхманов, не прибегая к интеллектуальному анализу поставленных задач, не пытаясь сличить свои действия с уроками добра, лучшими образцами художественной литературы, трудами философов или проповедями священников, делали, что приказано, - это и было б а н а л ь н ы м, как сапог рейхсфюрера, злом.
      Госпожа Арендт писала, что зло не имеет корней, что оно поверхностно, и человеку достаточно поглубже вникнуть в суть происходящего, как зло испаряется. Зло банально, потому что поверхностно. Эта идея получила в наше время такое распространение, что широко обсуждается в прессе и на научных конференциях.
      Сказать по правде, мне эта идея не помогает ни понять, ни ощутить природу и происхождение ни главных действующих лиц истории нескольких последних десятков лет, ни банальных бюрократов, ни хладнокровных палачей.
      Совершенно ясно, пишет в "Дневниках писателя" Ф.М.Достоевский, что зло гораздо глубже заложено в человеке, чем думают социалисты, что никакая организация общества не способна его исправить, что душа человека останется такой же, как была, что грех происходит из самой души, что законы, управляющие человеческим духом, человеку неизвестны... и только Он может сказать, что воздаст по заслугам. Если так, то, выходит, и говорить не о чем, и выяснять нечего, и избежать эйхманов нет никакой возможности. Социалистическая идея состоит в том, что источником зла в обществе являются нищета, несправедливость и неравенство, но мы уже видели, как и по какой технологии социалисты эти условия исправляют. Та же Арендт в 1945 году предсказывала, что на протяжении всей второй половины века все мыслители только и будут заняты этим чертовым вопросом о природе зла.
      Вышеупомянутый папа Иоанн Павел Второй, мудрый старик, на старости лет, когда уже руки затряслись от болезни «Паркинсона», не только осознал простую истину, что Холокост начался не с Эйхмана и не с Гитлера, а с того, что "христиане ошибочно интерпретировали некоторые положения Евангелия". А он уверен, что та часть Священного писания, которая в христианском мире называется "Ветхим заветом" ими правильно интерпретирована?
      Христианство, распространившее свое влияние на огромном пространстве планеты, представляет собой мутацию иудаизма с включением элементов язычества и зороастризма. В частности, дуалистическое представление о разделении всего сущего на злое и доброе заимствовано из зоорастризма. В некоторых вариантах христианства, таких, как манихейство, это разделение достигает такой степени, что носитель зла превращается в антипода самого Бога.
      У евреев все сущее, белое и черное, доброе и злое происходит из единого Источника. Подобно тому, как, по словам Черчилля, демократия, может быть, и не самое лучшее изобретение человечества, но ничего лучшего у нас нет, иудаизм тоже кому-то, быть может, не очень нравится, но ничего лучшего, никакого лучшего гаранта и руководства к праведной и здоровой жизни пока еще не придумано. Впрочем, имейте в виду, что я пишу эти строки, сидя в Зале имен, среди миллионов памятников жертвам "банального зла", и не ждите от меня объективности по отношению к палачам моего народа.
      Иудаизм тоже, конечно, отличает добро от зла и мыслит их, как антиподы, но природа зла очень проста: неотступное выполнение заповедей и правил, установленных Торой и традицией, является добром, а нарушение этих правил - злом.
      О культуре написано так много, что первоначальный смысл этого слова уже утрачен. Мы не помним, что оно происходит от латинского "cult" в его чисто религиозном значении, причем в древнем Риме, с религии перенесли на сельское хозяйство, отчего возникло "agri cultura" (В отличие от "Dei cultura" или "культ Бога" и "animi cultura" или "культ разума"). Может быть, чтобы понять такие ужасные вещи, как война, геноцид, поведение людей в экстремальных ситуациях, их жестокость по отношению к себе подобным, доходящие до полного озверения (Да извинят меня звери за такое незаслуженное сравнение) и помешательства целых народов и то, что философы называют "природой зла", стоило бы всем подумать о действительном смысле таких понятий, как "культура", "заповеди", "традиции предков"?.. Разнообразия ради.

Спрашивают: продолжают ли поступать новые листы? Да, продолжают, и в большом количестве. Приносят и вручают прямо в зале, присылают по почте. А вышеупомянутый веб-сайт дает возможность заполнить и прислать лист по электронному каналу. Но сколько еще имен скрыты в глубине этой страшной каменной пропасти, символически представленной опрокинутым вниз конусом – в пропасти нашей коллективной памяти!

R.S.
Публикуем адрес электронной почты, по которому вы можете сразу же получить лист свидетельских показаний на русском языке. Вам просто следует открыть этот документ и затем выпустить на принтере нужное вам количество экземпляров. Действуйте. Вспоминайте. Пишите, евреи!
http://www1.yadvashem.org/download/pdf/Visio-POT_ru.pdf

Фото: Moshe Safdie, USA

Уроки Холокоста 

25 января в столице России в Независимом пресс-центре прошла пресс-конференция "Холокост: память и предупреждение", посвященная провозглашению Генеральной Ассамблеей ООН 27 января Международным днем памяти жертв Холокоста.
Президент Фонда "Холокост" Алла Гербер обратила внимание присутствующих на то, что из 6 миллионов жертв Холокоста половина была уничтожена на территории бывшего СССР. При этом лишь около 10% мест уничтожения обозначено хоть какими-то памятными знаками. Далее А.Гербер, отметив, что Россия так должным образом и не осудила идеологию неонацизма, говорила об обстановке нетерпимости и вражды, сложившейся в стране, о проявлениях ксенофобии и антисемитизма, распространении погромной литературы и бездействии правоохранительных органов.
Сопредседатель НПЦ "Холокост" Илья Альтман отметил, что в специальном пункте резолюции ГА ООН от 1 ноября 2005 г. "Память о Холокосте" подчеркивается, что международное сообщество "отвергает любое отрицание Холокоста - будь то полное и частичное - как исторического события". Подписав эту резолюцию, Россия принимает на себя обязательства противодействовать одной из самых постыдных исторических спекуляций последних десятилетий. К сожалению, на рубеже веков именно наша страна стала одним из мировых центров распространения идей т.н. "ревизионистов" (в научной литературе и публицистике их принято называть "отрицателями Холокоста"). Именно в России находят убежище люди, преследуемые за рубежом за распространение неонацистских и антисемитских взглядов (например, гражданин Швейцарии Юрген Граф); в Москве проходят конференции отрицателей; в книжных киосках свободно продается газета "Дуэль", которая около 10 лет регулярно помещает материалы, отрицающие Холокост. Наконец, накануне юбилея Победы несколько московских издательств опубликовали книги (в т.ч. Ю.Графа и гл. редактора "Дуэли" Ю. Мухина), где Холокост открыто объявляется "блефом".
Советник по правам человека программы развития ООН в России Рашид Алуаш поблагодарил организаторов пресс-конференции, отметив, что это первое публичное мероприятие в России, посвященное резолюции ГА ООН, принятой в ноябре 2005. Далее он говорил о необходимой культурно-просветительной работе, посвященной урокам Холокоста, и усилиях ООН в этом направлении.
Директор МБПЧ Александр Брод сделал обзор активности радикальных издательств и СМИ, публикующих материалы неонацистского характера. Он рассказал о правозащитной акции "Город без фашистских книг и свастики", начатой москвичом, программистом Владимиром Колесниковым и поддержанной МБПЧ, Московским антифашистским центром, общественными организациями Иваново, Петрозаводска, Петербурга, Волгограда, Костромы, Тюмени и других городов.
На пресс-конференции было представлено подписанное руководителями МБПЧ, Фонда "Холокост" и НПЦ "Холокост" обращение. Среди прочего в нем содержится призыв к российским органам власти учредить в России Национальный День памяти жертв Холокоста и воинов-освободителей; включить эту дату в перечень знаменательных дат к очередному юбилею Победы; подготовить новые экспозиции о Холокосте в музеях на территории России; решить, наконец, вопрос о создании музея Холокоста; ввести сведения о Холокосте, Освенциме и других лагерях смерти, а также об их освобождении нашей армией в учебники для школ и вузов; провести 27 января в учебных заведениях России занятия по теме Холокоста и церемонию награждения участников ежегодного Международного конкурса школьников, студентов и преподавателей "Уроки Холокоста - путь к толерантности"; в год 65-летия начала Великой Отечественной войны увековечить места гибели жертв Холокоста во всех областях, краях и республиках России, оккупированных нацистами.
Директор МБПЧ Александр Брод заметил, что ранее Государственная Дума в лице ее спикера Б.Грызлова так и не откликнулась на многочисленные предложения МБПЧ и Фонда "Холокост" об организации в стенах Думы экспозиции, посвященной Холокосту. 
Также в рамках пресс-конференции прошла презентация книги "Мы не можем молчать: российские школьники и студенты о Холокосте", изданной фондом "Холокост" при поддержке МБПЧ. Книга представляет собою сборник лучших работ школьников и студентов, присланных на третий ежегодный конкурс, проводимый НПЦ "Холокост". Как отметил И. Альтман, на этот конкурс поступили работы из 41 региона страны - от Брянска до Благовещенска. Награждение участников конкурса пройдет 27 января в ЦДЛ. В мероприятии примут участие первый заместитель мэра Москвы Владимир Ресин, посол Государства Израиль Аркадий Мил-ман, депутат Госдумы Владимир Рыжков, народная артистка России Тамара Гвердцители и др.

Вернуться на главную страницу


Ресины из Речицы

Евгения СОКОЛОВА, Хайфа

Так выглядела Речица в 1649 году (рис.Авраама Вестерфельда)


Жизнь всё-таки великий режиссёр. Предполагала ли я при написании своих воспоминаний о брате "Главное - живи, Сёмка", что их текст соединит меня с иерусалимским врачом и писателем Иегудой Мендельсоном? Помню, что была восхищена его статьями в русскоязычной прессе Израиля на самые разнообразные темы - медицинские, политические, этические. После публикации статьи о моем брате Семёне Фараде, к несчастью, перенесшем инсульт, доктор Мендельсон предложил оказать ему медицинскую помощь, которую, к сожалению, невозможно осуществить: брат живёт в Москве, а доктор практикует в Иерусалиме.
Узнав, что детство и юность Иегуды Мендельсона прошли в городе Речица, что недалеко от Гомеля, я рассказала ему,
что друзья нашей семьи Ресины, с которыми нас связали 30 лет совместной жизни, также родом из Речицы. Оказалось, что Иегуда - невероятно преданный почитатель и хранитель истории города своей юности. И посему от меня тоже потребовались воспоминания о носителях фамилии Ресиных, выходцев и потомков выходцев из Речицы.
В современной России фамилия Ресиных сейчас на слуху, так как её славный представитель Владимир Иосифович Ресин - бессменный в течение многих десятилетий руководитель градостроительного комплекса Москвы, ныне первый заместитель мэра Москвы - в общем, главный её строитель. А для меня он - Вовка, сосед по коммунальной барачной квартире, в которую наша семья вселилась исключительно из-за благородства его отца Иосифа Григорьевича Ресина. Ему, Иосифу Григорьевичу, я и посвящаю эти скромные заметки.

Сначала я заглянула в палочку-выручалочку Google, которая выдала на запрошенные мной имя и фамилию "Владимир Ресин" следующее:
"Отец и мать Владимира Иосифовича родом из Речицы, древнего городка на берегу Днепра, известного с 1195 года. Ближайшим уездным городом к нему был Гомель Могилевской губернии. Отец происходил из бедной семьи, где было трое детей, образования серьезного не получил, в школе проучился три года. В 1919 году вступил в комсомол, в годы гражданской войны служил в частях особого назначения (ЧОН). В 1930-х годах был выдвинут на руководящую работу - ведал лесной отраслью промышленности Белоруссии. В 1937 году арестован, но в начале следующего года освобожден, с него сняли все обвинения. После освобождения был переведен в Москву и назначен на новую должность - первого заместителя начальника Главлесосбыта при Совнаркоме СССР. Во время войны Иосиф Гилимович занимал руководящие должности в лесной отрасли промышленности, назначался начальником Главспичпрома, управляющим делами Наркомлеса.
В отличие от отца мать была родом из состоятельной многодетной семьи. Ее отец служил лесничим, получал немалое жалование (в царской России труд лесничих высоко оплачивался) и поэтому имел возможность дать своим детям образование. Роза Вольфовна училась в гимназии, потом, при советской власти, окончила юридический факультет Ленинградского университета . Один из ее братьев, Александр Вольфович Шейндлин, стал известным физиком, действительным членом Академии наук СССР, Героем Социалистического труда, лауреатом Ленинской и Государственной премий. Он руководил институтом высоких температур, с его именем связано создание МГД-генераторов. Другой ее брат, Борис Вольфович Шейндлин, получил юридическое образование, работал в Генеральной прокуратуре СССР, впоследствии перешел на преподавательскую работу в университет, стал профессором".

Такие сведения сообщил мне Google о родителях Владимира Ресина.
Иосиф Гилимович, Роза Вольфовна...
Я таких их имён не знала.
Для меня они были Иосиф Григорьевич и тётя Роза.

Тетя Роза
Иосиф Григорьевич

После пережитого стресса в связи с арестом мужа в 1937 году тётя Роза заболела и уже никогда не работала, воспитывала двух сыновей: старшего, Лёню, и младшего, Володю. Перед войной в Ростокино, что за ВДНХ (именовавшейся ВСХВ), были выстроены ведомственные бараки, в которых занимавшему большой пост Иосифу Григорьевичу Ресину была выделена трёхкомнатная квартира.
Приведу отрывок из своей статьи "Главное - живи, Сёмка":
"Ресину сказали, что у некоего лейтенанта Фердмана Льва Соломоновича только что родился второй ребёнок, девочка, и что жена лейтенанта не хочет из роддома возвращаться в свой полуразрушенный барак в Покровское-Стрешнево. Иосиф Григорьевич, не раздумывая, согласился отдать одну комнату в своей квартире семье не знакомого ему лейтенанта. С тех пор две семьи жили вместе и были друг другу ближе, чем иные родственники, - до самого конца жизненного пути родителей".
Понимаете? Отдал комнату и никогда не вспоминал об этом своём поступке, никогда не сожалел о нём и не кичился им! Был он властный и в то же время мягкий, необыкновенно сердечный человек. Жену свою называл всегда Розочкой, другого имени для неё у него просто не было.
В воспоминаниях о брате я писала о безвременной смерти нашего с Семёном отца в возрасте 42 лет от банальной теперь болезни - язвы желудка, заработанной на фронте. В те времена ещё не были разработаны лекарства для лечения и профилактики язвы, не было известно о хеликобактере-вирусе, поселяющемся в желудке и вызывающем постоянные рецидивы болезни. Все лекарства, все открытия в лечении язвы достанутся человечеству спустя 2-3 десятилетия после гибели отца. Недаром учёные, сделавшие открытие вируса хеликобактера, получили Нобелевскую премию. Мою маму Иосиф Григорьевич и Роза Владимировна поддерживали - и во время перипетий папиного увольнения с работы из Наркомата обороны в период борьбы с космополитами, и сопереживали в связи с болезнью и кончиной отца. Помню, как мы собирались в комнате соседей возле их телевизора КВН, как пользовались их телефоном...
Когда мы разъехались из нашего барака и жили в разных концах Москвы, Иосиф Григорьевич звонил мне каждую неделю: "Как дела, Женька?"

Был он высокий, всегда с прямой спиной, среди жителей наших четырёх бараков его называли князем - за горделивую осанку и чувство достоинства. Весьма странное для еврея определение, но подходившее его облику. Расспросить его о месте рождения, о родичах - в голову не приходило. И не по молодости - время было такое, не располагало к экскурсам в прошлое. Даже не знала, что родители Иосифа Григорьевича погибли в 1941 году в Речицком гетто. Это сейчас, изучая сайт Речицы, а также сайты, посвящённые Катастрофе евреев Белоруссии, я узнала много интересных фактов из истории города. Мне помогли материалы ныне проживающих в Израиле учёных, авторов научных трудов о жизни евреев в Речице - книга Леонида Смиловицкого "Катастрофа евреев в Белоруссии, 1941-1944 г.г." (глава "Гибель еврейской общины в Речице") и статья Альберта Кагановича "Очерк истории евреев Речицы" в Краткой еврейской энциклопедии.
Владимир Иосифович Ресин

Речица была небольшим уездным городом с преобладающим еврейским населением, но городом с богатой историей, насыщенной событиями. Доктор истории Альберт Каганович пишет: "Предполагается, что Речица существовала уже во второй половине 11-го века. Впервые упоминается в Густинской летописи в 1213 году". С 14-го века Речица вошла в состав великого княжества Литовского, стала городом-крепостью, удачно расположенным на высоком берегу Днепра. Приведу отрывок из книги доктора Леонида Смиловицкого: "Благоприятные природные условия, мягкий климат южной Белоруссии, хвойные и лиственные леса, дубовые рощи, судоходные и рыбные реки, заливные луга, богатые чернозёмы, удобные транспортные пути к Украине, Польше и русским губерниям империи как нельзя лучше сказались на развитии края. ... В еврейских общинах существовал давно сформировавшийся уклад общественной, религиозной и экономической жизни. Евреи демонстрировали лояльность, соблюдали законы и платили налоги. По переписи 1897 года в Речице евреи составляли 57% всех её жителей".
Далее в книге идет речь о временах, наступивших после Гражданской войны: "Положение евреев-речичан оставалось стабильным... Первым председателем Речицкого Совета был еврей Крупецкий, первыми комсомольцами - Софья Финкельберг, Натан Варгавтик, Григорий Рогинский, Иосиф Ресин".
Но вот пришла война. Речица находилась под немецкой оккупацией до ноября 1943 года. Среди трёх четвертей жертв Речицы - 3500 из 4190 - составили евреи.
Среди них 13 - только из рода Смиловицких...
Из очерка доктора Альберта Кагановича:
"В конце ноября 1941 года нацисты согнали около 2000 оставшихся в городе евреев и 25 ноября 1941 года уничтожили их в противотанковом рву". Здесь, именно в Речице, опробован процесс фашистского поголовного истребления евреев в Белоруссии.
Тема Холокоста была запретной в Советском Союзе вплоть до 1988 года. В то же время на Западе историография Холокоста существует более 50 лет. После открытия советских архивов в перестроечные времена появилась возможность дополнить и расширить историю жизни и истребления евреев Речицы.
Вот скорбный мартиролог замученных речицких евреев, составленный Альбертом Кагановичем. На чёрном фоне как бы высечены красными буквами имена в память о погибших.
И две горящие свечи по обе стороны списка.
Смотрю и плачу.
Посмотрите и вы, уважаемые читатели:
http://www.jewishgen.org/belarus/rechitsa_jews_1941.htm
В этом скорбном мартирологе - имена отца и матери Иосифа Григорьевича Ресина:
Resin Giller Evsey 1875
Resin Sofia Yankel 1874

Иосиф Гилимович... Согласно списку-мартирологу отчество должно быть от имени Гиллер. Разночтение мне разъяснил доктор Каганович: отца Иосифа Григорьевича звали Гиля.
Речица была освобождена ровно через два года после казни евреев. Начали возвращаться еврейские жители из эвакуации. В 1946 году они перезахоронили останки расстрелянных жертв - родственников и земляков - и на собранные деньги поставили скромный памятник.
Заканчивая краткий экскурс в историю Речицы и в трагические годы войны, хочу поблагодарить израильских учёных Леонида Смиловицкого и Альберта Кагановича за неоценимую помошь и оказанное внимание, без которых не состоялось бы моё повествование
На въезде в сегодняшнюю Речицу

Послевоенная политика советских властей не позволила возродить еврейскую национальную жизнь. Потом разразилась трагедия Чернобыля, недалеко от которого расположена Речица. После распада СССР и появления возможности выезда в 90-х годах прошлого века евреи в массовом порядке покинули родной город. В настоящее время численность еврейского населения составляет не более 400 человек. Землячество бывших речичан в Израиле велико и дружно - знаю это со слов иерусалимского врача и писателя Иегуды Мендельсона, подвигшего меня
на написание настоящей статьи.
Но вернусь к славному семейству Ресиных. Старший сын Леонид стал военным, я помню его полковником ракетных войск. Ну, а Владимир Ресин, солидные титулы которого я уже называла, еще и глава Комплекса архитектуры, строительства, развития и реконструкции Москвы, профессор,
член всяческих российских и мировых академий, почётный строитель России и Москвы. В его биографии, найденной мной в Интернете, справедливы и созвучны моим воспоминаниям строки: "Основным увлечением в жизни считает работу".
Часто удивляются, как еврей смог добиться таких высот.
Ответ - работал он действительно много с молодости, домой возвращался не раньше десяти часов вечера, всегда в болотных сапогах, и после ужина, уже ночью, начинал обзванивать строительные участки. Я его помню - вначале прораба, потом старшего прораба, начальника строительного управления, потом - главного инженера и управляющего трестом горнопроходческих работ ГПР-2. Был замечен как хороший специалист и организатор, и поэтому приглашён в 1974 году на работу в Главмосинжстрой, который спустя некоторое время и возглавил. Позднее Ресину поручили поднять отстающий, но гораздо больший по объёмам строительного производства Главмоспромстрой, ну, а дальше уже был строительный комитет города Москвы.
Легко оперирую строительными терминами, потому что после окончания Московского энергетического института работала в системе строительства тепловых магистралей. Занимала должности начальника ПТО (производственно-технического отдела) вначале строительного управления, потом треста Мостеплосетьстрой. Знаю, что в той области либо надо самоотверженно работать, либо не работать вообще - особенно в условиях Москвы.
Иосиф Григорьевич карьерными успехами сына гордился и называл его работу "сладкой каторгой без выходных". Владимир Ресин давно стал достопримечательностью московской жизни, именно ему Москва благодарна за темпы и обновление застройки города, за решение сложных градостроительных и инженерных проблем.
И что отрадно было бы знать Иосифу Григорьевичу - евреи могут поблагодарить соплеменника, его сына, за возвращение еврейских молитвенных и общественных зданий. Не берусь судить о деятельности Российского Еврейского конгресса (РЕК), но в его создании и деятельности Владимир Ресин принимает самое активное участие.
При всей своей загруженности он оставался хорошим заботливым сыном до последних дней Иосифа Григорьевича и Розы Владимировны, для которых купил квартиру в престижном кооперативном доме на Малой Грузинской улице. Да, именно в том доме, в котором жил и скончался Владимир Высоцкий.
Помню телефонный звонок мне в пять утра 25 июля 1980 года: "Женька, умер Высоцкий - наш двор полон машин скорой помощи".
В 1981 году Иосиф Григорьевич тяжело заболел и скончался, а через год не стало и Розы Владимировны. Нехама Григорьевна, сестра мужа, заботилась о тёте Розе последний год ее жизни. Однажды сказала ей по телефону, что выезжает на Малую Грузинскую... и вдруг в трубке возникла тишина. Роза Владимировна умерла скоропостижно, с телефонной трубкой в руке.
Теперь - о третьем поколении выходцев из славного города Речица. У каждого сына Иосифа Григорьевича родилось по дочке: у Леонида - Галя, живёт с семьёй в Калифорнии. У Володи - Катенька, живёт с семьёй в Москве. Правнука Иосифа Григорьевича зовут, как и сына, Владимиром. Помню и сестру Иосифа Григорьевича - Нехаму Григорьевну,которая жила в Москве с двумя дочерьми. Впрочем, я давно из Москвы уехала, да и со смертью Иосифа Григорьевича наши связи заметно ослабели. Мы с братом наслышаны были о Володиной деятельности в правительстве Москвы, а Володя не мог не знать о творческих успехах актера Семёна Фарады. Мы благодарны Володе за его воспоминания о годах детства и юности,проведённых в бараке на Сельскохозяйственной улице, в которых он всегда упоминает нашу семью. Он сказал в одном из интервью: "У нас была хорошая коммуналка".
Да, хорошая, Володя. Поэтому я, мне кажется, с почувствованными читателями любовью и уважением вспомнила в своей статье о твоих, дорогих моему сердцу, родителях и о тебе, друге нашего ростокинского детства.

Вернуться на главную страницу


 

"ДОПИСАТЬ ЭТОТ СТИХ И ОСТАВИТЬ…"

ГОД НАЗАД УШЕЛ ИЗ ЖИЗНИ ПОЭТ И ЖУРНАЛИСТ ВЛАДИМИР ДОБИН

Не вздумай вдруг остановиться,
Узнать, который нынче год.
Пока еще твой поезд мчится -
Тебя везут, тебе везет.

И это, может быть, награда
За то, что ты умен и смел,
Все начал сызнова когда-то
И в этот поезд сесть сумел.

Я ехал с Володей не только в одном поезде, но и, по ощущению близости душ, в одном вагоне. И меня не покидает такое ощущение, будто мы с ним по нелепой случайности разминулись в сумраке на какой-то станции, хотя выходить с вещами было еще не скоро. Состав двинулся дальше, и по установленному порядку проезда, освобождающиеся места занимают новые пассажиры. Но не подчинена ему, порядку этому, память сердца. А в ней до конца моих дней не опустеет ниша, которую занял разносторонне одаренный человек, с кем в счастливый час свела меня судьба. В нем соединилось много качеств, особо ценимых мною в людях. К примеру, великодушие и терпимость, наряду с принципиальностью и стремлением быть справедливым.

Поэт и радиожурналист Фрэдди Зорин (Фрэдди Бен-Натан), Владимир Добин, директор и главный редактор радиостанции РЭКА Шломит Лидор, журналист Галина Маламант.

Не пожелаю ушедшему зла,
Даже когда он достоен вполне.
Что ему жизнь (или смерть) припасла,
Определять в этом мире не мне.
Но сожаленья и жалости нет.
Нет и прощенья ему моего.
И потому я ушедшему вслед
Не говорю ничего.

А еще Володя старался добираться до истин своими тропами, а не по дороге, проторенной другими, и на пути этом его постоянно одолевали сомнения - от высокой требовательности, прежде всего, к самому себе, а порою - от излишней скромности, хотя она и украшает. Помню, как он передал мне первый компакт-диск с записями песен на его стихи, написанных Татьяной и Владимиром Рахмановыми. Передал, сказав при этом так: "Хвалить неловко, ругать тоже вроде бы не за что. Я могу относиться к этому только как слушатель, которому что-то нравится больше, что-то меньше. По большому же счету судить не мне."

О, эти споры до рассвета
И эти споры до заката.
Оглянешься - исчезло лето
И осень канула куда-то.
И лучшее уже свершили,
С кем надобно, с тем и дружили.
Но до сих пор еще не ясно:
Напрасно или не напрасно…

Земля Израиля дарила Добину не просто вдохновение, а крылья, поднимавшие его высоко… Но судьбы поэтов, увы, нередко схожи с судьбой Икара. Володя жил предчувствием раннего ухода, которое выразилось во многих строчках, выведенных узнаваемым почерком в разные годы. И строчки эти оказались пророческими:

Тени станут темней и длиннее
На закате печального дня,
Когда десять кипастых евреев
Все-таки похоронят меня.
Страсть, как этого мне не хотелось…
И сейчас не хочу я ничуть,
Чтоб мое драгоценное тело
Кто-то мог в полотно завернуть,
И в разрытую землю по знаку
Опустить под молитву, спеша.
Впрочем, что это я про бодягу?
Ведь бессмертна душа!

Жить после смерти есть. И не только в бессмертии души. Продолжается она в том, что остается людям,- будь то заботливо выращенное дерево, сделанное открытие или вместивший всю Вселенную томик стихов. Земной путь Владимира Добина не завершен. Его вспоминают на литературных вечерах; в престижных изданиях публикуются его произведения; стихи и песни на его стихи звучат со сцены в переполненных залах и популярных радиопрограммах.

На выжженном, продутом и пропетом,
Где без надежды не прожить и дня,
Не может быть, чтобы на свете этом
Осталось все, но только без меня!..

Он и в этом не ошибся! В моей телефонной книжке его номера не зачеркнуты. Для меня Володя жив. Как, впрочем, и для многих других, хорошо знавших и не знавших его совсем. Но узнающих сегодня.

Фрэдди ЗОРИН (БЕН-НАТАН),
Израиль


Что предначертано - произойдет

ВЛАДИМИР ДОБИН

(Из творческого наследия)


***
Мои стихи - полтинник за строку:
От Ришона до Яффо - десять строчек.
И множатся деревья на бегу,
И ветер что-то дивное пророчит.
И музыка автобус наш ведет
По улочкам через века и страны,
И чудное мгновенье настает,
Когда все можно и ничто не странно.
Откликнись, мир, на перекличку дня,
Хотя б на миг позволь забыть о хлебе.
Пускай автобус вынесет меня
Туда, где море утонуло в небе,
Где Яффо, словно замок на холме,
В огнях и блестках высится, мерцая,
И дерево ветвится в вышине,
Из косточки железной прорастая.


ЛИЦА

Все было, как во сне или в бреду,
И не успел я даже удивиться.
Картинной галереей - на ходу -
Вдруг стал автобус: лица, лица, лица…

Какой-нибудь израильский Рембрандт
Сумел бы их запечатлеть навеки -
Пылились бы портреты до утра
В тиши музея и библиотеки.

Прости меня - я с кистью не в ладу.
Бывает мне послушно только слово -
Одно наиточнейшее найду,
И мира вдруг откроется основа.

И я увидел: в перекличке лиц
Ликует жизнь, любовно повторяя
Изгиб бровей или длину ресниц,
И локонами скулы округляя.

Еще увидел девочки глаза -
Такие ж точно рядом, у старухи:
Застыло время на ее часах
И неподвижны стынущие руки

Иссиня-белые, как вылинявший лед,
Когда пора уже ему растаять…
И от забвенья даже не спасет
Хваленая немеркнущая память.

Что это было?
Я не знаю сам.
Как будто прикоснулся к небесам.

ГОЛОС

"… И ты поймешь по струйке дыма
И по шуршащему жнивью,
Что жизнь еще необходима.
Что мучаюсь я, но живу.

И ты услышишь лай собачий
И мой неодолимый зов,
Со мною вместе ты заплачешь.
Разделишь боль мою и кров.
Приди же!"

Я его услышал,
Тот голос, тающий во мгле.
Я в самом деле встал и вышел.
Царила полночь на земле.
Мерцали пальмы, словно свечи.
Песок клубился и шуршал.
А этот голос издалече
Кого-то там все звал и звал…


РАССВЕТ

Такой рассвет - удачное начало
На редкость ладно скроенного дня.
Такое солнце вряд ли согревало
Кого-нибудь еще, кроме меня.
Такого ветра с самого восхода
Не довелось изведать никому.
Ты для меня расщедрилась, природа.
Я следую примеру твоему.
А если вдруг в тяжелую минуту
За тьму приму я твой ярчайший свет,
Не осуждай за недоверье к чуду:
Приучен с детства верить - чуда нет.
Но чудо есть! Оно - восход и ветер,
Рассветное стихии торжество.
И радостно, что мы - на этом свете
И не покинем никогда его.


***
Что судьба?
Мешанина событий.
Толчея - онемел и оглох.
Начинается жизнь по наитью.
Рассыпается - словно горох.
Наклонясь, собираем устало.
Но из рук выпадает опять
Все, что людям совсем не пристало
В этой жизни недолгой терять.


ЧЕРЫРЕ СТОРОНЫ СВЕТА

Страна моя, ты вся из лоскутов,
Как одеяло, из кусочков сшита.
В твоей степи кочуют бедуины,
В песках чернеют на ветру палатки,
Верблюд,
Не выгорающий на солнце,
Надменно наплюет на "Мерседес"
И отвернется.
Это здесь - на юге.

На севере, где друзские деревни
С блестящей медью,
Бусами вразвес,
Камнями драгоценными и полу-,
С мороженым,
Стекающим на землю,
И знойным острым
Запахом жаровен,
Леса по склонам
Сходят вдоль шоссе,
Сливаясь с бешеным
Стремительным полетом
Сквозь наши будни
Мчащихся машин,
И только трубы
С тонкими ростками,
Как телескопы, в небеса глядят.

Там, где восток, закрытый за замок
Голанами, от всех отгородился,
В молчанье настороженном граница,
И мне, наверно, стоит помолчать.
Но в золотых шатрах Иерусалима
Живых и мертвых слышу голоса,
Раввина плач,
Стенанье муэдзина,
По-христиански скорбное: "Аминь!"
И среди год вечерних различаю
Ушедших тени, шелест их одежд,
Как будто это -
Полотно Рембрандта,
А не Израиль на восходе века.

Так постепенно,
Двигаясь по кругу,
Лучами с неба землю рассекая,
Я выхожу на запад,
Прямо к морю,
И тут земля кончается,
И волны,
Накатываясь мощно,
Обретают
Такую силу, что ее напрасно
Когда-то Одиссей преодолеть
Пытался в годы давние, и ныне
Не обрести тут страннику покоя,
Не заслужить души успокоенья
И совести своей не заглушить.
Не оттого ли этот древний край
Так молод?
Все, что надобно,- случится,
Что предначертано - произойдет.
А стало быть, все только впереди.
И у меня, и у страны моей…

Вернуться на главную страницу


 

Сара Погреб:
Я нашла свою сладкую родину...

Из массы поэтов, пишущих на русском языке, Сару Погреб узнаёшь по любой строчке. Потому что каждая из них у нее - своя. И голос - свой. Нет у Сары, в отличие от многих, даже считающих себя классиками, ни одной придуманной строки, каждая - изнутри, со своей горечью и радостью, со своим светом. В каждой строчке она такая, какая есть на самом деле - настоящая. А что можно в 85-й день рождения пожелать человеку, домолчавшемуся до стихов, нашедшему свою сладкую родину?
Пожелаю одного: оставшиеся тридцать пять - до 120! - не молчать, одаривать нас строчками, которые самым фантастическим образом складываются у нее в стихи, несущие свет.

Леонид ШКОЛЬНИК, Нью-Джерси

О Саре Погреб

Шуламит ШАЛИТ


Каждый - в свой черед сдает экзамены. На знания. На выживаемость. На память о себе. Все и вся держат экзамен перед временем. Искусство, музыка, поэзия. Шекспир и Пушкин, Цветаева и Ахматова - и они в каждую новую эпоху проверяются на прочность. А как оценить творящих в наше время, живущих рядом? Даже не будучи в состоянии оценить в полном объеме (близкое все-таки расстояние) такое явление, как Сара Погреб, мы интуитивно, с первой строки, чувствуем какой-то толчок, движение мысли, ответность чувства - навстречу!
Явление высокого ряда: не могла и не желала служить неправде - и не писала сорок лет. Сорок! Но не пребывали в покое ни душа, ни мысль. Язык - молчал. Если брала в руки перо, то как литературовед. Писала о Тютчеве, о поэме Пастернака "Спекторский", о раннем Маяковском и поздней Цветаевой.
Проба голоса на вселенский слух явилась с перестройкой. Как школьница, протянула тетрадку со стихами Зиновию Гердту - он был на гастролях в Магнитогoрске, она там же гостила у сына. Артист и ценитель стихов не отмахнулся, но и радости особой не выказал. Вернулась в Крым - домой, там и настиг телефонный звонок от Давида Самойлова: прочел тетрадку, переданную взволнованным Гердтом. Пригласил Сару в Москву. А там, начав слушать, прервал, попросил прощения, позвонил соседу, Юрию Левитанскому: "Спускайся, тут стихи". Большая подборка вышла в "Дружбе народов", за ней и книга. Тиража не дождалась: уехала с мужем - инвалидом войны и с семьей сына Ромы в Израиль. Второй сын, Боря, пересылал из Москвы пачками первую книгу Cаpы Погреб "Я домолчалась до стихов".

Сара Погреб с сыном Борисом.
Фото Шуламит Шалит

В 1996 году вышел второй сборник "Под оком небосвода" (издательство "Скопус"), с умным, обстоятельным, очень личным и добрым послесловием Доры Штурман.
А осенью 2003 года на московской и франкфуртской книжных ярмарках появилась новая книга избранных стихотворений Сары Погреб "Ариэль" ("Гешарим", Иерусалим - "Мосты культуры", Москва).
Обретение голоса еще большей силы и чистоты произошло на земле Израиля, - от первого шага и первого вздоха, - на земле, к которой не прибило, а в которую удостоило взойти - за муки, верность себе, своим бабушкам и дедушкам, своему имени - Cаpа!

Холмы. Простор со всех сторон.
И маки затопили склон
И первозданные террасы.
Был Бог возвышен и влюблен,
Ошлепывая эту массу.
И Жизнь явилась от любви.

Она - Израилю прямым текстом в любви не объясняется. Но родным, родимым изумленно его чувствует:

Я просыпаюсь поутру
впервые в жизни дома.
И не вдали, а здесь умру.
Мне с этим повезло.

И в свой город Ариэль и в его окрестности влюбляет:

Вот холмы.
Ну как могла я - без?
Небеса рассветные в промоинах,
И ложбина эта Богом скроена.
У зрачка - былинок тихий лес...

Ее стихи, положенные на музыку, стали официальным гимном Ариэля. Случай не частый. Ариэльский хор исполняет их на русском и в переводе на иврит. Стала лауреатом литературной премии Союза писателей Израиля.


Наконец я на этой земле.
Я в еврейской стране,
Чтобы все, что случится,
со мною случилось.
А Россия во мгле.
Но Россия осколком во мне.
Мы бываем вдвоем.
И она мне приснилась.

Первое сильное ощущение от стихов - слепок образа пишущего. О нет, она не "неземная". Она может поделиться рецептом: "накрошить меленько картошечку и еще мельче лучок, добавить соль, перец и подсолнечное масло. Объедение". Секрет в "меленько"...
Но как легко с этого земного пространства она взлетает ввысь.
И вслед за ней отрываемся от земли - легко и празднично - и мы, ее читатели, и лучше видим окрест и учимся любить свой Цфат, свой Кармиэль, свой Негев, свои маленькие речки и большие моря.
Вот ее ариэльское утро. У них там, в Ариэле, если нет терактов, всегда тихо. А у меня в Тель-Авиве так же тихо только в субботу. Для меня это утро шабата:

"Просыпаюсь от щебета. Древа рассветного чудо - / Это тремоло птичьего хора, органного гуда. / Нет, не выхлопов треск, не будильник, представьте, а щебет. / Ну, не детство, не юность, но все-таки ветер оттуда. / Отучиться сердиться. И заболевать от обиды. / Что такое обида для сердца, видавшего виды?.. Просыпаюсь - и щебет! Зовет ариэльская птаха: / - Поскорее расправь свои длинные крылья для взмаха!"

Это не только самой себе, но и всем нам, нуждающимся порою в толчке извне - живи, радуйся самой жизни, твори!
Давно у меня не было такого желания - взять сборничек стихов с собой, куда бы не вела дорога. Лучшее лекарство - то, что дал врач, которому доверяешь. А от тоски, для утоления печали, душевной поддержки, для духовного сопереживания - ее стихи.
Стихи Сары Погреб хочется читать самому и - нестерпимо - немедленно прочесть другому. Стих ее как будто прост, но сбит мастерски, просто мастерство в нем не выпирает. Всё - ритмы, рифмы - идет за мыслью, но ничего холодного, гладкописного, щеголеватого, ничего и сентиментального, ничего и женственно-интимного.

Я не умела про любовь.
Ладоней, губ и душ сближенье,
Планеты головокруженье...
Уймись, струна. Не суесловь.

И там, в России, многое любила и бывала счастлива.Но -


Я отвалила родимую глыбу
И получила право на выбор.
Выбрала небо синего цвета,
Длинное лето.
Нерусское лето.

Выбрала себе - и русскому человеку не в обиду, ибо злости в ней нет, хотя и сказала: "Ох, сизокрылый этот край не притворялся отчим. / Когда-то снилось, что дитя, а вышло - в горле кость." А радость всякому понятна: "Достались мне библейские пространства / И дали дальнозоркое стекло".
В стихах немало горечи, а стихи светлые.
"Для этих мест нас Бог лепил" - знаю все, что в этом цикле, но возвращаюсь, чтобы губы произнесли, как пропели: "Я начинаю с откоса, с обрыва", или "Распахнутость чайки возьмете с собою...", или "Он был, благословенный этот миг...". Б-же мой, это она мне подарила. Когда прочла по телефону только что законченное: "Я полюбила камни и траву. / Я не уйду. / Я тоже уплыву", - и услыхала мое молчание, а у меня сдавило горло, тут же сказала: "Раз тебе понравилось, тебе и подпишу". Вот так просто? Ни за что?..
Но это не только мне, это всем, у кого "он был, благословенный этот миг".
А другие стихи и циклы? Как писалось, не знаю, а как написалось, исправлялось, состоялось - все помню. Записывала за ней все варианты, чтоб не забыла, потому что сама Сара часто и не записывала, а читала, как ворожила. Другие названия циклов: "Когда-то у него была война", "И уткнусь я в поэзию лбом", "Все слилось, и где начало"- все выверено, все на месте. А какая естественность, сколько света и простора.

Не гладило время меня по головке,
А ладило время на нас мышеловки.
Судьба на закате ко мне пригляделась,
Смеясь наградила за тихую смелось:
Мне выпали дали -
Без краю, без меры.
Слова мне достались,
Слова - и размеры.

Мое давнее пророчество исполнилось. Еще на выход второй книги я писала, что предвижу, как многие стихи Сары Погреб выпорхнут из книги и разлетятся в сборники других поэтов - эпиграфами. Так и случилось.


Сара Погреб

ИЗ НОВЫХ СТИХОВ

"Выхожу один я на дорогу"

Припомнишь - будто тронешь снова.
В моей душе хранятся впрок
Зимы свалившейся обновы
И речки летний бережок...

Но оглянусь - и поспешаю
В мой Ариэль, домой, сюда,
Где синь библейская такая,
А за грядой еще гряда.

У всех кончается дорога.
И лист слетит, и ты умрешь.
Твой дед и сын узрели Бога,
Ты ж басурманка, если строго,
Чего же просишь или ждешь?

Ни дальних сфер,
Ни воскрешений.
Мне хочется звезды во мгле
И снов, невнятных сновидений,
Как на земле. Как на Земле.


* * *


Ш.Ш.

Мне не стала Россия чужбиною.
Власть и к русским -
не папкой, не мамкою.
Нас же - каждого - по уху двинули,
Шельмовали, собакам кинули.
Дверь открылась,
залязгало клямками.

Колбасы мы хотели?
Отечества.
Есть, не скрою, еврейское ячество:
Отдавать в безразмерном количестве
Все духовные высшие качества.

Всё вы помните, всё понимаете.
Про Варшавское гетто - знаете.
Изучали дотошно, наверное,
Наше чудо - войну Шестидневную.

Я нашла свою сладкую родину.
Киви лакомлюсь, а не смородиной.
Но ресницы смежив, вдруг увижу я
Эти листья кленовые рыжие,
Голубень, а не синь библейскую.
Не боли, мое сердце еврейское.

Я - нашла.

Ариэль, 20.10.05


_________________________

"Этой
земле
принадлежу..."

Майя БАСС, Балтимор

Жак Липшиц

В частном музее-коллекции Барнса в Филадельфии обращают на себя внимание две небольшие женские работы известного в Америке скульптора Жака Липшица. Они установлены в коридоре второго этажа. С одной из них связана интересная история, происшедшая совсем недавно - в 1996-97 годах. Писатель и издатель Игорь Михалевич-Каплан, живущий в Филадельфии, уже много раз бывал в этом музее. Но, придя туда в очередной раз, вдруг обратил внимание на то, чего раньше не замечал: голова одной из скульптур удивительно напоминала облик Анны Ахматовой. Приглядевшись, Игорь увидел: да, действительно, в этой скульптуре были не только характерные для Ахматовой внешние черты - нос с горбинкой, челка, но и то, что всегда отмечали в поэтессе, - какой-то царственный поворот головы, достоинство и печаль.
Игорь знал, что Липшиц был другом Модильяни, когда они оба жили в Париже, знал, что Модильяни был знаком с Анной Ахматовой, очень увлечен ею и много ее рисовал. Так что вполне можно было предположить, что и Липшиц был знаком с ней тоже.
Вот такое любопытное переплетение трех культур - русской, французской и еврейской.
Михалевич-Каплан написал статью о своем открытии-предположении. Более того, по его просьбе эту скульптуру посмотрел знакомый художник и поэт из Вашингтона Виталий Рахман. Он подтвердил: да, голова скульптуры удивительно напоминала черты Ахматовой. Вглядываясь затем в скульптуру внимательнее, Рахман увидел то, что поразило теперь и его. Сначала он не поверил своим глазам - на торсе скульптуры был как бы еще один скульптурный портрет.
Оба исследователя привлекли специалистов. Поработали с компьютером, с фотороботом и убедились, что Липшиц, видимо, делал эту работу с лукавой улыбкой. Кроме ясно видимой части, оставил еще свой собственный, не сразу угадываемый портрет. Груди скульптуры были - Глазами. Предмет, который женщина держит в руке, это - Нос с расширенными ноздрями. Нижняя часть - подбородок. И что особенно бросалось в глаза - прическа, такой типичный для Жака Липшица зачес набок. Вот так, возможно, с юмором и усмешкой Жак Липшиц выполнил свой автопортрет - только для тех, кто его сможет увидеть.
Об этом открытии я прочла в книжке "Филадельфийская находка", выпущенной Михалевичем-Капланом. Думаю, остроумный Липшиц получил бы удовольствие, узнав, как умные и остроглазые потомки раскрыли его секрет.
А теперь - о самом скульпторе Липшице.

Жак (Хаим-Яков) Липшиц родился в Литве, в весьма обеспеченной религиозной еврейской семье в 1891 году. Отец хотел, чтобы сын продолжал семейный бизнес и стал фабрикантом. Но мальчик с ранних лет лепил. Вcе свободное время он отдавал этому странному для родных занятию. По окончании реального училища он втайне от отца, но при поддержке матери уезжает в Париж учиться - нет, не бизнесу, а искусству. Первый год он живет в знаменитом "Улье" - многоугольном старом доме, где в то время обитали эмигранты из разных стран - художники, поэты, скульпторы. Многие из них в будущем стали славой Франции.
Отец недолго сердился на сына и через год начал щедро ему помогать.
Мне приятно рассказывать о художнике, к которому судьба была благосклонна. Слишком часто мы видим в их судьбах долгое непризнание, нищету и раннюю смерть.
Но беззаботное студенческое время длилось только два года. За эти годы Липшиц окончил Школу изящных искусств. А затем - отец разорился, и Жаку пришлось по ночам развозить фрукты или подрабатывать у других скульпторов. В свободное время он много работал над своими собственными скульптурами.
В 1914 году поэт Макс Жакоб познакомил Липшица с Пикассо. Липшиц сурово раскритиковал Пикассо, но, тем не менее, а может быть, именно поэтому, они подружились и остались друзьями на всю жизнь.
Вначала Липшиц работал в строго классической манере. Но в то время становится модным кубизм, начало которому положили работы Пикассо. Жак Липшиц понял и принял этот стиль, он считал его наиболее соответствующим духу их времени. Пикассо говорил по этому поводу: "Я изображаю мир не таким, каким я его вижу, а таким, каким его мыслю".
Для кубизма важна была не передача внешнего правдоподобия человека, а раскрытие его духовного мира, внутренней сущности. Отказавшись от многосторонней психологической характеристики, кубисты стремились выявить и подчеркнуть одно определяющее человека качество, дать как бы сгусток его внутреннего состояния.
И Пикассо, и другие поклонники этого стиля жили в мире, не сотворенном природой, а сработанном руками и разумом человека. Их окружали сделанные вещи. Поэтому и к естественной природе они подходили как преобразователи. Природа для них - не образец для подражания, а сырой материал, подлежащий как обработке, так и переработке.
Уже в конце 20-х годов Липшиц становится одним из известнейших скульпторов Франции. Купить скульптуру Липшица, заказать портрет Липшицу - становится знаком причастности к элите общества. В 1922 году его мастерскую посещает американец доктор Барнс, который покупает у него восемь скульптур и заказывает барельефы для внешней отделки своего частного дома-музея в Филадельфии..
В 30-х годах в работах Липшица все больше появляются мотивы трагического. Художник встревожен победой нацизма в Германии. В его скульптуре "Прометей с орлом" Прометей защищается от острых когтей хищника. Эта скульптура была представлена на Всемирной выставке в Париже в 1937 году и была злобно атакована критиками из гитлеровской Германии.
Birth of the Muses
Mother and Child
Rape of Europa

После оккупации Парижа немцами усиливаются антисемитские угрозы в адрес Жака Липшица, и в 1940 году художник вместе с женой-поэтессой Бетти Китроссер бежит из Парижа в Тулузу. У них нет нужных документов, и уехать из оккупированной немцами Франции им помогает американец, директор Музея современного искусства в Нью-Йорке г-н Барр. Они уезжают сначала в Португалию, а через год - в Соединенные Штаты.
В Париже Липшиц оставил все свое имущество, свою коллекцию картин и скульптурные работы. В Америку они с женой приехали с 20 долларами в кармане и с одной скульптурой, начатой в Тулузе. Но Америка приняла Липшица дружелюбно - его имя здесь было уже известно. О его работах во Франции писали американские искусствоведы. И скульптор отдается работе. Он сразу получает много заказов.
Наивысшего трагического накала творчество Липшица достигло тогда, когда художнику стала известна судьба евреев Европы. Потрясенный мастер создает скульптурную группу, где дитя судорожно цепляется за шею матери, у которой нет ног. Она в отчаянии воздевает к небу обрубки рук.
После войны, в 1947 году, Липшиц с женой возвращается во Францию, но затем уезжает в Соединенные Штаты уже один. Бетти Китроссер, с которой он прожил 30 лет, не захотела больше покидать Францию.
Вернувшись в Америку, Липшиц начинает работу над большой статуей Святой девы Марии, заказанной ему во Франции церковью Нотр-Дам в селении Асси. Когда статуя была установлена, на ее постаменте по требованию Липшица была сделана следующая надпись: "Жак Липшиц, еврей, верный религии своих отцов, изваял эту Святую деву для поощрения жизни духа, дарующего человеку взаимопонимание с ближними". Эта надпись выражала его веру в сотрудничество евреев и христиан после кошмаров нацизма, в их совместное противостояние злу и бесчеловечности. Ради того, чтобы такая надпись была сделана, Липшиц отказался от гонорара за скульптуру.
Один из его интервьюеров оставил нам словесный портрет художника: "В свои 70 лет он выглядел молодым и, несмотря на свои широкие плечи скульптора, казался грациозным. Мягкие голубые глаза искрились улыбкой, а длинные белые волосы контрастировали с молодым лицом. Он очаровательный и очень информированный собеседник, а в его низком голосе с годами так и не пропал французский акцент".
Возрождение еврейского государства Липшиц встречает восторженно. Он создает скульптуру "Чудо". Это устремленная вверх фигура с руками, поднятыми к скрижалям Завета. И эта скульптура, и многие другие были переданы в дар Государству Израиль.
По приглашению израильского правительства в 1965 году Липшиц со своей второй женой Юлой Альберштат и их дочкой Лолией посетили Иерусалим. "Я чувствую себя принадлежащим этой земле", - сказал художник.
Скульптуры Липшица имеются во многих городах Америки, а также в национальных галереях и музеях разных стран: Англии, Канады, Франции, Швейцарии, Австрии, Италии. Жак Липшиц получил немало наград и премий. Франция сразу после войны наградила его орденом Почетного Легиона.
Умер Жак Липшиц в 1978 году. Согласно завещанию, он похоронен в Иерусалиме.
Без всякого преувеличения можно сказать, что Жак Липшиц - один из самых значительных скульпторов ХХ века.

 

Вернуться на главную страницу


"Уно моменто" -
от Фердмана
до Фарады


Евгения СОКОЛОВ, Хайфа


Кое-кто может упрекнуть меня в эксплуатации имени брата - на сайте "Мы здесь" публикую о нём уже вторую статью. Но разве можно исчерпать тему любви? Некоторые поэты всю жизнь воспевают любимую женщину. А я воспеваю, как могу, своего Сёмку, старшего брата. Помню себя с 5-6 лет - уже тогда его обожала, как и всю последующую жизнь. В детстве моё обожание выражалось подчас смешно, например, в том, что стакан компота из среднеазиатских сухофруктов, выдаваемый мамой "на третье", я отодвигала от себя в сторону Сёмы. "Не хочу!" - говорила я и кривила губки. Компот он очень любил и любит по сей день. Может, это у него со времёни эвакуации в Ташкент, кто знает? В книге Семёна "Уно моменто" есть такие воспоминания: "Помню, в Ташкенте было огромное количество разнообразных фруктов. Под каждой кроватью в доме, где мы жили, хранились фрукты. А под ними ползали скорпионы. Поднимешь дыньку, а под ней появляется скорпиончик".
Помню мою великую детскую гордость, когда меня, почему-то с запозданием, привели в первый класс. Учительница, Дора Моисеевна Майданник, спросила:
- А Сёма Фердман тебе кто? Брат?
- Брат! - счастливо выдохнула я, и эту гордость сохранила на всю жизнь.
Я любила его футбол, его стиляжничество, его джаз, восхищалась вместе с ним "Эллочкой" Фицджеральд и Луи Армстронгом. Я знала всех его друзей по школе, потом по Бауманскому институту, потом - по театру- студии "Наш дом" при МГУ и, конечно, коллег по театру на Таганке.
После моей статьи "Главное - живи, Сёмка!" я получила укоризненный мessage - почему не сделала анализ его творчества, не разобрала его театральные роли или киношные. Да не критик я, не исследователь творческого пути актёра Семёна Фарады! Я - сестра, и этим сама себе интересна. Конечно, знала все его премьеры и любила ходить на один и тот же спектакль по многу раз. Мне были интересны нюансы исполнения, каждый раз меняющиеся, но я не рецензент. Однако вспомню две роли Семёна в театре на Таганке, которые особенно любила.
В первой из них ("Обмен", 1975 год) он играл много пожившего на свете мудрого еврея, квартирного маклера лет семидесяти. Во второй роли Семён играл мальчика, "которому пошёл четырнадцатый год, но по росту и хилости ... можно было сбыть за восьмилетнего" ("Пять рассказов Бабеля", 1980 год). Вот такой возрастной разброс...
Сценарий спектакля "Обмен" Юрий Трифонов написал по своей же одноименной повести. Роль маклера (см.снимок вверху) специально введена для Семёна и состоит из трёх проникновенных ярких монологов, которые Юрий Петрович Любимов вставил в общую канву спектакля. Удивительная личность этот старый еврей, который сам не понимает, какая сила заставляет его мыслительные способности бесконечно прокручивать в голове многосложные комбинации - варианты квартирных обменов. В них одновременно участвуют десятки людей, интересы которых должны быть удовлетворены. Семён буквально метался по сцене с вопросом, который задавал сам себе: зачем ему, старому обеспеченному человеку, решать эти многоходовые задачи-головоломки? Чёрный маклер, украшение спектакля... Кто помнит?!
Зиновий Гердт сказал, придя на спектакль, что роль сыграна Семёном на стыке трагизма, фарса и комедии.
Гуляя по Интернету при подготовке своей статьи, прочла такое суждение о Семёне: "Он непременно ассоциируется с улыбкой. Но за ней скрываются и радость, и боль". Сам Семён говорит: "Я не весельчак уж точно. Самой серьёзной считаю роль доброго пожилого портного из фильма "Попугай, говорящий на идиш". Это фильм 1990 года режиссёра Эфраима Севелы, в котором Семён снимался вместе с женой, актрисой Марией Полицеймако. Помните? Смешной любовник-портной, старый еврей, который остался один после того, как в гетто были уничтожены все его близкие.
Семён: "По сюжету я должен был заплакать и заплакал. Мне не надо было закапывать глицерин, как обычно делают в кино".
Но вернусь к театру, к "Пяти рассказам Бабеля"...
На молодёжном Интернет-форуме прочла: "Спектакль на Таганке был шикарный. А как Фарада играл! Какая мощная энергетика! Тема Бабеля была раскрыта...".
Рада, что даже молодёжь помнит тот звёздный спектакль. Встретила также воспоминание актёра - участника спектакля Алексея Граббе: "Чудный был спектакль, лёгкий, весь построен на радужном импровизационном состоянии".
Поставил спектакль режиссёр Ефим Кучер, ныне преподаватель театральной школы-студии Бейт-Цви в Рамат-Гане. Поставил талантливо, великолепно!
Основа сценария - понятно, рассказы Исаака Бабеля. Репетировалось девять рассказов. От Ефима Кучера узнала про многотрудную, тяжкую историю сдачи и пробивания спектакля через высокие комиссии и даже про визит замминистра культуры на прогон. Из девяти новелл разрешили к показу только пять. Обида участников спектакля была так велика, что не позволяла им выпустить спектакль в урезанном виде. И тогда члены худсовета театра Аникст и Вольпин сказали: надо использовать возможность спектакль всё-таки выпустить, даже в сокращённом варианте - для того, чтобы вновь зазвучало имя Исаака Бабеля. Имя, сорок лет бывшее под запретом.
Успех спектакля был потрясающим, его потом играли на сцене Малого зала театра на Таганке много лет. Всё же нелегально играли шесть рассказов, шестой преподносили зрителям как некий бонус, как премия. Это говорил Семён, поскольку был как бы в роли ведущего, осуществлявшего прямой доверительный контакт с публикой. Семён играл в нескольких новеллах, главная из которых, конечно же, "Пробуждение" - про мальчика, ученика Загурского. Бессмертные бабелевские строки: "Все люди нашего круга учили детей музыке....Когда мальчику исполнялось четыре или пять лет, мать вела крохотное, хилое это существо к господину Загурскому. Загурский содержал фабрику вундеркиндов".
Когда затюканный учёбой на скрипке мальчик в несуразных брючках на подтяжках мчался на берег моря и, счастливый, швырял ненавистную скрипку на песок, зал заходился от восторга. Этим мальчиком был Семён.
Бабель: "Трудно мне дался первый шаг. Однажды я вышел из дому, навьюченный футляром, скрипкой, нотами и двенадцатью рублями денег - платой за месяц учения". Но ... очутился в порту, на берегу моря, и так началось освобождение. Бабель: "Прошло уже три месяца с тех пор, как скрипка опустилась на песок у волнореза ... Мечтой моей сделалось уменье плавать". Ну, а дальше - расплата, когда господин Загурский пришёл сообщить родителям о беглеце. Бабель: "Я кинулся к чёрному ходу - его накануне заколотили от воров. Тогда я заперся в уборной. Через полчаса возле моей двери собралась вся семья. Женщины плакали... В моей крепости я досидел до ночи".

Бедный мальчик! В этой искромётной роли все симпатии зрителей были на стороне Семёна, с поразительной тонкостью передавшего щемящую ноту прекрасной бабелевской прозы.
На премьере спектакля присутствовала вдова Бабеля - Антонина Николаевна Пирожкова. Она сказала, что язык Семёна более всех артистов, занятых в спектакле, близок к бабелевским интонациям. Семён верно уловил мелодику речи, не утрируя акцент обитаталей Молдаванки. В уже упоминавшейся книге "Уно моменто" Семён назвал Бабеля гениальным писателем. Приведу цитату: "Писателей "любимых, близких по всем моим душевным переживаниям, только двое. Это Исаак Бабель и Андрей Платонов. Очевидно, мои чувства помогают мне не испортить впечатление от их творчества, когда я читаю их рассказы вслух... Их литературный язык - это шедевры. Ведь когда они писали фразу, из пяти слов четыре вычеркивали и заменяли другими". Вот так бы все работали со словом!
А теперь обращусь к газете, которую храню уже 16 лет. Это номер "Советской культуры" от 17 января 1989 года. Страницы её уже пожелтели, а статья, из-за которой газету храню, называется "Невысокий брюнет в чёрных ботинках с попугаем на голове". Это о Семёне. Белого попугая звали Гоша, и его трудно было согнать с головы Семёна, когда он приходил домой. Был ещё попугай Сеня, но он не выдержал соседства с кошкой Шурой. И овчарки Рика уже нет...
Автор статьи - Григорий Горин. Статья написана с такой любовью к Семёну и с таким сочувствием, как будто Гриша трагическое переплетение их судеб предчувствовал. В июне 2001 года Горина не стало. Незадолго до трагедии ему исполнилось 60 лет. Сердечный приступ, неотложка, врач, сказавший, что "ничего страшного". Через несколько часов наступила развязка. Услышав скорбную весть, я сразу же позвонила в Москву. Семён был в подавленном состоянии, я услышала горькие слова о потере друга. Через день с Семёном случился тяжёлый инсульт. И вот уже пятый год мой брат страдает от его последствий.
Вернусь к статье так много успевшего сделать в театре, в кино, в литературе Григория Горина. В прославленных фильмах Марка Захарова, поставленных по сценариям Горина ("Формула любви", "Тот самый Мюнхаузен", "Дом, который построил Свифт"), всегда была предусмотрена роль для актёра Семёна Фарады. А сам Марк Захаров назвал Семёна истинным украшением его картин. У Гриши в статье об этих ролях: "Играя главнокомандующего в фильме "Тот самый Мюнхаузен", Губернатора в "Доме, который построил Свифт", он демонстрировал комическую величественность тупости...которая претендовала на верноподданническое почтение, а на самом деле вызывала лишь анекдоты и ироническую улыбку. Семён Фарада умеет создавать непроницаемое лицо. Оно тем серьёзней, чем больше смеётся артист в глубине своей души".
Не могу отказать себе в удовольствии привести начало Гришиной статьи, потому что эти строки звучат как поэма: "В его внешности ничего от привычного актёрского облика. Плотная коренастая фигура, на которой вечерний концертный костюм сидит мешковато. Волосы курчавятся, как их ни прилизывай. Щеголеватая тонкая ниточка усов находится в некотором противоречии с большими печальными тёмными глазами... Зал встречает его бурными аплодисментами и улыбками узнавания... "Жизнь наша полна сложностей и загадок, - начинает он негромко. - Иногда сделаешь что-нибудь этакое хорошее, но ненужное, и получается себе же хуже". Это из рассказов "непутёвого человека", написанных Гориным и исполнявшихся Семёном с эстрады с неизменным успехом. И дальше в статье - о том, что через маску "непутёвого человека" проступают черты собственного характера, судьбы самого Семёна, о которой вся статья Гриши: "Юмор выживания нам ещё пригодится. Будем же благодарны артисту, который щедро нам его дарит".
Ну вот, не собиралась писать о творческом пути актёра Семёна Фарады, но не удержалась и написала. Добавлю только вот о чём. Ролей сыграно Семёном огромное количество, хотя небольших, эпизодических. Но ярких! Кто, вспоминая "Формулу любви", не замурлыкает "Уно-уно-уно, уно моменто" и не вспомнит: "Селянка, хочешь большой и светлой любви?"
Кто при упоминании фильма "Чародеи" не вспомнит, прежде всего, Семёна, пробродившего весь фильм по коридорам института НИИЧАВО с криками "Ау, люди! Кто так строит?" Меня, например, доводит до экстаза сценка в фильме "Миллион в брачной корзине" - помните незадачливого афериста, которого Александр Ширвиндт приводит в дом в качестве врача: "Молодой человек, у вас прекрасный гипс. Он абсолютно белый". Разве забудется в плеяде замечательных персонажей и исполнителей в "Человеке с бульвара Капуцинов" м-р Томпсон: "Джентльмены, а поезд уже ушёл?" или там же: "А вот ты, Хью, говоришь когда-нибудь "пожалуйста"?"
Так уж у Семёна получилось, что его фразы запомнились и пошли в народ, а его имя, имя Семёна Фарады, поднимает людям настроение.


Последний раз он приезжал в Израиль на гастроли театра на Таганке со спектаклем "Мастер и Маргарита". Вот семейная фотография, сделанная во время антракта: Семён - со своей племянницей Инной Фердман.
Да, я рада, что моя Инна и её дети, родившиеся в Израиле, носят настоящую фамилию Семёна.

Фото: Александр СТЕРНИН (Москва),
Илья ГЕРШБЕРГ (Хайфа)
Все снимки публикуются впервые

Вернуться на главную страницу


НАПОМИНАНИЕ
О САХАРОВЕ

14 декабря исполнилось 15 лет,
как мы живем без Андрея Дмитриевича

Все стараемся забыть. И забываем, потому что память умна. Она нас щадит, лишь изредка мучая воспоминаниями. Вначале они несут боль. Потом - недолгий душевный дискомфорт. Потом - ровную короткую печаль, а порой и облегчение.
Когда из жизни уходит человек, родные, друзья и последователи скорбят, утирая глаза. Они плачут по себе: на кого ты нас покинул? как мы будем без тебя жить, к кому придем за советом? - и так далее. Но по некотором истечении их жизненного времени пустое место в душе заполняется заботами и успехами. Сожаление себя в связи с потерей не кажется безнадежно непоправимым, и вскоре вдовы уже грызут семечки и ходят в цирк, дети по памятным дням тускло посещают кладбище, прижимая к уху плечом мобильный телефон, а соратники, пересмотрев дела и мысли ушедшего, находят их менее достойными и совершенными, чем свои собственные.
А то и вовсе перестанут вспоминать и только по надобности иной раз и неточно воскликнут чужие им слова, как защиту или заклинание, которое, впрочем, не убережет их от дурного поступка…
Совесть - вещь обременительная. Ее не наденешь на себя к случаю, а все время таскать без привычки - тяжело. К тому же она мешает принятым всеми правилам игры.
Играют в футбол пацаны, и какой-нибудь игрок схватит мяч руками, а товарищи, несмотря на крики соперников, продолжают матч. Глядишь, через минуту и те, и другие забыли о нарушении. "Заиграно!" - кричат то у одних, то у других ворот.
Взрослеют игроки, в серьезные играют игры, а правила, точнее их нарушения, заигрывают что ни день…
Андрей Дмитриевич Сахаров вышел на наше в рытвинах, буграх и оградах поле, имея свое представление о природе и правилах игры. Он хотел справедливости и точности.
Он жил, как назначила ему природа: без страха и гордыни. Создав водородную бомбу, в чем никогда не раскаивался, считая ядерный паритет условием мира в то время, он постепенно шел к мысли, что становится инструментом сохранения власти, пропитанной агрессией и жестокостью к собственному народу. А осознав эту мысль, предложил родине отказаться от людоедской идеологии и ступить на порог цивилизованного мира. Но она не приняла предложение.
Лишившись собственной свободы, Сахаров продолжал отстаивать нашу. Он никогда не ощущал себя ни героем, ни борцом. Для него это была естественная жизнь: делать то, что велела ему совесть, и говорить то, о чем страна страшилась думать. Однако толпа игроков, смешавшись с болельщиками и судьями, не слышала тихого голоса.
Заигранная жизнь.
Но Сахаров так не считал. Он шел против принятых нами обстоятельств в коротковатых брюках, с папочкой под мышкой, и они расступались, отступая. И уступая ему.
Он многим мешал своими негромкими словами. При нем было все-таки неловко, не забив гол, хватать мяч и бежать с ним в центр поля.
И врать неловко. И торговать убеждениями, если они были.
Теперь неловко только об этом вспоминать.
Все остальное - вполне.
Он был хороший, нежный и несговорчивый человек. Не эталон, к счастью, но мне годился (не одному!). Я его любил. Мы не говорили о политике (и в ту последнюю ночь за три дня до его ухода, теперь пятнадцать лет тому назад). Видимо, я мало подходил для этого сорта бесед. Но если я встревал со словом, он ждал другого и третьего, потому что верил - человек наделен голосом, чтобы что-то сказать.
Он мне и теперь нужен. Он нужен всем в этом единственном для нас и безразличном мире. Ну хотя бы как пример человека чести.
Люди не виноваты в том, что природа не одарила их этим неудобным для удобного существования качеством. Многие не догадываются, что честь можно в себе вырастить; они не знают, как она выглядит, если нет безусловного примера.
Пример, дорогие мои, - не пастырь и не мессия… И смерть его - всего лишь освобождение от тонких нравственных пут.
Мой замечательный друг Сережа Купреев, потеряв нежно любимую маму, сознался однажды, что больше не испытывает душевного неудобства за поступки, которые мама не приняла бы.
С потерей Сахарова мы обрели свободу совести. Теперь она вольна посещать и покидать нас, когда нам вздумается.

Я написал эти строчки только для тех, разумеется, кого это касается. Остальные, надо полагать, совершенно безупречны и в примере не нуждаются. Ветер вам в парус.
Мы же через пятнадцать лет после потери Андрея Дмитриевича вспомним человека, для которого совесть и честь не были ни словами, ни путами. И оглянемся…
Вокруг.

Юрий РОСТ, "Новая газета"

Простите нас,
Андрей Дмитриевич!

Ранним утром 14 декабря 1989 года я, как обычно, включила радио "Свобода" и ахнула - радио сообщало скорбную новость из Москвы о кончине Андрея Дмитриевича Сахарова. Дальше я действовала по какому-то наитию, объяснить которое не могу по сей день.
По пути на работу я вышла на станции метро "Библиотека им. Ленина", добралась до Александровского сквера возле Боровицких ворот. Как и что меня туда занесло-не знаю.
В сквере я развернула плакат "Простите нас, Андрей Дмитриевич!" Плакат этот хранился у меня ещё с митинга в Лужниках. Помню, что в телерепортаже с митинга мой плакат несколько раз даже попадал в кадр.
Просила я в нём прощения за всё!
За издевательства над Андреем Дмитриевичем советской власти, за гнусные выходки депутатов Съезда народных депутатов, увиденные в трансляциях с его заседаний, за все слова не те...
Очень скоро ко мне подошли строгие служивые ребятки и, конечно, плакат отобрали, а меня задержали.
Разумеется, расспросы, кто такая и что делаю в столь ранний час под стенами Кремля.
Отвечаю: "Ребята, так ведь умер Сахаров!"
"Кто такой?" - строго спрашивают, а сами звонят по начальству. Знала, что в Москву всегда собирали служить солдатню с периферийных окраин необъятной родины, но чтобы не знать имени Сахарова?
Я аж взвилась от невежества своих охранников, не соображая, что лучше бы помолчать: плакатные слова были написаны на обратной стороне чертежа с заполненным штампом организации, где работала...
"Как же вам, солдатики, не стыдно?" И тогда один неохотно высказал предположение: "Это тот, что ли, который в Горьком сидел?"
Наконец, прибыл майор. Записал мои данные поподробнее, опять же по рации доложился. После чего... вернул плакат и вежливо посоветовал мне убраться с глаз долой. Видимо, начальство сориентировало майора
грамотно: всё-таки умер народный депутат СССР, да не рядовой, а всемирно известный!
А я вместо того, чтобы поскорее вскочить в троллейбус и скрыться, нагло говорю майору: "Что же Вы, товарищ майор, так плохо проводите воспитательную работу среди солдат? Они у Вас не знают имени самого Сахарова!" Видимо, инструкции были не затевать разговоры с "нарушителями", дабы не провоцировать инциденты. Промолчал офицер, только одарил меня взглядом и ещё раз настойчиво повторил просьбу удалиться.
Ну, а потом помню длиннющую очередь ко Дворцу молодёжи, что на Комсомольском проспекте, куда пришли москвичи проститься с Андреем Дмитриевичем. На жестоком морозе мы тихонечко продвигались ко входу
в здание - шесть часов! - под умоляющие призывы милиции к десяткам тысяч опечаленных людей построиться в шеренги по шесть человек.
Бегая "для сугрева" вдоль скорбной очереди, я отмечала редкостную концентрацию интеллигентных сосредоточенных людей, на многих лицах - замерзшие слёзы. И все шесть часов моя дочь Маша обогревала под курткой цветы, чтобы донести их на прощание с Андреем Дмитриевичем не помороженными, свежими.

Евгения СОКОЛОВ, Хайфа

ВСПОМИНАЕМ...

И в Питере было огромное шествие с плакатами "Простите нас, Андрей Дмитриевич"... Мы там были с друзьями, дошли до Дворцовой, множество людей.

Анна ПОЛЯНСКАЯ, Париж

Это был единственный человек, о котором я скорбела, как о родном и близком. И плакала.
От горя и бессилия, от того, что вряд ли скоро у нас еще появится такой. На кладбище всегда к нему захожу, когда бываю на Востряковском.

Ирина БАРАНОВА, Иерусалим


Смерть Андрея Дмитриевича стала символом того, что закончилась одна эпоха - борьбы с властью. И началась совсем другая - борьбы за власть.

Д-р Александр ШЕЙНИН, поселение Бат Аин,
Гуш Эцион, Израиль


В Пермском университете, в центральном корпусе, повесили на доске объявлений траурное сообщение. Мы с Димой Вольфсоном, прогуляв пару, поехали на рынок, купили цветы (гвоздики) от всей группы - положили под сообщение. Там их уже была целая гора. Мне оставалось прожить в СССР ещё ровно полгода.

Александр НЕПОМНЯЩИЙ, Хайфа

На рассвете 15-го декабря...
... На рассвете 15 декабря 1989 года мне в номер гостиницы "Москва" позвонил московский корреспондент "Едиот ахронот" Амнон Капелюк и буквально заорал в трубку:
- Это правда, что Сахаров умер?
Спросонья я не сразу понял, о чем речь:
- Амнон, ты что, не выспался? Вчера вечером Сахаров выступал на экстренном заседании МДГ (Межрегиональной депутатской группы - Л.Ш.), потом смотрел фильм о Семипалатинском ядерном полигоне...
- Я-то выспался, а вот ты, наверное, еще не проснулся, - сказал Амнон. - Только что "Свобода" сообщила о его смерти.
... Через несколько часов в Кремле началось очередное заседание съезда народных депутатов. Галя Старовойтова пронесла через весь зал цветы и положила их в кресло, где всегда сидел Андрей Дмитриевич.
Горбачев, сухо сообщив депутатам о смерти Сахарова, предложил почтить его память вставанием.
Зал встал.
Вместе с "межрегионалами" встали те, кто топал ногами во время его выступлений.
Встал, опираясь на костыли, воин-афганец Сергей Червонописский, обвинявший Сахарова в клевете на советскую армию и родную державу.
Встал будущий узник "Матросской тишины" Анатолий Лукьянов, по-иезуитски отключавший микрофон во время выступлений Андрея Дмитриевича.
Встал "народный целитель" Николай Касьян, заявивший как-то в кругу своих украинских собратьев: "Я б таких, как Сахаров, давил вот этими руками".
Встала узбекская хлопкоробша, с трибуны съезда пропищавшая о "всенародном презрении к этому небезызвестному Сахарову".
А за пределами Кремля в траурном молчании встала страна, которую пытался "исправить" Андрей Дмитриевич, да так и не сумел...

Леонид ШКОЛЬНИК, "Новости недели", 1992

До дневников

К изданию Собрания сочинений А.Д. Сахарова

Елена БОННЭР

После 20 сентября мои доктора отпустили меня на вольную жизнь. А 2 октября я провела в доме Маши Олсуфьевой и ее мужа Марко Михаеллеса большую пресс-конференцию, посвященную выходу в свет в Италии и в США (в других странах несколько позже) книги Сахарова "О стране и мире". Она была столь интернациональна, что потребовались три переводчика. Маша переводила на итальянский язык, Нина на немецкий, а Куки (дочь Маши) на английский.
Эта пресс-конференция привлекла большое внимание. Наши норвежские друзья (в частности Виктор Спарре, который был на ней и потом рассказал о ней председателю Нобелевского комитета Норвежского Стортинга Аасе Лионас), говорили, что она имела значение для решения Комитета о премии 1975 года.
Я также знала, что осенью 1974 года в Осло в Нобелевском институте выступал Жорес Медведев и выражал сомнения в правомерности присуждения премии Мира Андрею Сахарову - в Москве в самиздате ходили материалы об ответе Солженицына на это выступление Медведева. И в 1975 году, как и в 1974-м, я не думала, что кандидатура Сахарова рассматривается серьезно. Знала только, что в третий или четвертый раз он внесен в список кандидатов, которых, кажется, в этот год было несколько десятков. Но не в первый раз думала про Медведева, ну что это он так суетится?
Сообщение из Осло о присуждении 9 октября Нобелевской премии Мира за 1975 год Андрею Сахарову и телеграмма в Москву Андрею за подписью Аасе Лионас и Тима Греве были отправлены в 16.58. По радио и на ТВ это сообщение прозвучало вскоре после 5 часов вечера. К оптику, у которого я сидела и примеривала линзы, позвонила Нина и сообщила мне об этом. Она сказала, что у подъезда дома толпа корреспондентов и они требуют немедленной пресс-конференции. Мы решили, что она пошлет их в русскую церковь, туда же приедут она и Маша, и там во дворе мы проведем встречу с прессой. Я сразу пошла на телеграф и дала телеграмму в Москву: "Милый поздравляю тебя всех друзей целую твоя Люся". На телеграмме время отправки - 18.00). Потом, взяв такси, поехала в церковь. Пресс-конференция началась в 18.15.
Андрея это известие застало у Юры Тувина. Они с мамой поехали к нему на яблочный пирог. Туда Копелев, Войнович и приятель Войновича привезли корреспондентов. Так получилось, что наши пресс-конференции совпали и по времени (учитывая 2 часа разницы между Москвой и Флоренцией), и по содержанию. Лев Копелев записал, что говорил Андрей, и поставил время 8 часов 15 минут.
"Я надеюсь, что это будет хорошо для политзаключенных в нашей стране. Надеюсь, что это поддержит ту борьбу за права человека, в которой я принимаю участие. Я считаю присуждение премии не столько признанием моих заслуг, сколько заслуг всех тех, кто борется за права человека, за гласность, за свободу убеждений, и в особенности тех, кто заплатил за это такой дорогой ценой, как лишение свободы. Я надеюсь, что сейчас - в период разрядки, присуждение этой премии человеку, который не полностью разделяет официальную точку зрения, не будет рассматриваться как вызов этой официальной позиции, а будет воспринят как проявление духа терпимости и широты, того духа, который должен составлять непременную часть процесса разрядки. В последние месяцы, исходя именно из этой точки зрения, я неоднократно призывал к амнистии политзаключенных, и сейчас, узнав о присуждении мне Нобелевской премии Мира, я хочу еще раз повторить этот призыв. И разумеется, я испытываю чувство большой благодарности к норвежскому парламенту".

Телеграмма из Москвы 10 октября (черновик)
"Nobel committee Oslo Norway
Благодарю за присуждение мне Нобелевской премии Мира Надеюсь что это поможет отстаивать права человека в нашей стране Андрей Сахаров".

Так началась наша "нобелевская страда" - у Андрея в Москве, у меня в Италии. Поздравления, на которые нельзя не отвечать, телефонные и личные интервью, пресс-конференции, заявления, на порядок увеличившееся число посещений знакомых и незнакомых людей.



Письмо без даты, но, видимо, 12 или 13 октября:
"Милая Люсенька! Посылаю тебе эту записочку через двух очень хороших американок, они много нам помогают и хотели бы тебя увидеть. Я сегодня получил от тебя письмо очень хорошее, написанное вскоре после выезда из больницы (на мерседесе), мне стало так тепло на душе, когда я читал его. И стыдно, что я за два месяца из-за неорганизованности и из-за того, что телефон всегда оказывается гораздо быстрей, написал только одно - в начале сентября. Сейчас у меня, как и тебя, форменное столпотворение, не наделать бы глупостей (мне). Ты у меня умница. Тебя мы все с удовольствием слушали, твое интервью. Все сказали, что оно очень хорошее. Скоро наш пятилетний юбилей, 20 октября30. Пять лет настоящей жизни. Я очень тебя люблю, очень тебе благодарен. У нас все хорошо в семье. Аня умная девочка. Мотя вообще-то избаловался немного, но к Ане относится с гордостью, всем ее показывает и волнуется, когда она плачет, часто сам сует ей бутылочку. Оля еще в больнице, в среду должна выйти с дочкой.31 Плохо с Лидой Финкельштейн, у нее почти наверное самое худшее, гинекологическая онкология, ее переводят из 67 больницы в Институт Герцена. Целую тебя. Очень скучаю. Твой Андрей. P.S. Мы с Алешей учимся водить машину.

Я упорно настаивала на том, что Андрей должен получить водительские права. Когда Андрей получил в подарок от государства ЗИМ, у него появилась такая мысль. Но толпа доброжелателей уговорила его, что он к этому не способен, ему будет трудно, и это ему не нужно, так как всегда есть (и будет) казенный водитель. Меня такой подход возмущал. Но действительно, когда начались занятия с инструктором, Андрей проявил не очень большие способности. Ему пришлось взять вместо обязательных 24 часов вождения 86. (На подготовку соответственно ушло больше времени и денег - и все). Но водил он после этого до конца жизни без серьезных происшествий. Однажды инструктор в отсутствие Андрея спросил у моей мамы: "Это ваш сын?" - "Нет - зять" - "Ну тогда скажу. Очень тупой человек, вот мальчик ничего, способный, а зять ваш - тупой". Мы потом долго смеялись над этой оценкой Андрея.
Когда чуть схлынуло напряжение первых дней, в которые интервью и пресс-конференции следовали одна за другой, и я с трудом выкраивала время для продолжения своих оптических упражнений, Маша передала мне два письма. Одно было от Николаса Бетелла. Он присутствовал на пресс-конференции 2 октября и опубликовал о ней большую статью в Лондоне. В это письмо была вложена копия письма к нему от Жореса Медведева - его реакция на статью Бетелла - и Николас просил Машу ознакомить меня с ним. Адресатом второго письма, которое было также от Жореса, была сама Маша. Оно было написано значительно раньше, и она получила его еще до моего приезда в Италию.
В письме Бетеллу Жорес сомневался в правдивости того, что я говорила на пресс-конференции. Утверждал, что я все преувеличиваю - и тяжесть положения заключенных в лагерях, и усиление преследований по политическим мотивам, и продолжающиеся психиатрические репрессии, и особенно сложности нашей жизни. Он писал:

"Телефонная часть также преувеличена. Во всяком случае, Чалидзе часто и свободно говорит с ним - Сахаровым из США и получает заявления по телефону. Я также говорил с ним менее чем год назад. Думаю, и сейчас соединят. Можете попробовать (лучше вечером или в субботу). Я звонил ему как раз в период его голодовки, и не было помех. Сам Сахаров прикреплен к кремлевской клинике и больнице, и в периоды нездоровья ему не имеют права отказать ни в этой больнице, ни в академической. К этим же больницам прикреплена и Сахарова. Я не думаю, что ее отказались бы лечить в этих клиниках. Она в основном говорит о своих попытках "частного" лечения, т.к. не доверяет официальному. Ее внук, насколько мне известно, был болен ангиной - и я вряд ли поверил бы в то, что его кто-то хотел отравить. Случаев подобного рода не было ни с кем".

Второе письмо Маша передала мне с некоторым смущением. Мне показалось, что ей неприятна дружеская тональность письма, которую, как она сказала, она ничем не заслужила. Один раз ее пригласили переводить какое-то выступление Жореса, что она профессионально и сделала. А не показывала она мне это письмо раньше, потому что ей не хотелось меня огорчать. Собственно, письмо небольшое - около страницы, там что- то о статье в "Unita", о гонораре Дудинцева и о летнем отдыхе супругов Медведевых.
Но в нем есть пространный постскриптум, ради которого, видимо, оно и было написано: "По-видимому (так в письме. - Е.Б.) жена Сахарова должна скоро приехать в Италию. Если она захочет мне позвонить (в чем я сомневаюсь), то мой домашний телефон Лондон 9597968. Она уже два раза покупала билет и должна была лететь, но откладывала из-за болезни внука и дочери. Возможно, она вообще боится этой поездки и операции. У нее, кроме всего прочего, гипертиреоз и потому сильная возбудимость и некоторая истеричность. Если она будет жить у вас, то вам будет не очень легко. У них есть довольно большая сумма в США - порядка 40 тысяч долларов - гонорары за прежние издания и за книгу "Sakhаrov speaks", а с авансом за новую книгу, очевидно, эта сумма еще возросла. Поэтому она сможет все расходы оплачивать из собственных средств. Это я сообщаю Вам просто для того, чтобы Вы по русской "доброте не относились к ней как к бедному диссиденту" (я так и не поняла, почему эти слова взяты в кавычки! - Е.Б.) и были готовы к разным капризам и т. п. при ее весьма тяжелом характере. Сообщения о том, что она почти ослепла, сильно преувеличены - во всяком случае в театры она ходит и красоту Флоренции сможет оценить вполне. С приветом. Ваш Жорес 15 августа 1975".
Прочитав эти письма, я сгоряча хотела на них ответить, но скоро остыла, поняв, что это бессмысленно.
Как бы ни относиться к выступлениям Жореса Медведева осенью 1974 года в Норвегии (или в Швеции?) о правомерности присуждения премии Мира Андрею Сахарову, но это все-таки была дискуссия общественного характера. А эти письма демонстрировали осведомленность в наших частных семейных (в том числе и финансовых) делах, которая обычно свойственна сыскным органам - неважно, что сведения преподносились нарочито ложные. Все это на другой день мне стало уже неинтересно. Интересно только было бы узнать, откуда Жорес брал эти свои, так сказать, сведения, но возможностей для этого у меня не было.
Когда, вернувшись в Москву, я показала эти письма Андрею, он сказал, что упоминание о том, что у Моти была ангина, только подтверждает его уверенность, что ребенка пытались отравить. И Жорес говорит неправду, что он звонил Андрею во время летней голодовки 1974 года. А потом еще добавил, что Жорес прекрасно знал, что Андрея отлучили от кремлевской медицины после того, как он вступился в 1970 году за него - Жореса Медведева, помещенного тогда в психиатрическую больницу. И еще показал мне открытку от Жореса, отправленную из Лондона после письма Маше в августе и Николасу в октябре, но уже после присуждения премии Мира. "Дорогой Андрей Дмитриевич! Сердечно поздравляю с присуждением премии. Желаю здоровья и бодрости и всего лучшего. Привет всем друзьям. Ваш Жорес Медведев". Вот такой круговорот даже не знаю чего - этической глухоты? Какой-то глубокой корково-подкорковой патологии? Или верности службе (добровольному прислуживанию?) в органах?
Я так подробно описала эту эпистолярную историю, потому что она стала началом многолетней желто-оранжевой клеветы обо мне в советской и постсоветской прессе. В данном случае Жорес Медведев оказался действительно основоположником.

В той же книге братьев Медведевых "Два пророка" (О Солженицыне и Сахарове), на которую я ссылалась в связи с письмами Жореса Медведева 1973 года, Рой Медведев пишет: "О жизни А.Д. Сахарова в квартире на улице Чкалова есть много воспоминаний людей, которые бывали здесь гораздо чаще, чем я. Мне приходилось позднее читать восторженные отзывы по поводу скромности и непритязательности Сахарова, которого телефонные звонки будили подчас в шесть часов утра, который подогревал огурцы и помидоры на крышке чайника. После ухода гостей Сахаров сам мыл или, верней, перемывал всю посуду. Я тоже видел все это. Но у меня подобные картины вызывали лишь сожаление. Просто Сахарову был нужен нормальный горячий ужин, а есть из грязных тарелок он не мог. Елена Георгиевна Боннэр обладала многими достоинствами как подруга и соратник Сахарова, но ее трудно было назвать спокойной и мягкой женщиной, внимательной женой и хорошей хозяйкой. Даже ее дочь Татьяна иногда при гостях разговаривала с академиком с раздражением, а то и грубо. Елена Георгиевна принимала живое участие во всех моих разговорах с Сахаровым, причем была обычно более активна, чем он сам, не останавливаясь и перед весьма резкими выражениями. В этих случаях Сахаров лишь нежно уговаривал свою жену "Успокойся, успокойся". Елена Георгиевна крайне неприязненно говорила о Валерии Чалидзе, и в этом проглядывала явная ревность. Комитет прав человека еще работал, а Сахаров был просто очень привязан к Валерию, который в новый дом академика на улице Чкалова не приезжал. Это привело вскоре к публичному конфликту, о котором Сахаров позднее очень сожалел. В конце 1972 года Андрей Дмитриевич дважды вместе с женой приезжал ко мне домой, чтобы познакомить меня с тем или иным документом, в частности с обращением к Верховному Совету СССР об отмене смертной казни".
Не вижу, чем это (несмотря на реверансы про подругу и соратницу) отличается от писаний Н.Н. Яковлева, получившего за свой труд пощечину лично от Андрея Дмитриевича Сахарова. Я видела Р. Медведева три раза в жизни (не считая ТВ). Первый раз на дне рождения Андрея Дмитриевича. Второй раз, придя с работы, застала у себя дома на кухне разговаривающим с Андреем. Я в разговоре участия не принимала, кажется, сразу ушла в комнаты. В третий раз у него дома летом 1972 года, когда мы собирали подписи. Ни о Чалидзе, ни о ком другом с ним ни разу не говорила. А какая я жена и хозяйка, и чистые ли у меня чашки и кастрюли, хорошая ли я кухарка, судить только мужу (или тем, "которые бывали здесь гораздо чаще") И при чем в этом тексте моя дочь, которая вообще никогда с ним не встречалась?
20 октября Андрей подал документы в ОВИР для поездки в Осло. Он был почти уверен, что не получит разрешения, но считал этот шаг необходимым проявлением уважения к решению Нобелевского комитета. В начале ноября по итальянскому ТВ прошло сообщение со ссылкой на Виктора Луи, что Сахаров получит разрешение на поездку. Я, кажется, впервые в жизни поверила - наверно, очень хотелось. Была я в тот день в Риме и с помощью Лии Вайнштейн пошла заказывать Андрею смокинг. Многие берут напрокат, но мне хотелось, чтобы у него был свой. А 14 ноября его вызвали в ОВИР и сообщили об отказе. И мы с Лией снова пошли к мастеру просить, если нельзя отменить заказ, то вместо смокинга сшить мне костюм. Так возник костюм, в котором я потом представляла Андрея на Нобелевской церемонии. Потом я отдала его Тане, когда она в 1977 году покидала Россию. И советские таможенники залили вещи в ее чемодане, в том числе и этот костюм, несмываемой красной, имитирующей кровь краской. Вот такая была побочная маленькая эпопея.
Андрей считал, что Нобелевская церемония, несмотря на то что ему не дали визы, все равно должна состояться, и что представлять на ней его буду я. Я была с ним согласна. Он сообщил о своем решении в Нобелевский комитет, и комитет в своем пресс-релизе объявил о нем. После этого сообщения российские газеты, в которых шла оголтелая антисахаровская кампания, переключились на меня. В газете "Труд" появился фельетон "Хроника великосветской жизни".
Советское посольство в Италии тоже зашевелилось. Пока я была в Риме, к Нине домой неожиданно пришел некто Пахомов из консульства и попросил у нее мой паспорт. На что он рассчитывал? На то, что Нина, итальянка по рождению, не ориентирована в том, что происходит в СССР? Рассчитывал на испуг, не учитывая, что Нина хоть и человек русский, но не советский? Нина попросила его оставить ее дом, так как она его не приглашала, но как бы вскользь заметила, что сеньора Боннэр очень заботливо относится к своему паспорту и держит его в банке. А после его ухода поехала в банк Стенхойзлина (ее банк в течение всех послевоенных лет) и действительно оставила там на хранение мой паспорт. Только, защитив так паспорт, она позвонила мне - я жила в Риме у сестры Маши Аси Бузири-Вичи.
Через день или два тот же Пахомов позвонил Нине и попросил к телефону меня. Нина сказала, что меня нет во Флоренции. Он сказал, что должен со мной переговорить, и спросил мой телефон. Нина ответила, что давать мой телефон она не уполномочена, но, если он скажет, куда ему позвонить, она мне передаст его телефон. Я позвонила, но не в тот же день, а на следующий. Он попросил меня немедленно прийти в консульство. Я сказала, что могу прийти не раньше чем завтра, сегодня я занята. Я считала (и продолжаю считать), что если есть возможность, КГБ надо дать немного остыть.
К этому дню в газетах уже появилось сообщение о его бесцеремонном визите к Нине. Я пришла с одним корреспондентом и с одним из своих друзей. На проходной у меня попросили паспорт. Я сказала, что его у меня нет. Дежурный позвонил куда-то и передал мне трубку. На проводе опять был Пахомов. Он попытался меня стращать итальянской полицией, сказал что сообщит, что я путешествую по стране без документов. Я сказала - нет, с документом. У меня есть соджорно32 и, если он хочет меня видеть, то пусть сочтет этот документ достаточным для нашего свидания. Так я оказалась на территории консульства и в его кабинете.
Разговор наш был малосодержательным. Он показал на стопу советских газет, лежащих на его столе. Спросил, знаю ли я, что обо мне пишут. Я ответила, что меня не интересует, что пишут ваши газеты. Он ухватился за слово ВАШИ и сказал, что я, значит, уже не чувствую себя советским человеком. Я ответила, что советским человеком я давным-давно себя не чувствую, но это не значит, что я думаю жить в какой-нибудь другой стране. Потом он спросил, собираюсь ли я в Норвегию. Я ответила - конечно. Больше из разговора я ничего не помню. Но у меня сложилось впечатление, что вся эта история с паспортом была попыткой испугать меня и тем самым изменить решение Андрея. Утром о моем визите в консульство сообщили все итальянские газеты. Больше в этот приезд в Италию Пахомов в контакт со мной не входил.
А я в этот же вечер рассказала всю эту историю Андрею. Я не знала, что дома в связи с решением Андрея поручить мне участие в Нобелевской церемонии шли жестокие споры. И не представляла, что мой рассказ еще более их обострит. Через день я вернулась во Флоренцию. Неожиданно поздним вечером Андрей позвонил мне и каким-то тусклым голосом сказал, что он передумал и не хочет, чтобы я ехала в Норвегию. Я поняла, что дома что-то произошло, и единственно что сказала: "По-моему, ты не прав. Но решать тебе, и я не хочу тебя уговаривать". Нина из своей комнаты слышала наш разговор и по тому, что он был необычно коротким, и по моему голосу поняла, что произошло что-то серьезное. Я пересказала ей разговор, и мы еще долго, прежде чем уснуть, гадали, что же там случилось? В пятом часу утра меня разбудил телефонный звонок. И Андрей, явно волнуясь, стал говорить: "Люсенька, прости меня, я был не прав и чуть не совершил непростительную ошибку. Ты должна ехать, и завтра я тебе все напишу".
Через день корреспондентка одной из итальянских газет привезла мне письма от Андрея и от мамы. Эти два письма настолько разительно отличались, что если б не было последнего ночного разговора с Андреем, я не знала бы вообще, что я должна делать. Первым я прочла письмо мамы:

"19 ноября. Люся! "Ленты, кружева, ботинки, что угодно для души" - твои подарки прелестны и могли бы порадовать всех твоих чад, если бы не души, полные тревог и боли из-за перевернутых жизней твоих детей и нежелания учитывать их подлинные интересы. Подумай, что ты им готовишь в будущем и весьма близком. Мы живем плохо. Помимо созданных вами обоими тревог, я и Таня с детьми безвыездно на даче вдвоем. У Тани катастрофическое состояние рук (правая рука с повязками на трех пальцах), доктор звонит и настаивает на лечении, грозит "ужасными последствиями". Выезд даже на амбулаторное лечение труден, даже невозможен. Мне не управиться весь день с детьми. Обе квартиры в том же разобранном состоянии, как были при тебе, верней еще хуже. Когда это терпелось ради твоего лечения, можно было перетерпеть, но во имя чего ты решаешься обрекать своих детей и внуков на длительные горести дальше? Что это - тщеславие, близорукость, жертвенность? На какую победу кого и чего вы рассчитываете и добиваетесь? Что, кроме зловредного бума и шума, и кому это даст? Основная победа будет испорчена всем этим будущим потоком клеветы и гадостей. Прошу тебя, я и твои дети также, брось всю эту возню и приезжай домой. От меня уже почти ничего не осталось. Я буквально на последнем издыхании, да и А.Д. сильно сдал - живет в городе совершенно беспризорным. У Алеши в семье в связи с вами тоже много недоумения и недовольств. Подумай, подумай. Мы всех, всех и тебя целуем. Мама".

И письмо Андрея:

"Милая Люсинька! Только что сказал Руфь Григорьевне, что я поручил тебе получение премии. Она сказала, что я поступил подло, что я тешу свое самолюбие и гублю тебя и детей, на которых все обрушится, и что тебя теперь не пустят. Таня и Алеша тоже считают, что этого не следовало делать из соображений скромности и приличия и отчасти - безопасности с твоим возвращением. Но я и сейчас не раскаиваюсь, хотя решение было для меня трудным. В СССР такое решение даст возможность усилить клевету. Но на Западе оно по своему резонансу самое сильное, совершенно естественно (а обратное было бы странным). Кроме того (самое главное), это единственно возможное для меня. Нет человека, который был бы моим вторым я, кроме тебя. Рема на моей стороне.33 Об опасности, что тебя не пустят после Осло, я не думаю. Я чувствую, какой груз ты на себе несешь все эти недели. И тебе теперь придется еще нести его, и мы еще будем вдали друг от друга. Но такие вещи бывают раз в жизни. И это много больше чем самолюбие, все что происходит - какой-то символ. На самом деле, я очень горжусь тобой, я чувствую, что ты очень личность, и по-моему, это чувствуют многие. Но самое главное - все это необходимо не для нас, для всех. Люсинька, милая, очень тебя люблю. Сейчас на даче Анна-Мария, вчера во вторник она привезла кучу вещей.34 Глобус, который привез Леви35 - будет украшать дом и еще перейдет к пра- пра- пра- внукам как непременная часть души дома. И у нас должен быть дом, мы - ты это заслужили. Будет ли покой - другой вопрос, вероятно, нет. Мотя, Аня очень меня радуют. Мотя очень хороший человек, крайне доброжелательный к людям, очень любит меня, по-моему, даже как-то не по-детски. И он умный, тонкий (хотя и безумно упрямый). Он обожает сестру, совсем не ревнует, прижимает ее ножки страстно к щекам и целует, говоря с придыханием Анна, Анна! Стал говорить "Да" на все вопросы и "Ай" (вместо нет). Надо кончать, Анна-Мари спешит. Целую, целую тебя. Очень скучаю, все время думаю. Твой Андрей".

Только получив эти письма, я поняла, как трудно живется без меня моей семье. И как сложно развиваются отношения между моими близкими после присуждения премии. А я об этом как-то не думала прошедшие два месяца. Таня с двумя младенцами на руках - одному два года, и он только что после тяжкой болезни. Другой меньше 2-х месяцев. Мама с ее болезнью и почти без сил тоже на Тане. И послеродовое обострение нейродермита, мучившего ее с раннего детства. Рема, разрывающийся между работой, помощью Тане и работой на Андрея - он всегда этим был загружен, но в эти месяцы в этом в какой-то мере подменял и меня. Алеша, у которого учеба, уроки для заработка и жена с новорожденной Катенькой (она родилась 6 октября).
И Андрей с его почти абсолютной уверенностью, что болезнь Моти не была случайностью, с волнениями от угроз Ефрему.
И никакой помощи. Только, когда Андрей и Ефрем в городе, Маня или Циля приносили им какую-нибудь еду - две немолодые больные женщины, совсем не диссиденты. И конечно, для всей семьи неимоверная психологическая нагрузка - газетная кампания, перешедшая с Сахарова на меня, и история с охотой Пахомова за моим паспортом. Безусловно, все это представлялось им реальной угрозой.
А кроме того, я думаю, что Андрей и в силу своих характеристических особенностей, и по каким-то другим обстоятельствам не сумел многого объяснить маме, над которой довлел совсем другой, чем у него, жизненный опыт. Таня и Алеша и в силу воспитания, и жизненной установки противостоять бабушке не могли. А окружающие (в том числе и диссидентское сообщество) пугали рассуждениями, что меня не пустят назад в страну.
Все это я поняла позже, а тогда письмо мамы вызвало у меня раздражение и даже злость, так что мне какое-то время было трудно ей писать и разговаривать с ней по телефону. Мы-то (я и Андрей и, видимо, Ефрем) понимали, что власти не пойдут на создание разделенной семьи Сахарова, но и никогда не выпустят Сахарова из страны. Значит я, находясь на Западе, абсолютно свободна. Но то, что эта свобода на родине обернется потоком клеветы на меня и грязи (тут мама была совершенно права), я понимала всегда, а тогда училась с этим жить.
А вообще вранья вокруг поручения мне представлять Андрея на Нобелевской церемонии было много уже тогда (пущено КГБ или разными Медведевыми и иже с ними). Некоторые байки живы по сю пору. В своей программе "Страсти по Нобелю" Евгений Киселев добавил к ним еще одну, что Сахаров хотел поручить это Александру Галичу, но я вроде как помешала. Однако у Андрея, кроме меня, никого и в мыслях не было, а Галича именно я пригласила быть моим гостем на церемонии в Осло.
Но уже тогда я понимала, что наш случай не аналогичен солженицынскому.
А именно его приводили как пример те люди в диссидентских и околодиссидентских кругах, кто считал неправильным решение Андрея мне представлять его на нобелевской церемонии. Думаю, Солженицына власти отпустили бы на церемонию и, возможно, потом лишили бы гражданства, но семью к нему выпустили бы. Но, если он не хотел покидать Россию, то его решение не ехать на Нобелевскую церемонию было абсолютно правильным.
Все это было умом понятно и мне, и Андрею. Но это не значит, что сердцем каждый из нас не ощущал тревоги. Мне кажется, она ощущается и в письме Андрея, которое я привела выше, и в том, как он отменил свое решение, а позже, после очень значимого разговора с Ефремом, вернулся к нему. А ведь всего этого могло не быть, если б наши власти отпустили меня на лечение на полгода раньше. Вот такая судьбоносная ошибка властей (опять так любимое Андреем слово "судьба") привела к тому, что радость от праздника Нобелевской церемонии вместе с нами и нашими близкими ощутили многие тысячи (или миллионы?) людей во всем мире.
У меня сохранился черновик письма Андрея в Нобелевский комитет - без даты и подписи, но с правкой рукой Андрея.

"Нобелевскому Комитету Норвежского парламента
Открытое письмо
Я глубоко благодарен Нобелевскому Комитету за присуждение мне премии Мира 1975 года.
Я считаю своим почетным долгом прибыть в Осло на Нобелевскую церемонию и принять в ней участие. К сожалению, власти моей страны отказали мне в этой поездке, используя в качестве предлога мою осведомленность в военно-государственных секретах. Я продолжаю считать, что положительное решение о поездке весьма важно для подкрепления разрядки, а возможные опасения властей могут быть легко устранены. Но учитывая сложившуюся ситуацию, я считаю необходимым обратиться к Нобелевскому Комитету со следующим заявлением.
Я поручаю моей жене, Боннэр Елене Георгиевне, представлять меня на церемонии вручения Нобелевской премии Мира 1975 года и прошу Нобелевский Комитет рассматривать ее в качестве моего доверенного лица. На протяжении всех последних лет в значительной мере именно ее самоотверженная поддержка и помощь, зачастую ее инициатива, наше взаимопонимание сделали возможной мою общественную деятельность, ныне удостоенную столь высокой награды.
Я поручаю моей жене разослать приглашения гостям Нобелевской церемонии, проживающим за границей. Со своей стороны я приглашаю принять участие в церемонии глубоко уважаемых мною Валентина Турчина (Москва), Юрия Орлова (Москва), Андрея Твердохлебова (арестован 18 апреля 1975 года, Лефортовский следственный изолятор, Москва), Сергея Ковалева (арестован 27 декабря 1974 года, следственный изолятор, г. Вильнюс).
С глубокой благодарностью и уважением. Андрей Сахаров"

Андрей послал приглашения всем, кого назвал в своем письме Нобелевскому комитету. А я пригласила Сашу Галича, Володю Максимова, Вику Некрасова, Франтишека Яноуха и Валерия Чалидзе. И по подсказке Валерия пригласила Боба и Эллен Бернстайнов и Джилл и Эда Клайнов. За эту подсказку я благодарна Валерию на всю оставшуюся жизнь. Джилл и Эд с первой встречи в Осло (и по сей день) стали моими и всей моей семьи самыми близкими друзьями. Также моими гостями в Осло были Нина и Маша, мой доктор Ренато Фреззотти и его жена Анджела.
Утром 9 декабря мы вылетели в Осло. На пересадке в Копенгагене я купила Андрею часы, которые он носил много лет, и безумно дорогую булавку для галстука от Картье, которую он почти не носил - стеснялся, хотя неоднократно до этого говорил, что мечтает о булавке. Он называл ее как в старину на немецкий манер "кроват-галстух".
Прилетели мы в 4 часа дня. Встречали нас - меня - Аасе Лионас, Тим Греве и толпа корреспондентов. В аэропорту была первая пресс-конференция. Потом отель. По традиции лауреат (а в данном случае я ) и его гости живут в Гранд-отеле. Лауреат всегда в одном и том же трехкомнатном номере. Я очень волновалась, что у меня на руках нет лекции. Тим сказал, что я получу ее вечером после обеда, который дает для меня (без моих гостей) Нобелевский комитет.
Обед был в 7 часов вечера. Что ела, не помню. Ужасно смущало и вызывало напряжение, что переводчик сидел не за столом, а сзади меня. Это было в моей жизни впервые. Казалось - он голоден. Потом попривыкла к тому, что на таких обедах всегда так. Разглядывала почти до неприличия членов комитета, стараясь угадать, кто из них голосовал за Андрея, а кто против. Разгадать не могла. Все были приветливы, улыбчивы, весело говорили о предстоящей церемонии.
А я думала - сижу в этом зале, уже по-новогоднему украшенном и с елкой. Жую что-то вроде бы очень вкусное (оказалось - оленина). А Андрей с Ремкой трясутся в поезде по дороге в Вильнюс на суд Сережи Ковалева. И Андрей, как всегда в поезде, не спит, мается, думает и про меня (это радостно), и про Сергея (это больше чем грустно, это на краю отчаяния), которому светит по максимуму, значит, 7 лет несвободы. Это ж только наша советская власть могла удуматься назначить суд на день Нобелевской церемонии. Назло лауреату и всем нам? Или назло самой себе?
После обеда Тим проводил меня до моего номера и передал мне нобелевскую речь Андрея, с которой он уже сделал копию для переводчика. Оказывается, она только в этот день пришла в Осло с дипломатической почтой. Вечером я прочла ее. Увидела, что печатал ее Ефрем. Речь мне понравилась, но я боялась сбиться на произношении и в ударениях на фамилиях заключенных, которых Андрей перечисляет. А потом до 3 часов ночи учила наизусть нобелевское выступление. Я не хотела читать его по бумаге.
На следующий день в 12 часов меня повезли на церемонию. До ее начала меня представили королю Олафу, принцу Харалду и принцессе Соне.
В 13 часов 15 минут началась сама церемония. Но до этого произошла маленькая запинка. Мне сказали, что на кресло лауреата (оно традиционно определенное) они поставят портрет Андрея и положат цветы, а я буду сидеть рядом. Ну нет, это будет похоже на похороны. Я сяду на это место, а портрет и цветы они могут поставить на подиум рядом с кафедрой. Позже Аасе говорила, что сказала я это так, что она поняла: спорить со мной нет смысла. И меня провели к креслу лауреата. Кто-то из вездесущих репортеров слышал этот разговор, и он уже вечером фигурировал в газетах и радионовостях. А я во время минутного пререкания поняла, что не всему в регламенте надо подчиняться, главное - быть самой собой. И когда, после того как Аасе прочла решение комитета, я поднялась на подиум и сказала первые слова: "Ваше Величество, Ваши Высочества, Ваши превосходительства, дамы и господа! (главное было не сбиться и не перепутать очередность Величеств, Высочеств и превосходительств и кто из них в единственном, а кто во множественном числе), я уже знала, что с Нобелевской церемонией я справлюсь.
Вечером - в 19.30 был обед, который давал Нобелевский комитет. Приветственную речь произнес председатель Стортинга Норвегии Бернт Ингвалдсен. Это была подробная характеристика личности и общественной деятельности Сахарова, точная, но не сухая, а эмоциональная. А еще он говорил о Великом терроре в Советском Союзе и прочел несколько строф из "Реквиема" Ахматовой. Потом была моя очередь. О том, что мне придется говорить на обеде, Тим сказал мне за несколько минут до входа в обеденный зал. Видимо, у них там было обсуждение, заменяю ли я лауреата и в обеденном зале или только в зале церемонии. Ведь здесь уже речь должна быть не лауреата, а моя собственная. И я внутренне не была готова к этому выступлению. Но речь Ингвальдсена и несколько знакомых ахматовских строк, прочитанных им, были для меня как дружеская рука.
Первой своей фразой я поставила в тупик Машу, которая меня переводила. Я начала словами: "В моей стране входит в традицию, когда мужики не справляются или почему-то не могут сами сделать свое дело, то на помощь они кличут своих баб. На бабах воевали, на бабах пахали, теперь бабу мужик послал премию получать". И остановилась, чтобы Маша перевела. А она на меня уставилась и говорит: "Я не знаю, как перевести слово БАБЫ, каким словом заменить твоих БАБ?"
И у нас возникла маленькая перебранка, потому что я отвергла и ее женщин, и ее дам. И зал, в котором было несколько человек, знающих русский, включился в этот спор, началась как бы игра. Это как-то сразу сняло официозность. И мне уже дальше было легко говорить. И весь обед, и кофе, который подавали не за столом, а в трех уютных гостиных, до конца шел в атмосфере непринужденности и всеобщей игры.
По окончании обеда около 10 часов вечера в городе было факельное шествие. Оно было выражением одобрения народом Норвегии решения Нобелевского комитета. Молодые говорили, что это второй раз в истории - первое факельное шествие было в 1964 году в честь Мартина Лютера Кинга. А пожилые люди утверждали, что первое было в1935 году в честь Карла фон Осецкого, находившегося в то время в немецком концлагере, но оно было совсем немногочисленным.
Я стояла на балконе одна. Смотрела на поток людей внизу, на трепещущее от ветра пламя факелов, на портреты Андрея и плакаты "Сахаров - хороший человек", а иногда лаконичней "Андрей - хороший человек" и плакала от обиды, что он этого не видит.
А ночью был телефонный разговор с Москвой. У меня в номере были два норвежских корреспондента, Саша Галич, внук Нансена, Маша и Тим. Тим вообще оставлял меня только ночью, был и постоянным советчиком, и моим боди-гард, позже я узнала, что норвежцы всерьез опасались каких-либо провокаций и даже покушений, но не хотели это афишировать.
Дома у телефона была Таня. Ее первые слова были: "Мама, пиши!". И она стала диктовать мне то, что ей передал Ефрем из Вильнюса о ходе суда над Ковалевым. Разговор несколько раз прерывался детским плачем. Я спросила, что там у нее? И она сказала, бабушка лежит, ей не очень хорошо, Мотя капризничает и не спит, а Аню я сейчас кормлю и ей не нравится, что я отвлекаюсь на разговор, но ничего, ты только не волнуйся - это она меня успокаивала.
Маша слушала разговор по второму аппарату и сразу переводила его другим. Они были поражены, что для Тани в разговоре главным было успеть сообщить о Вильнюсе и что она даже не спросила о церемонии. Я их успокоила, что церемонию она наверно между стиркой пеленок и кормлениями маленькой слышала по радио. А суд хоть и с противоположным знаком для нас, действительно, не менее важен, чем нобелевские торжества. Наутро весь этот разговор был в норвежских газетах.
Следующий день был еще более напряженным. В том же зале, где была нобелевская церемония, в 11 утра началась пресс-конференция. Она была рассчитана на два часа, но продлилась почти три. Более полутысячи человек, ушлых и профессиональных, буквально рвали меня на части. Да еще с трех сторон слепили софиты телевизионщиков, так что только спина была от них защищена. Спрашивали обо всем - совсем как в песне "а из зала мне кричат - давай подробности".
Эта пресс-конференция была целиком опубликована во многих европейских и американских газетах, и через много лет часть эпизодов из нее вошли в обвинительное заключение, а потом и в приговор, когда меня судили в Горьком в августе 1984 года. Оказалось, правда о нарушении прав человека в СССР не имеет срока давности. Интересно, что при этом ни в обвинении, ни в ходе суда не упоминалось, что в Осло я представляла Андрея, произносила его вступительное слово (они ж не знали, что его писала я), читала его Нобелевскую лекцию. Получалось, если не знать предысторию, что я ни с того ни с сего приехала в Норвегию "клеветать" на советскую власть. Mea сulpa и все тут.
После пресс-конференции Тим Греве повез меня и Нину в банк, где я передала чек, врученный мне на Нобелевской церемонии - 630 000 норвежских крон (несколько больше 100 000 долларов). Теперь Нобелевская премия значительно перевалила за миллион долларов (в 2003 году $ 1 300 000), так что с финансовой стороны можно пожалеть, что Андрей получил премию слишком рано. И в банке я оставила доверенность на Нину - она в течение нескольких последующих лет была нашим кассиром. Потом, уже по возвращении в гостиницу, Нина оформляла груду счетов за авиабилеты мне и моим гостям, за их пребывание в Гранд-отеле, еще за что-то. А покончив с этой работой, ужаснулась и сказала, что мы - я - уже протрясла чуть не четверть премии, и что Андрей ей как нашему бухгалтеру оторвет за это голову. Я ее успокоила, что не оторвет, ведь мы все на него работаем, а за работу, как известно, надо платить.
В 7 вечера в актовом зале университета я читала Нобелевскую лекцию. Думала, это просто - читать написанный текст, к тому же уже знакомый до последней запятой. Но оказалось, что напряжение и в этом случае было не меньшим, чем утром во время пресс-конференции. Когда я читала имена наших политзаключенных, и почти за каждым именем виделся знакомый мне человек, а если не он, то его мать, жена, дети, я почувствовала, что мне трудно сдерживать слезы. Наверно, это ощутил и зал. Тишина в зале стояла такая совершенная, как будто кто-то незримый объявил минуту молчания. И нарушал ее только мой собственный голос.
Утром следующего дня завтракали вместе Галич, Максимов, Некрасов и я. Потом они улетали в Париж. Внезапно Саша снял часы и сказал - это маме, потом снял галстук - это Реме, запонки - Алешке, потом снял с себя вязаную кофту - Андрею. И много лет Андрей носил эту кофту, называл галичевской, а я ее штопала, и за штопкой всегда неотвратимо на память приходил этот наш прощальный завтрак.
Почти сразу вслед за парижанами улетали домой мои итальянцы, и, надо сказать, я в момент прощания если не испугалась, то несколько растерялась от мысли, что теперь мне придется обходиться без постоянной помощи и просто ежедневного, ежечасного общения с Ниной и Машей. Ведь прошедшие четыре месяца были такие напряженные и сложные, что их с полным основанием можно считать как время на фронте - один день за три.
13 декабря я вместе с Клайнами и Бернстайнами улетала в Париж. Там наши пути расходились - им лететь через Атлантический океан, мне в Москву. Как в одной довоенной еще песне. "На Запад поедет один из нас, на Дальний Восток другой". Недавно, когда в доме Эда Клайна отмечалось мое 80-летие, Боб Бернстайн (когда-то рыжий, а теперь совсем седой) вспомнил наш последний вечер. Я разгулялась, стряхнув с себя напряжение нобелевских дней, и обратилась ко всей компании с призывом: "Даешь ночной Париж!". Эд Клайн с опаской поглядел на меня, однако все согласились. И мы поехали в Лидо, где шло что-то невыносимо помпезное с водопадом и живыми слонами на сцене, потом на Монмартр и еще куда-то, так что, прилетев в Москву, я по праву могла сказать - Париж я видела.
Пока шел таможенный досмотр, Мотя из-за загородки все время кричал восторженно: "Баба Леля, баба Леля", а у меня с таможенниками шел скандал из-за книг, которые я везла. Но я все же с трудом отвоевала Андрюшину книгу "О стране и мире" на итальянском языке. Наконец я, распаренная и злая, оказалась в зале и, как пишут в плохих романах, упала в объятия Андрея. Потом пошла по рукам - обнималась с детьми, друзьями, корреспондентами. Мы все оказались в кольце одинаково плотных мужиков в одинаковых пальто. И так толпой двинулись к выходу. В дверях нас остановил какой-то возглас. Толя Гладилин стоял в центре опустевшего зала и кричал: "Чья сумка? Чья сумка?" Сумка была моя. Как она оказалась на полу, я не знаю. Но в ней, кроме паспорта, были 10 000 долларов, которые я только что продекларировала на таможне. Бог с ними, с долларами. Там была нобелевская медаль - 600 грамм золота с портретом Нобеля и выгравированным по ободу именем Андрея. Это за ней я моталась в Осло и чуть не оставила на полу аэропорта Шереметьево.
На улице нас ожидал последний сюрприз нобелевского марафона. У всех машин - нашей, кого-то из друзей, корреспондентских оказались проколоты шины.
На следующий день я получила от Лидии Корнеевны Чуковской комплимент, которым очень горжусь. Она сказала: "Люся, слушая вас в эти дни, я поняла, чем МЫ отличаемся от НИХ - русским языком".
А от Андрея получила подарок - машинопись Нобелевской лекции "Мир, прогресс, права человека". На первой странице с левой стороны лиловыми чернилами сделана надпись: "Дни, когда мы были далеко друг от друга и близко, когда мы гордились друг другом и оба трудились. С любовью Андрей. Осло, Вильнюс, декабрь 1975".

"Знамя" 2005, №11

Вернуться на главную страницу


Его родным языком
был идиш

Два года назад не стало Хаима Бейдера.
Но живы те, кто его помнит и любит

Игорь АКСЕЛЬРОД, Бруклин

Мои школьные годы пришлись на самое трудное время в еврейской истории советского периода. Как только война вдвое сократила численность евреев, началась жесточайшая борьба с космополитизмом, еврейским национализмом и "врачами-отравителями". Открыто насаждалось мнение, что евреи воевали в Ташкенте. Один из моих учителей, приходивший на урок пьяным, всегда в одной и той же гимнастерке с тремя медалям, любил затевать разговоры о том, как "Иван воевал в окопе, а Абрам торговал в рабкопе". Однажды он провел эксперимент, задав каждому ученику-еврею один вопрос: "Отец жив?". В классе нас было 12, а живых отцов оказалось только двое: один вернулся с фронта безногим, а другой не воевал по старости. Но и в этом случае учитель-антисемит нашелся, как нас унизить: "Погибли, потому что трусы, - смелого пуля боится".
Быть человеком второго сорта стало невыносимо. В поисках ответа на вопрос "Что такое еврей и почему его (то-есть меня) так все не любят?" я решил познакомиться с историей и культурой своего народа. К счастью, время оказалось относительно благоприятным. Была так называемая "оттепель". Из сталинских лагерей возвращались уцелевшие еврейские литераторы. Мне представилась возможность познакомиться с только освободившимися Ривой Балясной, Матвеем Талалаевским, Иосифом Бухбиндером. Отношения у нас не сложились. Очевидно, я был слишком молод для них, застенчив и просто неинтересен. В то время на книжных прилавках появились в переводах на русский и украинский языки книги еврейских писателей и небольшие поэтические сборники. И хотя на Украине еврейские типографские шрифты к тому времени были уничтожены, книги еврейских писателей в переводе и на идиш стали приходить из России.
С большим трудом я чуть-чуть научился читать на идиш, но поэзия на мамэ-лошн мне никак не давалась. И всё же лет сорок назад мне попалась детская поэма Хаима Бейдера. Значения многих слов я не понимал, но почувствовал в этих стихах настоящую поэзию. С тех пор я следил за творчеством Бейдера и не мог даже предположить, что когда-нибудь познакомлюсь и подружусь с ним.
Впервые "живьем" я увидел его в 1988 году. В Киев на собрание еврейской общественности приехал представитель всесоюзного журнала "Советиш геймланд", заместитель главного редактора Хаим Бейдер. Журнал в ту пору не ругал только ленивый - за его просоветскую, антисионистскую направленность, но я был его постоянным подписчиком и до сих пор благодарен его создателям. Страницы с брежневской "Малой землей" я сразу вырывал и выбрасывал, но статьи по еврейской истории и культуре, сообщения из-за рубежа и "Лексикон", напечатанный в конце журнала (подготовленный Хаимом Бейдером), я изучал и сохранял. На той киевской встрече мне не очень понравилось, как Бейдер сказал примерно следующее: "Хорошо, что евреи могут говорить о себе вслух, но не следует это делать слишком громко". Впрочем, позднее я не раз убеждался в правоте слов Хаима Вольковича: наши громкие, во всеуслышание, крики о еврейских разногласиях и внутринациональной вражде только веселят явных и скрытых антисемитов.
В ноябре 1996 года "Форвертс" опубликовал мою заметку о том, как только в Америке я узнал о том, что Антон Чехов, легенда русской интеллигентности, человечности, терпимости и деликатности, позволял себе мерзкие высказывания о евреях. Среди моих оппонентов оказался и Хаим Бейдер, посчитавший, что на гениев нельзя обижаться. Позднее мне сказали, что он хочет со мной познакомиться. Меня это необыкновенно обрадовало. Более того, оказалось, что мы с ним соседи.
Впервые в жизни я встретил человека, для которого творческая деятельность была важнее личного благополучия. Мне он напомнил героя рассказа Стефана Цвейга Менделя-букиниста, который так был увлечен своими книгами, что не заметил, как его страна начала войну. Бейдер не слушал радио, почти не смотрел телевизор. Читал только еврейские газеты. Вначале он брал и старейшую русскую газету, но вскоре сказал: "Вы правы, читать в ней нечего".
Мы с ним ежедневно общались на скамейке в скверике или в его доме. Я был счастлив, что в моей домашней библиотеке нашлись книги, которые были ему интересны. Несколько антикварных или редких книг перешли на его книжные полки вплоть до смерти Хаима Вольковича.
В возрасте около 80 лет он был необыкновенно трудолюбив. Не написал ни одного стихотворения, хотя работал по 8-12 часов в день (в последнее время - и того больше). Он писал историю еврейской культуры СССР, то-есть рассказывал не только о литературе, но и еврейской журналистике, историографии, педагогике, музыке. Бейдер был последним хранителем знаний обо всём этом и торопился передать свои знания следующим поколениям.
Я поражался его терпимости. Он часто употреблял очень емкое еврейское словечко "мейлэ" - ладно, пускай. У Бейдера звучало, как мне не нравится, но пусть так будет. Не любил овсяную кашу, но ел. Мейлэ. Редактируя еврейский журнал, удивлялся, что его сотрудники безразличны к еврейской культуре. Для части из них идишкайт был средством заработка, а не частицей души, как у него самого. На мой вопрос, почему он по этому поводу не кричит "гвалт", Бейдер с грустной улыбкой отвечал: "Мейлэ". На конверте пластинки первой еврейской оперы КЕМТа "А шварц цаймл фар а вайс фердл" (Черная уздечка для белой кобылицы) не указали его имени, как автора либретто, - мейлэ, хотя было заметно, что это его необыкновенно огорчает.
Удивляла его память. На любой вопрос по еврейской культуре он, не задумываясь, давал ответ. Моментально находил нужную ему - одну из сотен - папку. Рассказывал он увлеченно и долго. Зная о творческих замыслах Бейдера, я порой неэтично напоминал, что работы у него много, а времени мало. Он грустно отвечал: "Надо успеть".
Он был аккуратен не только в работе. Всегда подтянут, с большой, красивой копной седых волос. Седина в волосах появилась у 30-летнего Бейдера после разноса на бюро Проскуровского обкома партии. Хаим в то время заведовал отделом культуры в областной газете "Радянське Подилля". В трудную минуту его поддержал редактор газеты: Хаима "помиловали" и сослали в далекую деревню учительствовать.
Бейдера часто приглашали выступать в различных еврейских центрах, клубах, на радио. Он говорил на идиш так, что не могло не поражать его ораторское мастерство. Казалось, что артист читает заранее подготовленный и отрепетированный текст. Его сочный баритон приобретал мягкую картавость, речь лилась эмоционально и складно, никакой бумажки перед ним не было. И это не удивительно: идиш был родным языком, на нем он думал и видел сны.
Хаим Бейдер говорил со всеми, как с равными, нормально воспринимал черный юмор. Как-то после химиотерапии, когда его шикарная седая шевелюра полностью исчезла, я горько пошутил, что теперь он наверняка станет богаче, - не придется тратить деньги на парикмахера. Он улыбнулся и рассказал, как буквально теряют дар речи знакомые, увидев его совершенно лысым. Когда уже не было сил вставать, он ещё шутил, но о своих планах больше не говорил. Последние его слова, обращенные ко мне, были: "Не успел". Подбородок его задрожал, Хаим Волькович отвернулся.
Для осуществления всех его замыслов понадобилась бы ещё одна жизнь. Только здесь, в Америке, Бейдер занимался любимым делом, написал 10 книг. Пока изданы лишь одна в Киеве, на русском языке, и другая - в Германии на идиш, и, похоже, что выйдет в Нью-Йорке 9-й том "Лексикона еврейской литературы на идиш", подготовленный Бедером. Эта книга станет ему вечным памятником.
7 декабря - вторая годовщина со дня смерти Хаима Бейдера. Пусть вспомнят о нём люди, знавшие и любившие его.

С Бейдером в Валдгейме

Леонид ШКОЛЬНИК, Нью-Йорк

Когда в Биробиджане я вошел в маленький гостиничный номер, где временно, до получения нормального жилья, поселились Хаим Бейдер и его жена Сарра, я еще не знал, каким ветром занесло на Дальний Восток этого не совсем седого и не совсем молодого человека. Что я знал к тому времени о Бейдере? Знал, что первые стихи на идиш он, 13-летний мальчишка, опубликовал в харьковской еврейской газете "Зай грейт!" (Будь готов!). В 1936-м поступил на еврейское отделение Одесского пединститута и окончил его перед войной. Знал, что была в этом его поступлении некая тайна, и сам Хаим, Ефим Владимирович, как мы в ту пору его называли, однажды рассказал мне, что в 39-м позакрывали все еврейские школы (как говорили, "по многочисленным просьбам родителей") - и, таким образом, отпала необходимость готовить еврейских учителей. Так Бейдер, поступив на еврейское отделение института, получил диплом ... преподавателя русского языка и русской литературы. А потом более четверти века работал в украинской печати - на Днепропетровщине, в Проскурове, в Каменец-Подольском. И все эти годы продолжал писать стихи на родном языке - на идиш, хотя и русским, и украинским языками владел блестяще. Писал, как говорится, в стол, потому что никакой надежды опубликовать это в СССР у него не было.
Но в 1961 году вышло постановление об открытии в Москве вссоюзного журнала на идиш. И вскоре Бейдер получил из "Советиш геймланд" (так назвали журнал) письмо.
Помню, Хаим рассказывал, насколько невероятным казалось ему происходящее:
- Вдруг... письмо из Москвы ... на идиш... не от руки, а напечатанное на машинке... И мне это письмо не надо было ни от кого прятать...
Сильнее мужа заволновалась Сарра. Уж она-то знала, что может для Хаима означать это письмецо из "Советиш геймланд"! Она понимала: Бейдера теперь ничто в творчестве не остановит, он будет сутками сидеть за столом, потому что у него появилась зацепка, еврейская соломинка, которая много лет будет его держать на плаву.
Арон Вергелис не спешил "хватать" сотрудников улицы. Он был человеком другого склада, да и ответственность на себе ощущал неимоверную: ему поручили издавать единственный в СССР еврейский журнал, и, следовательно, этот журнал должен быть на самом высоком уровне.
Таким "Советиш геймланд" и был - при всей его "советскости" он давал евреям возможность вновь вернуться к своему языку, к своей культуре, к своему, почти уничтоженному, чувству национальной принадлежности. Хаим Бейдер тянулся к этому единственному роднику родной речи, и, как бы пытаясь приблизить свою мечту, решил отправиться с Украины в далекий Биробиджан. Списавшись с редакцией "Биробиджанер штерн" и получив приглашение на работу, он с легкостью отправился на край света, "эк велт", где в первый же день приезда Хаима и Сарры мы и познакомились.
Я помню тот крохотный гостиничный номер, по подоконнику которого бегали тараканы, а Бейдер не обращал на них никакого внимания - он читал мне свои стихи...
Вдруг он спохватился:
- А ты вообще понимаешь, о чем идет речь?
- Вы о стихах или о своем приезде сюда? - спросил я.
- И о том, и о другом, - улыбнулся он.
- Понимаю. Мама научила меня читать и писать на идиш, да и сам я много сейчас перевожу на русский - стихи Ицика Бронфмана, Любы Вассерман, Бузи Миллера, Зиси Вейцмана...
- А мои будешь переводить?
- Посмотрим. Думаю, что буду.
- Я тоже немало переводил. Это нелегкий хлеб - пережить вместе с поэтом то, что пережил он, создавая свое стихотворение.
Мы, в ту пору молодые поэты, прозаики и журналисты - Роман Шойхет, Витя Соломатов, Толя Кобенков, Оля Ермолаева, Витя Иофик, Яша Цигельман, Марат Ратнер, Илюша Ревич - быстро подружились с Бейдером, часто бывали у него дома - когда он уже перебрался из гостиницы в нормальную квартиру. В Бейдере было нечто такое, что притягивало всех нас. Он был щедр на доброе слово, никогда не повышал голос, всегда улыбался, несмотря на свою занятость по работе (и в Биробиджане, и позже, в "Советиш геймланд", он буквально тащил на себе редакционный воз, никогда ни на что не жалуясь). Много лет спустя, в его московском гостеприимном доме, за великолепным столом Евы Исааковны, ставшей - после смерти Сарры - верной женой и помощницей Бейдера, он был так же внимателен, так же добр и отзывчив, как тогда, в Биробиджане.
Однажды мы с ним отправились в гости к Владимиру Израйлевичу Пеллеру - был в селе Валдгейм под Биробиджаном такой легендарный председатель колхоза, полный кавалер орденов солдатской Славы и Герой соцтруда. Рассказывали, что, защищая в годы войны знаменитый "дом Павлова" в Сталинграде, он легко мог выбросить в окно любого подвернувшегося под руку фашиста. Силы он был необыкновенной, мудрости - тоже, и "очень еврейский" был человек.
- Школьник, кого ты мне привез? - спросил он на идиш.
- Еврейского поэта, - ответил я.
Бейдер протянул Пеллеру руку, а тот уже о своем соображал:
- Хаим, мне надо, чтобы вы в нашей сельской школе выступили, и обязательно на мамэ-лошн!
- Пожалуйста, - сразу же ответил Бейдер. - Когда и с кем договариваться?
- В школе у нас есть директор, его фамилия Пришкольник. Он всю жизнь при этой школе. И завтра вам позвонит.

Фотография перед вами - как раз оттуда, из Валдгейма. На ней - Пеллер и мы с Бейдером и Витей Иофиком (он сейчас в Минске редактирует хорошую еврейскую газету).
Никогда эту фотографию не публиковал, но всегда о ней помнил.
Потому что жизнь - она и создана из таких вот мгновений.
Мы - в рощице стоим вчетвером, покуриваем, о житье-бытье разговариваем. День - солнечный, теплый.
У Бейдера еще впереди и смерть Сарры, и адская работа в Москве, и переезд в Нью-Йорк.
У Вити - отъезд из Биробиджана в Минск.
У меня - переход из русской газеты в еврейскую, смерть мамы и дочери, сидение в Верховном Совете, отъезд в Иерусалим.
У Пеллера...
Через несколько лет он умер и был похоронен там же, в Валдгейме, на сельском кладбище, где лежат сегодня его друзья и единомышленники, среди которых - и навек оторвавшийся от школы Исаак Абрамович Пришкольник...
Нет и Бейдера.
Уже два года некому ответить на то и дело возникающие вопросы: как точно звали режиссера Киевского ГОСЕТа, кому отвечал Короленко по поводу еврейских погромов и что было написано на идиш на гербе Белорусской ССР ...
Не с кем выпить рюмку "Бейдеровки", не к кому здесь, в Нью-Йорке, обратиться с просьбой написать статью об истории "Евоканса" или "Халястры".
Нет Бейдера.
Нет его самой первой книги, которую он, опасаясь за жизнь - свою и близких - сжег в 48-м году страница за страницей. Сидел с Саррой, плакал и рвал тетрадку, бросая в печь стихотворение за стихотворением.
Все мы с вами сегодня - перед этой печкой. Сжигаем - кто раньше, кто позже - странички собственных дней и судеб.
Что оставим после себя? Дурную славу? Добрую память? Равнодушие?
Бейдер оставил великое наследие - созданные им книги о нашей истории.
Это наследие - несгораемо.

Вернуться на главную страницу


ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПЕСНИ

Зеэв ГЕЙЗЕЛЬ, Алон-Швут

Посвящается всем неизвестным гениям,
чье творчество обозначается словом "фольклор"
или просто приписывается другим

ПРОЛОГ

Вначале был пост.
На сайте "Исрабард", в подразделе "Бардачок", 22 октября 2003 года открылась новая форумная тема. Называлась она "О песне "Город золотой", и расположилась по адресу israbard.net/phorum/read.php?fid=2&tid=3276. Некто "Шеф" поинтересовался: "Если я ничего не путаю, то на последней Дуговке Ануар Будагов пел "Город золотой" на иврите. Может знает кто, есть ли запись, и где ее можно найти?"
Для непосвященных: Дуговка - это фестиваль бардовской песни Израиля, регулярно проводившийся на пляже Дугит озера Кинерет. Ануар Будагов - молодой израильский бард. Что такое "Город золотой" - предполагалось и вовсе общеизвестным.
В тот же день ведущий сайта Игорь Улогов пообещал: "В ближайшее время спрошу у самого Будагова", после чего тема, естественно, ушла в зимнюю спячку. Проснулась она через полгода - почему-то в День космонавтики, 12-го апреля, когда девушка по нику "Ор" поинтересовалась: "Я слышала исполнение Ларисы Герштейн тоже на иврите … чей перевод на иврит или это источник?"
И пошло! В течение нескольких дней на форуме появились десятка два сообщений, излагавших слухи и "достоверные версии" происхождения песни - изложу их несколько позже. Тем временем друзья попросили меня оценить качество перевода. Оказалось, что сделать было это несколько затруднительно: для такой оценки надо, как минимум, иметь точный текст оригинала и точный текст перевода. Взглянув на сайт, я был несколько ошарашен обилием версий и стал опрашивать компетентных знакомых. Оказалось, что и среди них нет единодушия в вопросе о происхождения песни - даже среди ее исполнителей. Я начал классифицировать имеющиеся точки зрения. Среди таковых выделялись:
А) слова написал на иврите Йехуда ха-Леви, музыка - народная.
Б) песню написал Б. Гребенщиков для фильма "Асса" (которого я, каюсь, не видел).
В) песню написал А. Хвостенко.
Г) песню написал средневековый итальянский еврей (!) по имени Франческо ди Милано (в некоторых сайтах его почему-то называли "Милано Ф."), причем, слова он написал на иврите, и соответствующая рукопись была найдена В. Глозманом в какой-то библиотеке.
Д) да нет же, этот самый Франческо написал только музыку. А слова написал А. Волохонский, который на Гребенщикова подавал в суд и выиграл то ли 10, то ли 15 тысяч долларов (а может, и не выиграл, а БГ заплатил ему, чтобы не было шуму).
Е) А еще песню эту пела Е. Камбурова, а В. Луферов сказал, что слова - Юнны Мориц.
Ж) Автором стихов является Рабиндранат Тагор (честное слово, я не выдумал, см. пост номер 15 по тому же адресу). Правда, автор поста тут же застенчиво рекомендовал "Но это еще надо проверить".
Ну что ж, проверим.


ГЛАВА 1, ГДЕ ЕСТЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ НОСТАЛЬГИИ

Начнем с Йехуды ха-Леви. С ним просто - есть сборники его стихотворений, где ничего похожего на "Золотой град" нет. На сайте, посвященном замечательному Бакинскому КСП, было сказано уже нечто удивительное: "музыка Франческо де Милано, стихи Йехуды ха- Леви, перевод на иврит Ануара Будагова". Я очень хорошо отношусь к Будагову, но мне как-то трудно было представить, что он переводит с иврита на иврит. Столь же трудно было представить, чтобы Володя Глозман, разыскав средневековую рукопись на иврите, содержащую неизвестное стихотворение, передал бы его то ли Гребенщикову, то ли Камбуровой. Рабиндранат Тагор также как-то быстро сошел с забега, не дав развить индийский след.
Итак, стало понятно, что есть текст на русском языке, который кто-то написал. Кто же? И откуда музыка?
И тут я остановился и предался - нет, не медитации, а просто студенческим воспоминаниям. Год примерно 1978, Москва, общежитие МИИТа. Марик Драчинский берет в руки гитару и таки тихим голосом поет: "Над небом голубым…". Мы слушаем.
- Чьё это, Марик? - спрашиваю.
- Эту песню написал Хвост.
- ???
- Хвостенко, живущий в Париже.
(Замечу от себя, что уже тогда вокруг песни висела аура мистификаций. Так, например, некоторые в МИИТе вполне всерьез считали автором песни одного сокурсника, ныне проживающего в Израиле. Чтобы не затруднять общую картину, не буду указывать его имени. В конце концов, не Рабиндранат).
- Но вот музыка какая-то знакомая…
- Да, мелодия - не его, а старинная итальянская…
И тут я вспоминаю (то есть это я тогда вспоминаю, а сегодня я вспоминаю о том, как тогда вспоминал):
Год 1972. Наша семья живет в Новороссийске. Мой старший брат Миша, студент Гнесинского института (по классу скрипки), приезжает на каникулы и привозит новые пластинки. Их просмотр - это целый ритуал: что такое, кто композитор, какие исполнители - все записать в картотеку и только уж потом слушать. Одна пластинка - называется, кажется, "Средневековая лютневая музыка". И вот там-то звучит эта мелодия. Явно она, ни с чем не спутаешь. Хорошо нашел к ней слова неизвестный мне Хвостенко.
И вот сегодня, вынырнув из этих воспоминаний в квадрате, я постанавливаю для себя: слова Хвостенко, музыка - этого самого Франческо. Можно поставить точку? Почти. Надо только чуточку проверить - чтобы потом не было мучительно стыдно перед возможными соавторами.

ГЛАВА 2, В КОТОРОЙ ДАЖЕ "ГУГЛ" НЕ ПОМОГАЕТ

Начинаем с музыки. Пластинку находим, она выглядит так:

Фирма Мелодия, год 1972. На обложке: "Лютневая музыка XVI-XVII веков", ниже - "В. Вавилов". Не уточняется, но обычно это должно означать "исполнитель - В.Вавилов". Перевернем конверт. Итак: 10 произведений. Из них только три - действительно, исполняет В. Вавилов (лютня). Как-то непонятно - почему же только его фамилия на обложке? Наверное, он играет всё на лютне, а остальные ему аккомпанируют - кто на флейте, кто на валторне, а кто и на органе… Ну, да ладно.
Первое же произведение - так и написано: Франческо ди Милано, "Канцона и танец". Содержание пластинки есть в Интернете, всё можно скачать, в том числе и "Канцону" - например, здесь: http://ru68guit.km.ru/images/hstrclspg/kanzona.wav - нажимайте и слушайте на здоровье (особенно первую часть, которая и есть "Канцона",- а вторая, соответственно, "Танец"). Действительно, очень похоже на нашу песню. Есть, правда, отличия в мелодии (особенно в "припеве"), да и в гармонике.
Желающие могут посмотреть ноты, они тоже есть в Интернете - по адресу abc-guitar.narod.ru/pages/music/scores/canzone.gif :

Ну, да ладно. Отличия отличиями, но авторство музыки установлено. Осталось только для порядка добавить: "Написана в…". А, кстати, когда она, собственно, написана? На этой странице нет - вот досада! Ладно, поищем в "Гугле" по запросу "Kanzona Francesco da Milano" (именно "да", а не "ди"). Вызываем… Что такое? Почему только один адрес, причем, РУССКИЙ? Я что, установил специальные ограничения? Да вроде нет. Так, посмотрим - может, Франческо да Милано не известен в Интернете? Набираем запрос "Francesco da Milano" - получили массу всего. Ну, хорошо - может, надо писать слово "Канцона" иначе - скажем так, "Kanzone". ОК, есть 58 результатов. Начинаем смотреть - сайты на разных языках: что по-английски, что по-немецки, что еще на чем-то… Ладно, посмотрим первые.
Первая же страница разочаровывает: Kanzone есть, но… "by Josquin des Pres", а Франческо да Милано - автор другого произведения - "Fantasia". Следующая страница - опять не то… На ней (как, впрочем, и на третьей) Милано - это название города, а Канцона - сама по себе. Так, чтобы город не мешал - несколько изменим запрос…
Попробуем так: "Сanzonа". Тут ссылок много: 64, как поле на шахматной доске. Еще больше страниц - 80, если записать так: "Сanzone". Начинаем просматривать страницу за страницей - всё не то, просто на каком-то диске или на концерте исполнялось что-то "Francesco da Milano" и чья-то "Сanzonа": то Телемана, то Джованни Габриэли, то Перселла, то еще чья-то… Просматривать их всех несколько утомительно, но приходится…
Не буду докучать читателю историей того, как я пытался все-таки связать эти два понятия - "Канцону" и имя итальянского композитора с помощью Интернета. Желающие могут сами проверить эти 58 + 64 + 80 ссылок. Скажу прямо: до + 80 я не добрался. Потому что остановился и сказал себе: что за гадания? Передо мной - ноты (см. выше). На них, правда, по-русски написано "Франческо да Милано", но все остальное - должно быть из оригинала (итальянского). Давайте поищем таковой.
Довольно скоро я нашел и списки произведений Ф. да Милано, и диссертации, ему посвященные, и ноты - правда, не "Канцоны", а другого опуса, которые (например, по адресу www.guitaronline.it/damilano/damilanofantn35.gif) выглядели примерно так:

Не нужно быть большим специалистом, чтобы сравнить эти ноты с нотами "Канцоны". Как-то… непохоже, что ли?
Оставим историю моих терзаний. Важен результат - 0 (ноль). Пересечение отсутствует. И это при том, что вообще страниц, повествующих о нашем Франческо (да простится мне это панибратство, но к этому моменту я уже ощущал его родным и близким человеком) только на итальянском языке - 811! (восклицательный знак - не факториал, а выражение эмоций). Как же это они прозевали такую известную мелодию?
И, кстати: откуда вообще появились эти ноты?
И вот еще: а что мы знаем о Франческо да Милано?

ГЛАВА 3, ГДЕ ПОЯВЛЯЕТСЯ (И ЗАТУХАЕТ) ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС


Вообще-то лютня зародилась не в Италии. Примерно в 8-м веке мавры вместе с исламом завезли в Европу много чего интересного - с точки зрения культуры. В частности, персидский струнный щипковый музыкальный инструмент, который назывался "уд" (гусары, молчать!) Именно так он называется и сейчас, а с арабским артиклем - "аль-уд", что в испанском языке превратилось в "лауд". Путешествуя по европейским языкам, лауд получал новые имена: "лаут", "лют", "люта", "лютня".
Было бы несколько затруднительно, с точки зрения наших сегодняшних музыкальных представлений, строго определить, что же представляла собой лютня. Время было несколько менее формальное, чем сегодня, и даже количество струн не фиксировалось. Точнее - пар струн, так как, начиная со второй, струны были парными. И поэтому когда мы читаем о пятиструнной лютне, надо понимать, что речь идет о пяти рядах, из них первый - это просто струна, а следующие четыре - пары; итого, следовательно, 9 струн. Так вот, были распространены 5-рядные, 6-рядные и 7-рядные лютни - соответственно было в каждой из них 9, 11 и 13 струн. Но затем число рядов варьировалось - до 13 (соответственно 25 струн), а впоследствии стали добавлять и одиночные басовые струны, и число рядов (большинство из которых были уже непарными) доходило до 20.
Непростым вопросом была и настройка лютни. Первую струну настраивали, как правило, на "соль" (иногда, впрочем, на "фа" или "ля"), а затем - по интервалам: кварта, кварта, терция, кварта, кварта - в расчете на 6 рядов, что, собственно, и представляло собой более-менее принятый стандарт 16-го века - века расцвета лютневой музыки.
А она, эта музыка, тогда именно и расцвела. И лютня стала главным инструментом, популярным и у буржуа, и среди аристократов (сохранилась картина, изображающая королеву Елизавету с лютней). Лютня гремела (и в прямом, и в переносном смыслах этого слова) по всей Европе - в Дании и Англии, в Голландии и Польше, в Германии и в Испании, но центром этой музыки была, разумеется, Италия.
И здесь, в Италии, в 1497 году родился самый известный из всех лютневых композиторов, которого тогда еще звали Франческо Канова. Придет время, и он станет придворным лютнистом, когда Ватикан на протяжении правления четырех пап будет бережно подшивать в архив каждую написанную им страницу, и тогда его имя будут произносить несколько иначе: кто - Франческо да Милано, а кто и скромненько - божественный Франческо. Кстати, даже насчет "да Милано" (т. е. "из Милана") - дело сомнительное. Похоже, родился Франческо все-таки не в Милане, а в маленькой деревушке Меланезе. Разница - примерно как между городом Орел и местечком Орловка (хотя последняя и дала Израилю как минимум двух министров: Рафаэля Эйтана и Звулуна Орлева). Но, разумеется, "да Милано" звучало шикарнее.
К слову сказать, в 16-м веке были и другие композиторы, которых считали великими. Например, Мельхиор Нойзидлер, Якуб Рейс, Луис де Милан. И все-таки выбор кардинала Медичи пал на Франческо. Меня не было при принятии кардиналом этого исторического решения, но я могу позволить себе следующее замечание.
Большинство известных лютневых композиторов родилось в Италии. Но на этом их сходство не кончается. Многих из них объединяла та же черта, что и композиторов, писавших музыку к советским кинофильмам 30-х гг. А именно - некоторые из них таки были… евреями. Правда, как правило - крещеными, но и они продолжали жениться между собой, и держались как-то… ну, скажем, обособленно. Время же было тогда ох какое (для евреев) интересное - только что (конец 15-го века) последовали изгнания евреев сразу из нескольких стран. Папу Анаклета 2-го когда-то за глаза называли "еврейчиком", поскольку его прадед (!) был крещеным евреем. А тут… Так что кардиналы и герцоги, надо полагать, смотрели на этих крещеных лютнистов примерно так же, как в 70-е годы власти СССР смотрели на евреев - членов КПСС. И разъезжались эти лютнисты по всей Европе - от Англии до Польши, где об их неарийском происхождении вспоминали меньше, а то и вовсе не знали (во всяком случае, воспринимались они там как итальянцы).
Я ни в коей степени не пытаюсь умалить величие Франческо Канова да Милано, прозванного Божественным. Он - великий новатор, музыкой, дошедшей до нас, он заслужил свое место в истории. Замечу только, что те, кого не опекали ни герцог Гонзаго, ни папский престол, - их музыка не сохранилась, так что и сравнивать нечего. Амен.

Желающие узнать еще что-нибудь о жизни великого композитора могут посмотреть посвященную ему статью в итальянской энциклопедии. Кстати, итальянцы в своих энциклопедиях не скрывают еврейского происхождения - ни Иммануэля Римского, ни Колумба, ни сподвижников Гарибальди, ни Альберто Моравиа. Так что…
Короче: Франческо (Канова) да Милано ЕВРЕЕМ НЕ БЫЛ. И заодно отметим: стихов не писал. И наконец…

ГЛАВА 4, ГДЕ С ПОМОЩЬЮ СПЕЦИАЛИСТОВ ТУМАН НАЧИНАЕТ РАССЕИВАТЬСЯ


Итак, мы пытались совместить Канцону с Франческо Канова. Интернет выглядит при этом как-то жалко, пока… пока не переходим на русский язык. Здесь одно упоминание его имени уже дает аж 709 ссылок! Причем, по крайней мере, 100 из них однозначно связывают его имя с этой самой мелодией. Итальянский же Интернет - 8 пересечений (только слово "Canzona" надо писать правильно), и все - случайные. Так что здесь мы Запад (включая родину великого композитора) догнали и перегнали.
А все-таки - откуда взялись приведенные в начале ноты? Дело ведь в том, что лютневые композиторы нотами свою музыку не записывали. Для этого существовала другая система записи - табулатура (точнее, несколько видов табулатур). То есть даже если это музыка Ф. Канова - кто-то другой записал ее нотами. Кто же? Во всяком случае - НЕ ИТАЛЬЯНЕЦ, потому что (см. выше) по-итальянски правильно писать "Canzona". И вот еще вопрос: приведенная нотная запись НАПЕЧАТАНА или НАПИСАНА ОТ РУКИ? Рассматривая картинку, со всей очевидностью приходишь к противоположным выводам…
Но вот получил я письмо из Франции, от М. Мовшица, в прошлом - аккомпаниатора Хвостенко. Так вот, он припомнил, что… видел ноты этой музыки в каком-то учебнике сольфеджио. В каком? - чуть не закричал я, но по и-мэйлу это сделать сложно. Мовшиц не помнил. А я засел за просмотр учебников - не только сольфеджио, но и самоучителей гитарных, например. И что же? Под претенциозным названием "Национальная академия гитары" (aguitar.ru/sheets.php) публикуется список главных рекомендуемых произведений, среди которых - вот, "Франческо да Милано. Канцона": (aguitar.ru/resources/music/001/_005Cancona/Cancona.gif):

Сравнение двух записей однозначно говорит: вторая - печатная, а первая … по-прежнему непонятно. Впечатление такое, что все-таки изначально это было печатное изображение, но затем на него от руки нанесли дополнения. В любом случае - вторая запись также соответствует тому, что на пластинке называется "Канцоной". Соответствует, с точки зрения нотной записи, чуть-чуть более точно. Но откуда же взялись записи - и первая (в ее печатном варианте), и вторая? И почему они существуют ТОЛЬКО В РУССКИХ ИЗДАНИЯХ? Кстати, "Академия" сопроводила эти ноты пометкой: "Произведение, на которое БГ положил слова "Под небом голубым..."" Да уж положил, положил… Прямо под небом голубым и положил...
Ну, хорошо, а если попробовать иначе? Поищем лютневую музыку, а там…
И тут я сказал себе: стоп, хватит. И позвонил доктору Леви Шептовицкому, которого знал еще лет 15 назад - тогда еще не как доктора (но уже как Леви). За это время Шептовицкий успел защитить докторат в Сорбонне на тему "Лютня эпохи Ренессанса". Вот так просто и со вкусом. И считается Шептовицкий сегодня крупнейшим в Израиле (а также известным за пределами Земли обетованной) специалистом по лютне.
Так вот, позвонил я ему и спросил: существует ли ПОЛНОЕ ИЗДАНИЕ сочинений Франческо Канова да Милано? И получил ответ: да, разумеется, стоит вот у меня на полке. А что?
- Да ничего, - сказал я, - меня такая мелочь интересует: нет ли там такого произведения великого маэстро, которое называется "Канцона" или как-то в этом духе?
- Канцона, - назидательно ответил мне специалист, - по-итальянски, собственно, означает "песенка". Какую тебе "песенку" надобно?
И тут я совершил опрометчивый поступок. Я взял и сказал: ту, из которой сделали потом шлягер - и пропел. Ой, что было!..
Когда шквал улегся, Леви сказал мне совсем просто:
- Зеэв, ты ведь не совсем глухой. Ты ведь, кажется, когда-то даже брал в руки скрипку. Ну, не могла же математика истребить в тебе нормальное человеческое начало! Так послушай внимательно сам: какая тут, к чертям (то есть он, конечно, сказал не "к чертям", а несколько иначе, но законы жанра требует некоторой полуэзоповости) лютня, какая Италия, какой Франческо! Это явно из другой оперы!
- Из какой же? - пискнул я.
- Не знаю, - честно признался великий человек. - Но, скорее всего, РУССКАЯ ПЕСНЯ.
Затем мы поговорили еще, и еще, и еще. Я честно объяснял, почему такой вопрос возник, а Леви столь же честно и упорно вколачивал мне одну мысль: "Это даже не подделка. Автор то ли не знал, что подделывать, то ли просто этим не собирался заниматься".
Вот так, просто и однозначно. Чтобы все-таки не верить на слово - давайте раскроем полное собрание произведений Франческо. Издано оно Гарвардским университетом в 1970 г., в издательстве Cambridge (штат, разумеется, Массачусетс), и называется "The Lute Music of Francesco Canova da Milano (1497-1543)", редактор - Arthur J. Ness. Полистаем на досуге хотя бы оглавление. Только Канцону давайте не искать - нет ее там. Неизвестное произведение? Неизвестное ни Гарвардскому университету, ни даже библиотеке Ватикана, в архиве которой должна была бережно храниться каждая строчка, написанная не каким-то вольным художником, а папским лютнистом? И нашлось оно почему-то на берегах Невы, но втайне от музыковедов?
И уж совсем под занавес - я прослушал, как звучит настоящая музыка Франческо да Милано. Общего с тем, что еще за день до этого телефонного разговора я воспринимал как его произведения, гораздо меньше, чем у Чернышевского с Экклезиастом. После чего, собственно, и прочитал некоторые статьи по истории лютневой музыки, подумал и успокоился. То есть не успокоился, а, скорее, наоборот - ощутил себя персонажем известного анекдота:
- Поздравляю, Ваша жена родила!
- Мальчик?
- Нет.
- А кто же?
Чтобы проверить появившееся чувство, что я знаю ответ на вопрос "Кто же?" (не из анекдота, а про песню), я позвонил за океан - проживающему в США украинскому художнику и композитору Роману Туровскому. Почему именно ему? По двум причинам: а) тем временем я посмотрел сайты, посвященные лютне, и увидел, что он там часто появляется, и с его мнением ох как считаются, б) потому что в одном из разборов биографии ФКдМ появилась ссылка на то, что "Роман Туровский считает автором музыки Петра ВАВИЛОВА". Автор заметки (почему-то заканчивавшейся призывом "Аллах акбар!") советовал обратить внимание на фамилию. Призыву я не внял, а на фамилию обратил. Действительно, ведь исполнителя псевдо-Франческо, судя по диску, звали Владимир ВАВИЛОВ. Совпадение?
Совпадений не бывает. По крайней мере, в этом случае. Туровский рассказал: практически мгновенно после выхода диска "Мелодии" любители лютневой музыки воспылали гневом на очевидную (для них) фальсификацию. Почему любители? Да потому, что официально лютневая музыка не преподавалась ни в Москве, ни в Питере. Не было в СССР лютневой школы, не было ни специалистов, ни исполнителей. Было считанное число любителей.
Был, например, такой любитель (а по совместительству - член Союза композиторов и профессор Московской консерватории) Шандор Каллош, известный, в частности, тем, что написал музыку ко многим мультфильмам Ф. Хитрука. Он разобрал всю пластинку и сказал: большинство собранной на ней музыки НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К ЛЮТНЕ НЕ ИМЕЕТ. И уж, во всяком случае, эти "произведения" (я могу себе представить, как он фыркал при этом) никакого отношения ни к ФКдМ, ни к Н. Нигрино (чье имя также присутствует на диске) не имеют. Исключение (по мнению Р. Туровского - единственное исключение) - это "Зеленые рукава", суперзнаменитая (благодаря Голливуду) песня 15-го века.
Гнев прошел, но факт остался: подлог разоблачен, причем перчатка не поднята - Вавилов уклонился от обсуждения темы.
Итак - вывод: Франческо Канова Божественный, он же Франческо да Милано, НЕ ЯВЛЯЕТСЯ АВТОРОМ МУЗЫКИ ЭТОЙ ПЕСНИ. Так что он с чистой совестью покидает наше исследование, которое, тем временем, устремляется к новым зияющим высотам.

ГЛАВА 5, СОДЕРЖАЩАЯ НЕКОТОРЫЕ ТАЛМУДИЧЕСКИЕ ШТУДИИ

А текст? Кто автор стихов? - про этот вопрос мы как-то позабыли…
На самом деле - конечно же, ничего не позабыли. Расследование это продолжалось долго и отнюдь не столь прямолинейно, как выглядит на бумаге. По дороге я звонил (и посылал и-мэйлы) разным людям, пытаясь узнать ВСЁ об этой песне.
Да и Интернет параллельно подбрасывал версии: то "Гумилев" (caxapa.ru/mcu/wwwboard.html?id=17566), то "Михаил Волконский, брат декабриста" (nosorog.org/cgi-bin/arhivpk.pl?nz=22_01_2004_12-10-39), то "какой-то белогвардеец" (aversus.org/vihrevich/disc/vol9/1139.html), очень популярна версия "русская народная" (например, xpoint.ru/forums/leisure/music/thread/20764.xhtml), но и другие народы не в обиде: от шотландцев (kvadro.ru/classic.htm) до, конечно же, евреев (в http://forum.membrana.ru/forum/literature.html?parent=1031148619&page=58 ссылаются на евр. нар. песню "На небе голубом", мне неведомую) - всего не перечислишь, но рекорд побил следующий вердикт: "ее сочинил … человек с фамилией на Ш, кажется, Морозов" (gazeta.ru/2004/05/27/oa_122084.shtml). Замечу, что Морозов попал сюда, возможно, по ассоциации с рифмой Хвостенко - Фоменко (знакомые с неохронологической галиматьей меня поймут), но буква "Ш"??? К кому обращаться за разъяснениями - к Бродскому, Каверину или Фрейду? Или, скажем: князь Михаил Волконский, действительно, был литератором - но писал, насколько мне известно, исторические романы, а вовсе не стихи - да и годы жизни (1860-1917) не позволяют записать его ни в братья декабристов, ни в белогвардейцы…
Ладно, вернемся к ортодоксальным версиям.
Как мы помним, после ухода из большого спорта Рабиндраната Тагора, Йехуды ха-Леви и оказавшегося не только непоэтом, но даже и неевреем Франческо да Милано оставались следующие кандидаты на звание автора слов - выставим их в порядке убывания числа ссылок:
Б. Гребенщиков (БГ)
А. Хвостенко (АХ)
А. Волохонский (АВ)
(отдельно оставалась еще линия Камбурова-Луферов-Мориц, но об этом потом; идея принадлежности первородного авторства кому-либо из них никогда не представлялась мне плодотворной). Параллельно возник еще один вопрос: а какой текст является "правильным"? Например, как, собственно, начинается песня: "Под небом голубым" (как пел ее БГ), "Над небом голубым" (как запомнилось мне из МИИТа, и оказалось правильным в том смысле, что именно так пел Хвостенко), или… "Над твердью голубой" (так пела Е. Камбурова)?
Итак - по крайней мере, три версии. Будем считать, что "правильной" является та, которая и принадлежит автору, но для этого еще надлежит вычислить настоящего автора. И сделать это, оказывается, в данном случае легко. По принципу, который в Талмуде называется "ми-го", а по-русски "верьте добровольному признанию".
Начнем с БГ, которого подавляющее большинство фанатов автоматически определило в авторы. Да что там фанаты - программа "Что? Где? Когда?" устами ведущего Ворошилова сообщила: "Все знают, что стихи к этой песне написал Борис Гребенщиков" (правда, смысл вопроса в том, что музыку написал… правильно догадались, великий итальянский и т.д., но это мы уже проходили). Однако:
Сам Гребенщиков НИГДЕ не называл себя автором песни, в том числе - слов. Чаще всего (например, fandom.ru/fido/su_books/text/2530.htm) он называл таковым А. Хвостенко; еще чаще - не называл никого; его (точнее, группы "Аквариум") сайт - приводит ответ А. Волохонского о том, как последний написал слова, но к тексту песне сопутствует указание: "слова А.Волохонского и А.Хвостенко". Короче говоря, сам БГ не претендует. Ми-го.
Остались два поэта, два друга, оба - бывшие ленинградцы, оба уехали из СССР в 70-е: Хвостенко и Волохонский. Кто из них?
И тут надо сказать, что "Хвостенко и Волохонский" - сочетание более чем знакомое многим и многим любителям "андерграундной" поэзии моего поколения (примерно как "Каменев-Зиновьев" или "Бойль-Мариотт"). ВМЕСТЕ они написали много песен. Может, даже сто. Во многих статьях их даже упоминают на одном дыхании, не очень-то различая, включая нечто разухабистое типа "молодые поэты-эмигранты" или "господа Хвостенко и Волохонский", и даже называя Волохонского "другой парижский поэт", хотя АВ, в отличие от АХ, в Париже никогда не жил. Так что, оба - авторы текста? Ах, как эффектно!
Нет. Автор текста - один. И это - не Хвостенко. Хотя бы потому, что и последний НИГДЕ не называет себя автором текста, а говорит "о нашей с Волохонским песне" (мы еще вернемся к этому термину, чтобы разъяснить оный). За последние 20 лет вышло 6 (известных мне) сборников стихов Хвостенко - три в Париже ("Басни АХВ", "Поэма эпиграфов" и "Подозритель. Второй сборник Верпы"), три - в Питере ("Продолжение", "Колесо времени", "Страна Деталия"), и ни в один он не включил ни "Над небом…", ни тем более "Под…" - в отличие от сборников А. Волохонского.
Так что "ми-го" - нет, не Хвостенко. Волохонский?
И тут я, конечно, не выдержал, разыскал телефон в Тюрингене (сначала ошибся и говорил на худом английском с какой-то престарелой фрау). На телефоне - Анри Гиршевич Волохонский:
"Я услышал эту пластинку [Вавилова - З.Г.], где было написано, что это музыка - Франческо ди Милано. Ходил ее и мурлыкал. Был я тогда в подавленном настроении, так как Хвостенко, с которым мы написали много песен, уехал в Москву, а я остался в Питере. С мыслями "Как же я теперь песни буду писать?" я ходил по Питеру и зашел в мастерскую своего друга Акселя [замечательного художника Бориса Аксельрода, благословенна его память, недавно умершего в Израиле - З.Г.], и минут за 15 написал этот текст. Было это в ноябре-декабре 1972 года".
Примерно такое же изложение этой истории можно найти, например, в journal.spbu.ru/OLD/Spbum01-97/12.html. Или прочитать его интервью Галине Волчек (svoboda.org/programs/OTB/2003/OBT.072103.asp). Или, скажем, в подробном рассказе Л. Тихомирова (о котором речь еще впереди) - rock-n-roll.ru/details.php?mode=show&id=301. А если это не хватает - в 2004 году "Независимая газета" публикует интервью В. Алексеева с самим А. Хвостенко, совершенно отчетливо произносящим: "Текст написал Анри Волохонский"…
Ми-го.


ГЛАВА 6, ГДЕ СЛОВО СТАНОВИТСЯ ДЕЛОМ… ИЛИ НАОБОРОТ?

Разобравшись с автором, решим еще несколько филологических проблем. Прежде всего - каков аутентичный текст песни? Открываем, например, 156-ю страницу сборника "Анри Волохонский. Стихотворения" 1983, HERMITAGE USA, и читаем (пунктуация автора):

Над небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою стеной
А в городе том сад
Все травы да цветы
Гуляют там животные
Невиданной красы
Одно как рыжий огнегривый лев
Другое - вол, исполненный очей
Третье - золотой орел небесный
Чей там светел взор незабываемый
А в небе голубом
Горит одна звезда
Она твоя о Ангел мой
Она всегда твоя
Кто любит тот любим
Кто светел тот и свят
Пускай ведет звезда твоя
Дорогой в дивный сад
Тебя там встретят огнегривый лев
И синий вол исполненный очей
С ними золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый


Теперь - о названии. БГ называл песню "Город". За последние 20 лет эта песня прозвучала, по моим подсчетам, примерно на 100 концертах Гребенщикова. Плюс - пластинки, кассеты, диски, передачи на радио, не говоря уж о культовом фильме (недавно узнал, что там играет родной брат моего одноклассника - но это так, к слову). Название устоялось, но… сам Волохонский назвал ее иначе - "Рай". Вообще-то хозяин (текста) - барин. Правда, в данном случае…
В данном случае речь идет о Городе, с заглавной буквы. Точнее - об образе, причем однозначном - "Небесного Иерусалима". На всякий случай, я спросил А. Волохонского, и он подтвердил: "Разумеется, я имел в виду Небесный Иерусалим. Реального Иерусалима я тогда (в 1972 г.) еще не видел".
А как же родились другие варианты текста? Скорее всего (судя по воспоминаниям разных людей, да и просто по логике), БГ просто плохо расслышал запись на кассете. Так, например, полагает Хвостенко: "Да, подпортил текст - он его, наверно, усвоил на слух. Слух у парня так себе - что же делать..." (inostranets.ru/cgi-bin/materials.cgi?id=14543&chapter=20)
Впрочем, тот же Волохонский допускает и менее энтропийную версию: "Видимо, у Гребенщикова была плохая копия [записи исполнения Хвостенко - З.Г.]. Что-то он, возможно, заменил ради музыкального благозвучия, как он его видел. А вот что касается "Над небом голубым" - мне кажется, что они опасались антирелигиозной цензуры, вот и заменили это...".
Кстати, сам Гребенщиков в некоторых интервью не склонен вспоминать о комплименте Хвостенко (см. выше), а развивает высокоидеологическую ноту: "И по этому поводу с Лешей Хвостенко… мы в Париже как-то раз и схватились ночью… Я же… высказывал теологическую концепцию, что царство Божие находится внутри нас, и поэтому помещать небесный Иерусалим на небо… - бессмысленно". Сам АХ об этом споре не вспоминает. Да и непонятно, почему Гребенщиков спор о тексте ведет не с автором оного (т.е. с Волохонским)? Впрочем, это уже неинтересно.
Осталась версия, которую исполняла Е. А. Камбурова - "Над ТВЕРДЬЮ голубой…".
Меня уверяли: это - редакция Юнны Мориц. И я… поверил, то есть решил проверить. Написал Юнне Петровне - и получил от нее заслуженный нагоняй. Пользуясь случаем, еще раз приношу ей свои самые искренние извинения.
Так может, сама Камбурова и является автором своей редакции текста? Оказалось (из телефонного разговора с Еленой Антоновной), что так оно и есть - см. далее.
И последнее - попутно мы отмежевались еще от одной распространенной легенды. А именно: почему-то многие "припоминают, что слышали эту песню то ли в 1969, то ли в 1970 г. Из приведенных выше воспоминаний Волохонского и некоторых других источников можно считать установленным: слова песни написаны примерно в конце ноября 1972 г.


Анри Волохонский


ГЛАВА 7, В КОТОРОЙ ЕСТЬ МЕСТО И Л. Д. ЛАНДАУ, И А. С. ПУШКИНУ,
И В. СКОТТУ, И МНОГИМ ДРУГИМ


И последний вопрос, связанный с текстом: а КАК родилась песня? Не в смысле истории, а в том смысле, в котором мы когда-то писали сочинения (или память мне изменяет?), в которых надо было осветить, "что питало творческое воображение поэта"?
Когда этот вопрос был задан мне - я даже возмутился. То есть как это? Да вы что, граждане, Библии не читали? Открываем книгу Йехезкиэля (Иезекииля). В самом ее начале читаем пророчество - или видение, в котором есть и ряд "лев-вол-орел", и загадочное для русского уха выражение "исполненный очей" ("мале эйнаим" на иврите), и многое другое.
Но тут посыпались другие версии. И были у этого объективные причины. Прежде всего, название песни: Рай (да и Город) в видении, посланном Йехезкиэлю, не присутствует. Вообще, еврейская традиция не видела в пророчестве Йехезкиэля ничего райского. Увидел такое, впрочем, христианский мистик Сведенборг - может, Волохонский его начитался?
"Да нет же, - ответил участник все того же форума на "Исрабарде" Savmac, он же… впрочем, соблюдем тайну ников,- при чем тут Сведенборг? Скорее всего, Волохонский видел картину Анри ("Таможенника") Руссо, которая так и называется - "Рай". Посмотрите, действительно похоже". Ай-яй-яй, думаю, и не вспомнил даже…
В случае с Анри Руссо явно сработал принцип ложной памяти. Я бы просто уверен, что видел такую картину, и многие мои знакомые "вспоминали": "Точно! Есть такая!", однако в альбомах таковой картины не оказалось. Поговорив с Savmac'ом почти в реале (т.е. по телефону), пожаловался на жизнь, после чего последовала новая версия: картина Павла Филонова. Замечу, что и у Филонова ни "Рая", ни чего-то похожего не нашлось…
И уж совсем поразительную догадку высказывает поэт Герман Лукомников: а Пушкин? Что Пушкин? - спросите вы. А я отвечу: да кто ж не знает, что 26 июля 1826 г. великий русский поэт А. С. Пушкин написал стихотворение, начинающееся так: "Под небом голубым страны своей родной…" (см. стр. 297 во 2-м томе Полного собрания сочинений в 10 т. - Л.. "Наука", Ленингр. отделение, 1977-1979)? Практически то же начало, тот же размер и даже рифмуется!
И тут я вспомнил школьный диалог из биографии Л. Д. Ландау, написанной М. Бессараб (цитирую по памяти):
- Ландау! О чем думал Лермонтов, когда писал "Герой нашего времени"?
- На этот вопрос может ответить только один человек.
- Уж не Вы ли?
- Ни в коем случае.
- Я так и думал. Кто же, в таком случае?
- Михаил Юрьевич Лермонтов.
- Садитесь, единица!
Но мы не в школе, и я решил поинтересоваться у живого классика, т. е. опять позвонил Волохонскому. Ответ: "Сведенборга читал, но не помню, картину Руссо не видел, а о стихотворении Пушкина не слышал. Слова моей песни, разумеется, навеяны чтением Йехезкиэля".
Все? Почти. Потому что есть еще один источник, на который ссылается Л. Тихомиров: "Откровение Иоанна Богослова". Там тоже есть сходные образы, и стандартная христианская трактовка "Откровения" - Рай. Поэтому В. Глозман (уже упомянутый в начале расследования, и чьему ружью еще надлежит выстрелить в нашей драме) уверяет меня: "Песня - чисто христианская", а Е. Витковский, узнав о переводах песни на иврит, изумляется: как? Столь явно христианский текст - на иврите? (Надо полагать, основоположники христианства еще больше бы изумились самому вопросу…)
Я - ему (письменно): "Но ведь сам автор…" На что Витковский назидает: "автор - далеко не последняя инстанция в разговоре о том, "что имелось в виду"." Ответ конкретной "не последней инстанции" на мой очередной запрос был таков: "Иоанн Богослов - да, разумеется, но ведь его текст основан на Йехезкиэле, это общеизвестно. Представление об этом тексте [Йехезкиэля - З.Г.] как об изображении Рая - действительно появилось уже в раннем христианстве, когда оно еще было иудео-христианством".
Ну что я могу тут сказать? Про Ландау уже рассказано. Так что напомню экранизацию "Айвенго" В. Скотта, где есть следующая сцена: когда Ревекку собираются казнить - она, естественно, читает псалмы царя Давида. Один из монахов, услышав это, возмущается: "Какая наглость! Она читает НАШИ псалмы!", на что другой замечает: "Вообще-то говоря, до того, как псалмы стали нашими, они уже были ЕЁ…".

ОТСТУПЛЕНИЕ: КСТАТИ, О ПУШКИНЕ

В истории этой ничему удивляться не приходится. И все-таки поразительно, что параллельно нашей Песне существует еще и романс, который называется … "ПОД НЕБОМ ГОЛУБЫМ". Музыку его написал (где-то в середине тридцатых гг. 20-го века) Ю.А.Шапорин, а слова - то самое стихотворение А.С.Пушкина и есть. Ноты Шапорина изданы, да и в Интернете можно посмотреть материалы - например, http://feb-web.ru/feb/pushkin/serial/is5/is5-234-.htm.
Но это уже - совсем другая песня.


ГЛАВА 8, ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ИСПОЛНЯЛАСЬ ПЕСНЯ


Итак, где-то в феврале 1973 г. Алексей Хвостенко в Москве получил из Ленинграда от Анри Волохонского стихотворение "Рай" - причем, именно как слова, написанные на музыку псевдо-Франческо. Возможно (как полагает Л. Тихомиров в rock-n-roll.ru/details.php?mode=show&id=301), Хвостенко для этого и дал послушать Волохонскому пластинку, или, скажем (это уже я так фантазировал), они просто оба ее слушали и приговаривали: "Вот бы что-нибудь такое спеть"? Нет, пластинку подарила Волохонскому "одна знакомая" (кавычки означают только цитату). Так или иначе, но уже в том же 1973 г. АХ исполняет песню "Рай", несколько переделав мелодию, услышанную им на пластинке: col.mp3sight.ru/csn.html?al=15574.
Кассеты с записью Песни стали гулять по Москве, "Над небом голубым" зажила своей жизнью - ее стали петь многие любители. В 1974 (или 75) г. один из таких любителей (возможно, Г. Казовский) спел Песню Елене Камбуровой. Тогда Камбурова достала пластинку Вавилова и стала петь ее по-своему - т. е. мелодия полностью практически соответствовала оригиналу, а текст был слегка изменен самой Е. Камбуровой - так появилось "Над твердью голубой…" Ее исполнение можно послушать, например, здесь: bard.ru/html/Kamburova_E..htm.
Спустя несколько лет, в 1978 г., уже от Камбуровой услышал Песню известный бард В. А. Луферов. Он стал исполнять ее (по существу, камбуровский вариант, изменено только одно слово) в бардовской манере: bard.ru/cgi-bin/frameset.cgi?kind=tracks (выбрать: "Л", "Луферов", "Над твердью голубой").
Однако мы пропустили важную страницу в истории песни. А именно: опять Ленинград, студия "Радуга" под руководством режиссера Эрика Горошевского (тогда еще студента у Г. Товстоногова), где в 1975-76 гг. был поставлен "Сид" Корнеля. Ответственный за музыкальное сопровождение Леонид Тихомиров взял текст "Над небом голубым" и соединил его с той же мелодии с пластинки - впрочем, на этот раз, в отличие от АХ, не "подправляя" ее. Так песня и вошла в спектакль, а Тихомиров впоследствии неоднократно ее исполнял, при этом каждый раз честно называя авторов - Волохонского и … разумеется, Франческо да Милано. К сожалению, я не смог достать записи этого исполнения - ни на каком носителе. Не знаю, сохранилась ли она вообще.
Отметим, что студия "Радуга" была очень популярна среди питерских студентов и вообще среди молодежи. По воспоминаниям того же Тихомирова, "там оказался в полном составе "Аквариум"". И не просто оказался: тот же Горошевский осенью 1974 г. поставил музыкальный спектакль "Притчи графа Диффузора" - в сущности, капустник "Аквариума", в котором участвовали и БГ, и другие аквариумисты. Этот спектакль сыграл важную роль в жизни как БГ и "Аквариума" (так как был их первой профессиональной постановкой), так и для самого Горошевского: репетировали еще в университете, а после постановки "хулиганов" попросили убраться из стен ЛГУ, вследствие чего и возникла независимая театр-студия "Радуга", поначалу даже использовавшая аппаратуру "Аквариума". Да и вне студии хватало контактов - группа Тихомирова ZA "часто пересекалась" с "Аквариумом", они делали совместные записи. Не была исключением (из общего сотрудничества "Аквариума" и "Радуги") и постановка "Сида" - в частности, флейтист "Аквариума" Д. Романов ("Дюша") играл в этом спектакле главную роль.
Побочный эффект этого спектакля проявился в неожиданном результате, когда в 1987 г. режиссер Сергей Соловьев решил для фильма "Асса", в соответствии с новым духом времени, пригласить культового андерграунд-рокера Бориса Гребенщикова и его группу "Аквариум". Их первая же встреча чуть было не сорвалась из-за пустяковой детали: договорились где встретиться, а затем Соловьев спросил: "А как я Вас узнаю?". Возникла пауза, за которой последовало ларго: "Да, такого лоха я еще не встречал!" В качестве одной из песен была предложена "Под небом голубым". Почему "под" - мы уже обсуждали. А вот мелодию Гребенщиков вел ближе к хвостенковскому варианту (хотя и существенно упростил его - zvuki.ru/T/P/276/56/5), а не к "тихомировскому" (более соответствующему пластинке). Так что, скорее всего, к этому времени БГ уже немного подзабыл Песню - так, как слушал ее на спектакле Э. Горошевского,- и "освежил ее в памяти" с помощью кассеты Хвостенко.
И тут возникает неувязка. В титрах фильма авторы песни не указаны. Никакие! Когда спрашивали музредактора фильма М. Бланк - она кивала на режиссера. Режиссер коротко отвечал: да знаю, чья это песня! Но вы же понимаете…
Честно говоря, до сих пор не понимаю. Да, в советское время с проката чуть было не сняли фильм "Берегись автомобиля", поскольку в нем была обнаружена фраза "Корчной выиграл". Да, вымарывали имя Феликса Канделя из титров "Ну, погоди!", а про Калика или Галича и говорить нечего. Ну, был Волохонский "предателем Родины" (в Израиль уехал). Но время вроде было уже несколько иное - 1987-й год, заря перестройки! В куда менее либеральном 1976-м Э. Горошевский не побоялся указать автора (А. Волохонского) на афише! И потом - а за что пострадал (пусть даже не имевший отношения к теме) Франческо да Милано, в авторстве которого создатели фильма были уверены - Франческо, не эмигрант и даже не еврей? А если даже предположить невероятное, а именно - что С. Соловьев или М. Бланк полагали автором музыки В. Вавилова - все равно вопрос: а почему и его не вписать в титры?
Как бы там ни было, фильм "Асса" вышел на большой экран и стал культовым. Его смотрели… чуть было не сказал "все", потом вспомнил, что сам-то его тогда не видел, так что сформулируем скромнее: миллионы. Песня стала чуть ли не гимном поколения, гимном его мечтам найти красоту, гармонию трав, цветов, животных, птиц, людей и звезд.
Автором этого гимна повсеместно стал считаться БГ, пятый исполнитель песни.
Воистину - "из всех искусств для нас важнейшим является кино".

ГЛАВА 9, С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ КОТОРОЙ ИВРИТ -
НЕ РОСКОШЬ, А СРЕДСТВО ПЕРЕВОДА


Итак, с текстом песни, его языком, вариантами и происхождением - все ясно. Интересно все-таки, что ассоциации с Иерусалимом (по крайней мере - "Небесным Иерусалимом") столь сильны, что широкое хождение получили легенды о иерусалимском же и, более того, - об ивритском происхождении песни: в одном месте можно, скажем, прочитать, что "это старая (начало 20-го века) песня о Иерусалиме… перевод с иврита" (v1.anekdot.ru/an/an0005/q000523.html); в другом - что "автор песни жил в средние века в Иерусалиме… а песню эту просто перевели" (vorota.de/Thread.AxCMS?ThreadID=491207&ThemaID=1047&Geo=2000&Period=-366&FPage=0).
И словно для того, чтобы оправдать "задним числом" эти легенды, Песня наша является рекордсменом по числу переводов на иврит: ее переводили (для музыкального исполнения) трижды, и еще три перевода "гуляли по литературному Израилю". Насколько мне известно, есть только четыре другие песни, которые переводились трижды: "Песня о ночной Москве", "Песня о Моцарте" и "Грузинская застольная" Б. Ш. Окуджавы и "Не гляди назад" Е. И. Клячкина.
Первый перевод был сделан примерно в 1991 г. поэтом и общественным деятелем Володей Глозманом по просьбе певицы Ларисы Герштейн (по-видимому, именно этот факт и вписал имя В. Глозмана в легенду о якобы найденной рукописи). Переведен был "правильный" источник - текст А. Волохонского. Этот перевод Л. Герштейн часто исполняет (уже во время завершения эссе я получил текст глозмановского перевода, и он появился на том же сайте israbard.net/israbard/personview.php?person_id=1051283342&page_id=songs).
Затем в 2002 г. песню перевел в прошлом бакинский, а ныне израильский бард А. Будагов (из-за попыток найти этот перевод в "Исрабарде" и началась дискуссия). На вопрос, что именно он переводил, Ануар ответил: "частично - Гребня, частично - то, как Луферов и Камбурова пели, частично - свое…". Последнее замечание существенно: в структуре песни произведены довольно значительные изменения. Будагов же и спел этот перевод на "Дуговке", а послушать его исполнение можно здесь: ragimov.com/vrag/BUD/. Версия об авторстве Йехуды ха-Леви родилась, по-видимому (хотя я в этом не уверен), в бакинском КСП.
И наконец, летом 2004 г. автор этого эссе, не знакомый с переводами В. Глозмана и А. Будагова, решил перевести сначала текст, исполнявшийся Гребенщиковым, а после установления аутентичности - стихи Волохонского. При этом появилась проблема: как, собственно, переводить? На каком уровне иврита находятся адекватные образы? Поскольку ассоциации с Йехезкиэлем - надо бы из него и цитаты брать, или, хотя бы, полуцитаты. А лев? Это в русском языке со львами просто, а в иврите - как минимум четыре слова для обозначения этого царя зверей, и у каждого - свой оттенок. И какое слово использовал бы Йехезкиэль для города? Включать ли арамеизмы? Или может, перевести на совсем современный иврит, и дело с концом?
Муки творчества, ничего не поделаешь. Текст моего перевода можно найти на том же "Исрабарде", по длинному адресу: israbard.net/israbard/personview.php?person_id=1051283263&page_id=songs&song_id=1171. А если нажать там на слово "Скачать" - можно и прослушать Песню так, как она была исполнена на израильском радио (в процессе редактирования эссе автор также записал Песню на иврите в студии - для диска, который собирается выпустить Марк Павис)…

ГЛАВА 10, ЦЕЛИКОМ ПОСВЯЩЕННАЯ ИСЧИСЛЕНИЮ
БЕСКОНЕЧНО ИСЧЕЗАЮЩЕГО ВАВИЛОВА

А теперь вернемся к вопросу, который мы уже полагали решенным: авторство музыки. Было однозначно установлено, что таковое не принадлежит ФКдМ. Наиболее естественной выглядит версия Р. Туровского: сам В. Вавилов и сочинил. Заметим, однако, что формально не исключена и другая возможность: ноты (с пометкой "Франческо да Милано") попали как-то к Вавилову, и он искренне поверил в старинное происхождение музыки.
Такая версия показалась мне маловероятной. В самом деле, Вавилов (в отличие от автора этих строк) - не дилетант, млеющий от вида "старинных" нот. Он был известным "аутентистом" - то есть энтузиастом возрождения старинной музыки в ее оригинальной упаковке. Это что же, он не мог распознать современные гитарные ходы, не увидел, что музыка ну ничем не похожа на Франческо Канова, ну никак не могла быть написана в те времена? Ведь он же…
Но для завершения последнего необходимо было хоть что-то узнать о Владимире Вавилове. Для начала я обратился во всемогущий Интернет, но тут меня ждало крупное разочарование. Не то чтобы фамилия "Вавилов" была чрезмерно редкой, но вот как-нибудь связать ее с Песней - было затруднительно. А если я убирал "Вавилов" из поиска - на свет выплывало уже нечто совсем удивительное: например, "музыка - слегка изменённая главная тема концерта для гобоя Доменико Чимарозы" (forum.globalrus.ru/read.php?f=29&t=24605&i=24605). Ну, при чем тут гобой, при чем тут Чимароза, у которого и под микроскопом ничего барочного не сыщешь? Хотя приятно, конечно, что пишут грамотные люди, а не какая-нибудь там шантрапа.
Начались месяцы поисков. Труднее всего оказалось с музыковедами: на вопрос о музыке они тут же начинали мне объяснять то, что уже было известно: это - не Франческо, Вавилов всех мистифицировал. Вольно или невольно? - спрашивал я. Нет ответа. А он ли сам написал? - робкий ответ: "Ну, наверное, да". Затем следовало: "Есть такой-то, он был знаком с Вавиловым, и тот признался ему, что музыка - его". Пишем такому-то - "нет, я лично нет, но у меня есть знакомый, он сейчас где-то не знаю где, но вот вернется - он точно знал". Возвращается знакомый - "да, именно так, сам Вавилов, - я правда, его не знал, но где-то у меня есть телефон его старинного друга". Старинный друг, естественно, в глаза не видел Вавилова, но зато рад объяснить, почему "не Франческо".
От всей этой фантасмагории у меня в какой-то момент появилась мысль: а был ли вообще такой человек, Вавилов? Вот ведь сайт "Классика" открыл форум на тему, по названию буквально совпадающую со знаменитой пластинкой: "Лютневая музыка XVI-XVII вв." (forums.lifanovsky.com/showthread.php?t=902). На этом форуме я узнал, например, что "V mire okolo 55-i russkojazychnyh ljutnistov", но только двое из них выпустили свои диски - Олег Тимофеев и Александр Суетин (впрочем, это не совсем так: мне написали, что есть еще диск Анны и Антона Бирулей). А о Вавилове - молчок!
И если Хвостенко в уже упоминавшемся интервью "Независимой газете", не моргнув глазом, утверждал: "Неизвестно, существовал ли в XVI веке Франческо ди Милано - никаких нот этого композитора не найдено" (я не зануда, но если писать "ди Милано" - ноты, найти, действительно, трудновато),- так, может, весь Вавилов - одна мистификация? В этой истории я уже ничему не удивлюсь!
Но - долой мистику! После блужданий по интернету появляется имя: Я. Ковалевская. Еще несколько усилий - и есть ее телефон в Санкт-Петербурге. Звоню. На другом конце провода - один из самых известных преподавателей гитары в СССР Ядвига Ричардовна Ковалевская, много лет руководившая классом гитары в музыкальном училище им. М. Мусоргского (Ленинград), сегодня - пенсионер:
- Володя Вавилов? Ну конечно я его прекрасно помню. И мелодии, которые он сочинял… И эту, которую он выдал за Франческо да Милано…
И стала рассказывать, соединяя найденные мною обрывки. А затем я получил письмо от Олега Тимофеева - лютниста, по совместительству защитившему докторат по истории русской гитары. Но самый большой свет, рассеявший тьму, пришел из города-героя Тюмени!
Что Вы сказали? Тюмень - не город-герой? Ну, это уже по недосмотру Президиума Верховного Совета СССР. Я не знаю, о чем они думали, но я лично считаю, что именно Тюмень заслуживает самого высокого звания. Потому что именно здесь в 1992 г. был издан справочник "Классическая гитара в России и СССР", и в ней - пожалуйста, статья "ВАВИЛОВ, Владимир Федорович". Увидев статью - я вздохнул с облегчением. Вавилов нашелся! Только… он ли это?
Тут, благодаря О. Тимофееву, появляется еще одно имя - Абрам Семенович Бруштейн, питерский специалист по всему, что связано с гитарой. Он был первым в списке тех людей, который написал мне: "Да, я знал это лично от Вавилова: он сам и написал музыку на этой пластинке". Бруштейн подтвердил и уточнил информацию из тюменского гроссбуха. Но самое главное: он написал, что дочь Вавилова до сих пор живет в его квартире на Витебском проспекте, 23.
Вавиловых в Санкт-Петербурге много. Но на Витебском проспекте живет только одна подходящая кандидатура: Тамара Владимировна Вавилова. Номер найден, я звоню… и задаю один вопрос: "ПОЧЕМУ?".
Вообще-то к этому моменту я знал уже достаточно много о В. Ф. Вавилове. А именно:
училище при Ленинградской консерватории, помимо прочих достоинств, было давно известно своим классом гитары, который вел выдающийся педагог П. Исаков (вышеупомянутая Я. Р. Ковалевская тоже, кстати, училась у него). Впрочем, преподавал он не только в училище, но и во Дворце пионеров, и в школе при училище. Среди его учеников был гитарист-семиструнник Володя Вавилов, 1925 года рождения. Он так и не поступил в музыкальное училище, хотя был исключительно способен. О способностях его говорит, например, серебряная медаль на Международном фестивале молодежи и студентов 1957 года, полученная им в дуэте с Л. Андроновым (шестиструнником) - впоследствии знаменитым гитаристом, учеником и продолжателем дела П. Исакова, профессором и т.д. Дуэт двух виртуозов был знаменит - и при этом именно Вавилов был его лидером, и играли они вавиловские же композиции! Тот же Тимофеев рассказал мне, что недавно их исполнял руководимый им ансамбль "Айова гитарс" (а где еще, по-вашему, играть ансамблю Олега Тимофеева, как не в Айове, откуда он меня и порадовал первым письмом, начинавшимся словами "Шабат шалом!") - полный восторг, замечательно!
Так что, естественно, что Вавилову было мало гитарной славы. Он хотел быть композитором. Более того, он и считал себя таковым, и поскольку чувствовал недостаток формального образования, пошел учиться на курсы при Ленинградском Союзе композиторов к И. Г. Адмони (до этого преподававшему композицию и в школе при ленинградском музучилище). Последний, кстати, - тоже исключительная личность: начнем с того, что его практически вытащил из лагеря сам Д. Д. Шостакович; а брат его, В. Г. Адмони, - знаменитый переводчик Ибсена (и не только), а отец, Г. Я. Адмони, еще успел консультировать адвокатов на процессе Иосифа Бродского!
Но вернемся к теме…
ВВ писал песни, гитарные композиции, но ему все время хотелось большего - совершить то, чего не делали другие, и играть иначе: взять в руки лютню, возродить ее. Выполнил ли он свою сверхзадачу?
По правде говоря, не совсем. Даже лютня, на которой он играл, была, собственно, не лютней, а "лютневой гитарой", довольно поздним музыкальным инструментом (настоящую лютню он взял в руки только в 1971 г.). Публика, разумеется, на концертах знать этого не могла (как, впрочем, не понимали впоследствии этого и слушатели пластинки "Лютневая музыка 16-17 вв."), но он-то наверняка знал! Еще сложнее обстояло дело с музыкой, которую Вавилов сочинял. Это была… ну, как бы сказать… не та музыка, которую принято было ожидать от советского композитора: вроде бы классика, но почему же не для классических инструментов? И он не мог издать ничегошеньки из того, что писал (за исключением двух-трех песен), а уж тем более нельзя было и помыслить о чем-то большем, чем издание нот. И постепенно созрела идея…
Сначала ВВ выпустил самоучитель игры на гитаре. В самоучитель он включил несколько произведений, подписанных именами известных русских гитаристов. Надо ли объяснять, что никто из этих великих гитаристов не слышал ни строчки, ему приписанной? Эксперимент прошел удачно, Вавилов осмелел, и стал уже на концертах исполнять свои же произведения, предваряя их звучными ренессансными именами. Публика уважительно кивала, демонстрируя свою глубокую осведомленность в барочной музыкальной культуре. И наконец… в 1968 г. на фирме "Мелодия" решили сделать пластинку (впоследствии многократно переизданную) из классики лютни эпохи Возрождения, которую вот как раз В. Вавилов и исполняет.
И он исполнил! Имя его совершенно заслуженно стоит на обложке диска, и вовсе не из-за того, что он является одним из исполнителей. "Вавилов" - единственное имя, которое и могло стоять на обложке пластинке, ПОЧТИ ЦЕЛИКОМ составленной из его собственных сочинений или его же обработок. Пластинка мгновенно разошлась по всей стране, ее покупали рядовые любители музыки и профессиональные музыканты. Ренессанс вдруг оказался столь близким, многие мелодии столь хорошо запоминались… А одна - запомнилась всем.
Точнее - две. Потому что был еще и "Ричеркар", приписанный другому композитору той эпохи - Николо Нигрино. (Возможно, именно с ним был спутан ФКдМ в уже упоминавшемся интервью в "НГ", т. к. от Нигрино осталась только "Passo Mezzo In Discant", да и биография его неизвестна. Но АХ - не первый: кое-где в Интернете автором музыки нашей Песни называется то сам Нигрино - jalkapallo.org/muzkniga/archive24.html, а то и "какой-то Нички"). Музыку эту использовало советское Центральное телевидение в серии передач, посвященной Эрмитажу: ну, что еще может так идеально подойти в качестве музыкального сопровождения к полотнам пост-средневековых мастеров, как пост-средневековая же мелодия? С тех пор и повелось на ЦТ озвучивать все как бы пост-средневековое этим псевдо-Ричеркаром псевдо-Нигрино. А для тех, кто не смотрит ТВ, - на широкий экран вышел фильм Алова-Наумова "Легенда о Тиле", где рядом с Вивальди - опять Нигрино. Не вспомнили еще? На странице http://shadow-color.narod.ru/music1.html найдите "Нигрино-Ричеркар" - и слушайте…
Итак, все это я уже знал, когда позвонил Тамаре Владимировне. И поэтому, удостоверившись в том, что на проводе - дочь ВВ, я задал всего один вопрос: "Почему?". Вопрос был прекрасно понят:
- Отец был уверен, что сочинения безвестного самоучки с банальной фамилией "Вавилов" никогда не издадут. Но он очень хотел, чтобы его музыка стала известна. Это было ему гораздо важнее, чем известность его фамилии…
Итак: можно считать установленным, что автор музыки - В. Ф. Вавилов. Несмотря на то, что нет у меня автографа - нотного листа, на котором - ноты псевдо-Канцоны и сверху - "Владимир Вавилов" (признаюсь, пытался найти такой для красивого завершения расследования),- то, в чем были уверены специалисты и знавшие ВВ музыканты, представляется мне очевидным. И тогда мне хочется задать другой вопрос: а как чувствовал себя композитор, когда пластинка с его музыкой появилась чуть ли не в каждой интеллигентной семье в СССР? Можно ли считать, что благодаря фирме "Мелодия", телевидению и фильму "Асса" его мечта сбылась?
Спросить - некого. Владимир Вавилов умер… 11 марта 1973 года от рака поджелудочной железы. Он не дожил двух месяцев до своего 48-летия.
Он умер в Ленинграде примерно в те дни, когда в Москве впервые раздалось под звуки гитары: "Над небом голубым…"


Владимир ВАВИЛОВ

ГЛАВА 11, ПРОХОДЯЩАЯ БУКВАЛЬНО НАД НЕБОМ ГОЛУБЫМ

У нас остался ровно один вопрос. Тот самый, по которому спорили как-то в городе Париже БГ и АХ. Итак: "под небом голубым" или "над небом"?
То есть ответ мы уже знаем: конечно, "над", как в тексте АВ. Спор был о другом: как правильнее? Поскольку, как мы уже знаем, текст не принадлежал ни одному из участников спора, дискуссия явно носила характер теоретический. Автора (Волохонского) на дискуссию не пригласили и о результатах не уведомили. А зря, оказывается! Потому что была в истории написания песни еще одна сторона, которая много чего проясняет в тексте. И связана эта сторона с человеком, имя которого мы уже упоминали - Борис Аксельрод, он же Аксель, ленинградский художник, в мастерской которого АВ было написано стихотворение.
Впрочем, назвать его художником было бы преуменьшением. Его студия в мансарде на углу Фонтанки и Майорова была неким фантастическим центром, притягивавшим самых разных людей - художников, музыкантов, историков, литераторов…
Общение с Акселем повлияло на многих из них роковым образом. Например, под его влиянием музыкант "Аквариума" Андрей Решетин, он же "Рюша", увлекся барочной музыкой (хотя раздумывал, не посвятить ли жизнь теоретической физике) и стал руководителем первого барочного оркестра в России. Оркестр этот связан с другим большим проектом - Академией "EARLYMUSIC", на сайте которой earlymusic.ru читаем: "Академия носит имя художника и философа Бориса Аксельрода (AXL), мастерская которого в 1970-е и начале 1980-х являлась духовным центром андеграундной культуры Ленинграда. Именно AXL дал импульс для развития многих ныне известных музыкантов-аутентистов, в том числе и Андрея Решетина, который считает художника своим духовным отцом. Следуя его заветам, Решетин создал AXL-Академию…" Другая знаменитость, "официальный отец" питерского аутентизма Феликс Равдоникас, пишет (earlymusic.ru/en/library/lib_ravdonikas_interview.html) об Акселе как о человеке, пробудившем в нем (Равдоникасе) веру в том, что он сможет преодолеть непреодолимые препятствия на пути возрождения старинной музыки в России.
Вы, читатель, ожидаете, что сейчас откроется: и Вавилов бывал в мансарде у Акселя? Ах, как бы это было красиво! К сожалению, никаких свидетельств этому знакомству я не нашел. Но зато… когда проживающие в Глазго, что в далекой Шотландии, Эдуард Берсудский и Татьяна Жаковская создали сайт freespace.virgin.net/sharmanka.kinetic/axel.htm, посвященный памяти Б. Аксельрода (он приехал в Израиль в 1982 г. и умер год назад в Тверии), и обратились за возможными воспоминаниями - пришло письмо от еще одного человека, близко знавшего Акселя в Израиле - от Лики Белоцерковской из Цфата. Лика обратила внимание на фразу из описания Волохонского "Пришел я в мастерскую и за 15 минут написал стихотворение", так как, по ее словам, "за 15 минут не пишут стихи, а записывают". Сопоставив это несоответствие с о рассказами Акселя о его питерской мансарде, Лика испытала, по ее словам, "литературоведческое откровение" и вот что вспомнила (а АВ подтвердил, так что ниже приведена компиляция из их воспоминаний):
"В 1972 году Аксель получил заказ: сделать мозаичное панно "Небо" для Таврического сада. Мозаика делалась не из настоящей, приготовленной заранее смальты, а из керамических квадратных плиток разного цвета. Для использования в мозаике каждую плитку нужно было разрубить примерно на четыре части, иногда на шесть и до еще меньшего размера. Из этих мелких кусков уже, можно сказать, смальты, выкладывались небесные фигуры зверей, которые ранее нарисовал Аксель. Потом все кусочки приклеивались к плотной бумаге, к отдельным кускам, локтя в два длиной и в один шириной, и где-то у Акселя сохранялись, чтобы позднее быть перенесенными уже на цемент, площадь которого была метров тридцать".
Здесь память подвела Волохонского - площадь панно должна была быть не 30, а… 254 квадратных метра! Этот гигантский проект (описание которого можно найти на сайте axlent.narod.ru/Israel_Encaustic_Art.html, причем называется он там "The Garden of Eden from Earth") длился несколько лет, но так и не был закончен. Тем временем тонны (без преувеличения) действительно голубого неба (точнее, сине-голубой смальты, которая должна была изображать небо) лежали в подвале у Акселя. А НАД ним, НАД этим голубым небом и царила та фантастическая атмосфера, где рисовались эскизы удивительных зверей, где по коридору бродила ученая ворона Радилярдус, на потолке сияли звезды, а в ванной работал аппарат омоложения. Здесь "…библейские образы присутствовали непременно. Это вообще было характерно для Акселя. Чего стоит ответ на вопрос по телефону о том, чем он занимается? - "Отделяю воду, которая над унитазом, от воды, которая под унитазом". Это значит, что бачок протёк" (пишет Л. Белоцерковская). Сюда приходили отдохнуть от разбивания смальты два помощника Аксельрода - скрипач Филипп Хиршхорн и… поэт Анри Волохонский…
А на замечание о том, что за 15 минут стихотворение можно не написать, а только "записать под диктовку", АВ в письме к Т. Жаковской ответил: "...правда и то, что под диктовку как бы свыше. Нужно, правда, учитывать, для правдивого сопоставления, что я месяц или вроде того, бубнил эту мелодию себе под нос с подаренной пластинки "Лютневая музыка", готовясь к наиправдивейшему диктанту. Так что правда выходит помногообразнее, чем себе это обычно воображают…"

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Итак:
Автор слов - Анри (Андрей) Волохонский. Слова написаны в ноябре 1972 г. на услышанную с пластинки музыку. Навеяны атмосферой в мастерской Б. Аксельрода.
Автор музыки - Владимир Вавилов. Музыка написана примерно в 1967- 68 гг. Более точно определить не удалось.
Первый исполнитель - Алексей Хвостенко. Все остальные варианты исполнения генетически восходят к его, хвостенковскому, и генерируются по нехитрой формуле "услышал - и сыграл по-своему". Так что АХ имел право на фразу, которую проговаривал как-то скороговоркой: "наша с Андрюшей Волохонским песня".
Вот мы и подошли к концу нашей истории - светлой и грустной. Светлой - потому что вот уже более 30 лет живет в мире Песня, у которой меняли и название, и слова, и музыку, и исполнителей (и даже язык) - а она живет, и поет ее уже совсем-совсем новое поколение… Счастливая судьба у песни!
А грустная - по причинам противоположным. Как-то остались в тени ее два подлинных автора. То есть, поискав по Интернету, можно найти робкие упоминания о каждом из них, но чтобы вот так просто: "авторы песни - А. Волохонский и В. Вавилов" - нет такого. А в сознании народном - и вовсе тишина по их поводу… При всей разнице между судьбами композитора и поэта - есть даже какая-то удивительная параллель между их желанием "главное - чтоб услышали…"
Я не знаю, сможет ли наш маленький экскурс в историю Песни что-то изменить. На своих концертах, исполняя Песню на иврите, я называю ее подлинных авторов: Анри Волохонского и Владимира Вавилова. И позволяю себе только одно изменение: я все-таки называю ее "Карта", что на армейском языке (который был разговорным для пророка Йехезкиэля) означает "Город". И в качестве заставки для Песни, которая вместе со словами проецируется на экран во время исполнения, - взял фотографию Старого города в Иерусалиме: ночью, в подсветке снизу:


Над небом голубым есть город золотой…


ПРИЛОЖЕНИЕ: СЛОВАРЬ "Кто есть Кто в истории Песни"

АКСЕЛЬРОД, Борис (он же Аксель) - художник, в мастерской которого в Ленинграде было написано стихотворение А. Волохонского "Над небом голубым…".
БУДАГОВ, Ануар - автор и исполнитель второго перевода Песни на иврит.
ВАВИЛОВ, Владимир (сокр. ВВ) - автор музыки Песни и первый ее исполнитель (без слов).
ВАВИЛОВ, ПЕТР - интернетовский фантом-дубль В. Вавилова. В реальной жизни не бывает.
ВАВИЛОВА, Тамара - дочь Владимира Вавилова.
ВОЛОХОНСКИЙ, Анри (сокр. АВ) - автор слов Песни.
ГЕЙЗЕЛЬ, Зеэв - автор и исполнитель третьего перевода Песни на иврит.
ГЕРШТЕЙН, Лариса - исполнитель первого перевода Песни на иврит, а также автор и исполнитель многих легенд о Песне.
ГЛОЗМАН, Владимир - автор первого перевода Песни на иврит
ГОРОШЕВСКИЙ, Эрик - режиссер, поставивший в 1975-76 гг. в студии "Радуга" пьесу Корнеля "Сид", где Л. Тихомиров исполнил Песню.
ГРЕБЕНЩИКОВ, Борис (сокр. БГ) - автор третьего варианта текста Песни и ее пятый исполнитель (в фильме "Асса").
ДРАЧИНСКИЙ, Марк - спел Песню автору данной статьи почти 30 лет тому назад.
ЙЕХЕЗКИЭЛЬ - библейский пророк. Согласно заявлению автора слов Песни, образы Йехезкиэля вдохновили его творчество. Однако более компетентные граждане считают, что автор не дорос до понимания своих стихов.
КАЛЛОШ, Шандор - советский композитор. Первым обратил внимание на мистификацию В. Вавилова.
КАМБУРОВА, Елена - певица, второй исполнитель Песни (в собственной редакции текста).
КАНОВА, Франческо да Милано (сокр. ФКдМ) - итальянский лютневый композитор 16-го века. К Песне отношения не имеет, хотя ему приписывалась ее музыка. Кроме того, он не был евреем и не писал стихов.
КОВАЛЕВСКАЯ, Ядвига - преподаватель гитары в Ленинградском музыкальном училище, предоставившая автору сведения о В. Вавилове. Непосредственного отношения к Песне не имеет.
ЛУФЕРОВ, Виктор - российский бард, четвертый исполнитель Песни (в редакции Е. Камбуровой).
МОРИЦ, Юнна - поэтесса, ее называли автором одной из редакций текста Волохонского. В действительности никакого отношения к Песне не имеет.
ПУШКИН, Александр Сергеевич - русский поэт, автор стихотворения, начинающегося словами "Под небом голубым…" (музыку романса на эти стихи написал Ю.Шапорин). К Песне отношения не имеет.
РУССО, Анри ("Таможенник") - французский художник-примитивист. К Песне отношения не имеет.
СОЛОВЬЕВ, Сергей - режиссер фильма "Асса" (1987 г.), где Гребенщиков спел песню "Под небом голубым", авторы которой не были указаны в титрах.
ТАГОР, Рабиндранат - индийский поэт, имя которого как-то связывали с Песней. Непонятно - почему.
ТИМОФЕЕВ, Олег - русскоязычный лютнист, руководитель ансамбля "Айова гитарс", исполнявшего уже в 21-м веке гитарные произведения ВВ.
ТИХОМИРОВ, Леонид - третий исполнитель Песни (текст канонический).
ТУРОВСКИЙ, Роман - художник и композитор, первым начал пропагандировать в Интернете факт, что Франческа Канова не является автором музыки Песни.
Франческо ди Милано - неправильно написанное на пластинке имя итальянского композитора Франческо Канова (см.), не имеющего отношения к музыке на этой пластинке, а к Песне - тоже.
ХА-ЛЕВИ, Йехуда (в другой русской транслитерации - Йегуда Галеви) - великий еврейский поэт средневековья. Жил давно. К Песне отношения не имеет.
ХВОСТЕНКО, Алексей (сокр. АХ) - редактор музыки и первый исполнитель Песни.
ШАПОРИН Юрий - советский композитор. Написал, в частности, романс "Под небом голубым" на стихи А.С.Пушкина. Тем не менее, к Песне отношения не имеет.
ШЕПТОВИЦКИЙ, Леви - специалист по лютне. Знает все-все-все про Франческо Канова, который не имеет отношения к Песне. Как и сам Шептовицкий.

БЛАГОДАРНОСТИ:
Автор выражает горячую признательность всем, кто помог ему в работе над статьей. Не вдаваясь в подробности персонального вклада каждого из них, перечислю имена в алфавитном порядке: Лика Белоцерковская, Михаил Бейзеров, Елена Борисова, Абрам Бруштейн, Ануар Будагов, Игорь Бяльский, Тамара Вавилова, Евгений Витковский, Анри Волохонский, Лариса Герштейн, Владимир Глозман, Эрик Горошевский, Евгений Дреер, Татьяна Жаковская, Лола Казовская, Елена Камбурова, Даниэль Клугер, Ядвига Ковалевская, Александр Крупицкий, Алексей Кузьмин, Герман Лукомников, Виктор Луферов, Марина Меламед, Лев Меламид, Михаил Мовшиц, Юлия Могилевер, Юнна Мориц, Михаил Рыжик, Виктор Соболенко, Олег Тимофеев, Роман Туровский, Даниэль Фрадкин, Игорь Улогов, Леви Шептовицкий, Илья Улис.
Отдельное спасибо - Интернету в целом.
Примечания:
Я опустил приставки http:// и www. во многих интернетовских адресах.
При цитировании письменных материалов я сохранял орфографию и пунктуацию источников.

Прислано в "МЗ" автором
из Алон-Швута, Израиль
geyzel@netvision.net.il

Вернуться на главную страницу


Большое наследие

Эли Шехтман
(1908 - 1996)

Иче ГОЛЬДБЕРГ, Нью-Йорк

... Мы потеряли большого художника, который внес новые краски и эмоции в нашу литературу, углубил и возвысил ее в духе великих, самых великих, которые ее создавали; художника, который каждым росчерком пера утверждал существование идиш, его жизнестойкость и историческое да, которым дышит этот язык.
Он, Шехтман, не мог бы творить ни на каком другом языке, ни на каком другом.
По приезде в Израиль Шехтман писал: "Старый писатель снова возвращается к делу своей жизни, которое он прервал, и намеревается здесь (уже в Израиле) довести до конца, завершить и увековечить жизнь последних поколений евреев России...". Завершить и увековечить один из наиболее бурных и плодотворных периодов четырехтысячелетней истории народа, периода, который дышал не только страданием и гневом, но - и это главное - уникальной жизненной волей; период редкого расцвета творческих сил народа, моральной стойкости и глубокого осознания преемственности - вплоть до самого трагического конца - до того поезда, который везет Темерл и двух ее уцелевших детей в Освенцим ("Пашня на закате" - последний роман Шехтмана и, как видно, последний классический роман двадцатого века на идиш...).
На долю Эли Шехтмана выпало стать летописцем "самого жестокого и кровавого столетия в истории еврейского народа..." ("Кольца на душе").
Его временной диапазон - с русско-японской войны ("Эрев") и до конца двадцатого века ("Пашня на закате") , с 1882 года - вплоть до Катастрофы; а его последняя, неоконченная - как непереносимо больно! - соната "По ту сторону тьмы" уходит вглубь веков, ко временам Хмельницкого, в 17-е столетие.
Его произведения превышают 3000 страниц (1200 - "Эрев", "Кольца" - 900, "Пашня на закате" - 400, посмертно изданный сборник рассказов "Тристия" - 500, и довоенные романы и рассказы...).
Менделе Мойхер-Сфорим говорил историку Шимону Дубнову "Когда вы приступите к девятнадцатому веку, вы не сможете обойти мои книги".
Перефразируя: будет, безусловно, невозможно понять наш народ в этот судьбоносный двадцатый век без творчества Эли Шехтмана.
Его место в еврейской литературе? Самобытный и исключительный, он - оба явления одновременно, он неотделим от всей еврейской литературы. Величественный и неповторимый, как гора на закате солнца, захватывающая дыхание своими красками на свету и пугающая в тени.
Я говорю это, чтобы подчеркнуть и преемственность, и редкую самобытность таланта Эли Шехтмана. Он понимал свое глубоко народное и литературное предназначение - с самого начала своего творчества - как миссию и судьбу. "Литература - это миссия", - не раз повторял он мне.
В чем же он видел смысл еврейской литературы?
"Еще живы были трое великих, - писал Э. Шехтман, - Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом-Алейхем и И.-Л. Перец, в руках которых идиш был скрипкой Страдивариуса, на которой зазвучали волшебные народные мелодии, мелодии горя и радости, гнева и надежды; они хорошо знали, что писатель - это посланник народа, и что без этой миссии он, писатель, пишет на песке." ("Кольца").
В ответ на статью по поводу его романа "Пашня на закате", Шехтман отвечает критику на его - "писатель... описывает закат еврейского местечка":
- Моей миссией в еврейской литературе было и остается не отразить закат еврейских деревень и местечек, а показать всем отрицающим галут, какие мощные поколения, духовно и физически, вырастали в галуте, в самых глухих местах...

Шехтман завершает, сказал бы я, "Народные истории" И.-Л. Переца. Та же цель у обоих: показать внутреннюю красоту и стойкость народа, его моральное совершенство, его веру и страдания.
Сознательно, бессознательно, подсознательно - но я ощущаю у Эли Шехтмана литературную преемственность, дальнейшее развитие образов, созданных ранее в еврейской литературе.
Главное в творчестве Шехтмана - это недосягаемая духовная высота народа на протяжении всех поколений.
В романе "Эрев" он обещает нам, что даже если наш народ погибнет, то возродится заново из "колена Бояр".
Иче Гольдберг с дочерью Эли Шехтмана Ларисой Берни-Шехтман (литературный псевдоним - Альма Шин), переводчицей всех произведений отца - классика еврейской литературы. Нью-Йорк, ноябрь 2005 года

В романе "Пашня на закате" Шехтман уже не может обещать выживание. Уже не может дать семье Маковер надежду на жизнь и на завтрашний день. Но он поднимает их на высочайший уровень человечности, величия, чистоты, светлого гуманизма, морального совершенства, пронизанного солнечным теплом народной жизни. Он не идеализирует смерть, он только противопоставляет - просто и трагично - сиянию погибших темное зверство тех, кто их уничтожал.
Он указывает своим кровоточащим пером: они, эти уничтоженные, и есть истинные люди, способные на великие поступки - человечные даже на пороге уничтожения.
Язык Шехтмана - это культурное событие само по себе: богатый, мудрый, народный; его язык, безусловно, самый полный источник названий цветов и птиц, он звучит чистой мелодией, это ритмичный, почти библейский язык, с удивительной напевностью каждого слова. Иногда, когда это необходимо, он без всякого страха переходит на газетный стиль. Он использует множество выражений на иврите, украинские поговорки и пословицы вперемешку с народными остротами и народной мудростью.
Музыкальны и его частые рефрены. Он намеренно повторяет их вновь и вновь, лирически напевные, почти стихи.
Какая грандиозная сила и жизнеспособность языка в руках мастера! Агонизирующий, умирающий язык?! Невероятно - как у такого языка могут быть такие мощные крылья буревестника?!
Велика гибкость и творческая сила языка идиш. Какая непредсказуемая мощь и какое долгое дыхание еще таятся в нем, если на нем созданы такие произведения, как "Эрев", "Кольца на душе" и "Пашня на закате" Эли Шехтмана.
У него была трудная жизнь. Даже в Израиле он чувствовал себя одиноким, очень одиноким, аутсайдером, несмотря на то, что ему присуждали многие литературные премии, в том числе и премию главы правительства.
Когда будут подведены итоги еврейской литературы на идиш в целом, произведения Э. Шехтмана - "Эрев", "Кольца" и "Пашня на закате" - будут поставлены на первые места; ибо они являются биографией души народа, светящейся в них.
Светлые поколения простых евреев восходят из его книг. Отражено жестоковыйное противостояние обреченных.
Ткань каждой книги - литературное совершенство. События и люди сходятся и расходятся, и ни одна деталь не ускользает от художника. И из всех деталей и событий вновь и вновь проступает страдающий народ: мужчины, женщины и дети, верующие и неверующие, простой народ и революционеры "несущие в мир новые скрижали" (как сказал старый Ицхак своей дочери Хейрус в романе "Эрев"), и часто они погибают под ними… и с ними - добавляем мы.
Из его книг поднимается народ, который даже в гибели излучает свет - внутреннюю жизнестойкость, дух вечного Израиля, который старый писатель вдыхает в них.
Это литература, которая утверждает и подтверждает - в который раз - внутреннюю жизнеспособность и самой литературы, и языка, на котором она создана.
Это большое наследие. Мы должны быть достойны его и должны знать, как им распорядиться, иными словами: как сделать его своим.


Из статьи в журнале "Идише культур" (январь-февраль 1996),
выпуск которого был полностью посвящен произведениям
и памяти Эли Шехтмана. Автор - профессор Нью-Йоркского
университета, главный редактор журнала.

Как приобрести книги Эли Шехтмана
в переводе на русский язык Альмы Шин

Стоимость сборника новелл "Сонаты"
(твердый переплет, 200 стр.):
в Израиле - 80 шекелей (с пересылкой),
в других странах - $30 ($23 + $7 за пересылку).


Стоимость автобиографического романа "Кольца на душе"
(твердый переплет, 450 стр.):
в Израиле - 120 шекелей (с пересылкой),
в других странах - $45 ($35 + $10 за пересылку).

Стоимость двухтомника "Эрев"
(твердый переплет, 1200 стр.):
в Израиле - 200 шекелей (с пересылкой),
в других странах - $75 ($55 + $20 за пересылку).


Книги можно заказать, отправив чек по адресу:
Berny Larisa
Qyriat Bialik - 27204
Dafna str., 20
ISRAEL

Доп. информацию можно получить по электронной почте:
alma_shin@hotmail.com

Главы из романа "Эрев" - читайте здесь


Вернуться на главную страницу


"Люся Дубинчик -
не просто талантливая актриса.
Она - самородок…"

Изабелла СЛУЦКАЯ, Тель-Авив

И снова фильм о вечном - о Любви… И название у него - "Под небом Вероны". Да-да, именно во дворике, где жила Джульетта, и произойдет встреча героев этой киноленты, только не в 13-м веке, а в 20-м, и имена у них будут другие - Андрей и Лея. Но это нисколько не меняет сути происходящего в их сердцах. Но, как и много веков тому назад, и на этот раз на пути любви, возникшей при случайной встрече, тоже встанут непреодолимые преграды.
Действие фильма - 80-е годы. По одну сторону, в Советском Союзе, отгороженном от свободного мира "железным занавесом", живет Андрей, комсомольский работник, а по другую - иерусалимская девушка Лея из религиозной еврейской семьи. Внезапно вспыхнувшее чувство принесет им и счастье, и радость, и страдания…
Фильм "Под небом Вероны" - первый совместный проект компании "Телефильм - Россия" и телеканала "Израиль плюс", снят он по сценарию, написанному израильтянами Давидом Коном и Ефимом Абрамовым, а постановщиками стали именитые российские режиссеры Владимир Краснопольский и Валерий Усков.

По просьбе редакции "МЗ" я встретилась с главной героиней фильма, точнее - с актрисой Люсей Дубинчик, исполнявшей главную роль в этом фильме. Люся - популярная израильская актриса театра и кино, и не случайно режиссер ленты Валерий Усков сказал о ней так: "Это не просто талантливая актриса. Она - самородок. Это потрясающая личность. У нее огромная внутренняя энергетика, гипнотический взгляд. Я думаю, настоящий успех у нее еще впереди…".
Когда я пригласила Люсю к разговору, она предложила встретиться в одном из тель-авивских кафе. И появилась в нем со словами: "В первый раз за четыре года выспалась…".
Под ее обаяние попадаешь мгновенно - выразительные серо-зеленые глаза, удивительно искренняя, интеллигентная манера говорить…

- Сейчас тебе 22, а когда все началось?
- Я приехала в Израиль с родителями из Москвы, когда была маленькой, а в десять лет меня на улице увидел какой-то агент и пригласил для съемки рекламы. В тринадцать я сыграла в фильме "Святая Клара", которую сняли режиссеры Ори Сиван и Арик Фульман. Картина получила много наград, а я - приз за главную женскую роль. До 17 лет я училась в школе, где изучала также искусство, а потом три года - в театральной школе. И много снималась…
- Зрители тебя видели в телефильмах, сериалах "Михаэла", "Ахазер", в кинофильмах "Друзья Яны", "Письма из Ришикеша" и других…
- Еще я много работаю в театре "Габима" - сейчас 20 спектаклей в месяц.
- Какие образы тебе близки?
- Я играю романтичные и сложные характеры, иногда - странных девочек, которые, например, могут предчувствовать будущее, иногда легкомысленных, которые способны разбить семью.
- А какая ты на самом деле в жизни? Что ты за героиня?
- Я очень самостоятельная. С трех лет родителям трудно было мною управлять. С тринадцати я путешествовала по миру сама.
- В фильме "Под небом Вероны" ты играешь любовь. А в твоей жизни это случалось?
- У меня есть друг. Мы вместе уже три года.
- Значит, любовь?
- Конечно, я не могу делать то, в чем сомневаюсь. Когда я снимаюсь в роли, которая мне не по душе, это видно. И, несмотря на то, что я часто встречаюсь с разными людьми, друзей у меня - раз, два и обчелся.
- Расскажи немного о своем друге.
- Его зовут Бени Эльдар, ему 25 лет. Мы вместе с ним работаем в "Габиме". Родители его - американцы, а он родился в Израиле.
- На каком языке, кроме, разумеется, языка любви, вы общаетесь?
- Конечно, на иврите, хотя знаем и английский.
- А какие мужчины тебе нравятся?
- Важнее всего для меня, чтобы человек был порядочный. А во внешности для меня главное - глаза. Бени - блондин с огромными темными глазами…
- А тебе говорили о твоих глазах - они удивительно выразительные, просто пронзительные порой…
- Да, в фильме "Святая Клара" было много крупных планов, и мне потом про это говорили года три… Это даже стало шуткой.
- Давай вернемся к телефильму "Под небом Вероны". В роли Андрея, твоего возлюбленного, снялся очень красивый парень, выпускник школы-студии МХАТ, молодой московский актер Саша Арсентьев. Он мне рассказывал, что к нему тоже подошли на улице, когда он возвращался после спектакля, и предложили прийти на кинопробы. К тому времени был уже утвержден другой актер, но, увидев Сашу, режиссер принял решение снимать именно его. Это его дебют в кино. Как тебе с ним работалось?
- Я помню первый день съемок. И хотя с Сашей мы были едва знакомы, он сумел мне помочь разобраться с текстом. Он оказался очень хорошим человеком, сниматься с ним мне было легко и приятно.
- Мне кажется, что история выглядит достоверней, когда на экране видишь прежде не знакомых актеров. Известно, что Феллини снимал иногда людей с улицы, и если они были артистичны по природе своей, то очень органично выглядели на экране.
- А я никогда не думала, что буду сниматься в русском фильме. Когда начала читать сценарий, первые страницы мне давались с трудом. И дня три я плохо разговаривала по-русски. Но потом за время работы я "разговорилась". Этот процесс возвращения к языку мне был очень интересен...
- Ты пережила со своей героиней и счастье, и страдания…
- Да, бывает роль большая, но характер героини не меняется. В этом фильме Лея поначалу немного странная девочка, ей всё кажется понятным в этом мире. Постепенно она взрослеет, но, главное, меняется внутренне. Мне это было очень интересно играть. К Лее пришла любовь, и она сияла, но потом произошел надлом, ее вернули в семью, и она бесконечно грустит. Лея - очень хороший человек. Она - верующая, но сама решает, что хорошо и что плохо. Она не любит мужа, но никогда не изменила бы ему.
- Ты - натура самостоятельная. Как тебе работалось с Валерием Усковым? Ведь у каждого режиссера свой почерк, свои методы работы с актерами.
- Это очень чуткий к актерской братии режиссер. Прошла неделя, и он понял, что у меня лучше всего получается первый дубль. Когда много репетиций, мне скучно, особенно если приходишь на площадку уже настроенная на съемки. И Усков старался это учесть, чему я всё время поражалась: в Израиле мне не встречались режиссеры, которым было бы важно, удобно ли мне работать. Здесь я подстраиваюсь под многих, а Валерий Усков - очень тонко чувствующий человек, и старался мне помочь.
- Усков очень высоко тебя оценил. У вас есть какие-то общие планы на будущее?
- Мы оба надеемся, что еще поработаем вместе.
- В фильме снимались актеры театра "Гешер" Исраэль (Саша) Демидов, очень обаятельная Наташа Войтулевич-Манор играла твою маму...
- Да, встреча с актерами "Гешера" для меня многое значила, потому что я с одиннадцати лет смотрела все их спектакли, каждый - по пять-шесть раз, и всегда думала: "После театральной школы пойду к ним". Но потом так сложилось, что я стала сниматься, много ездила по миру, съемки были в Индии, Америке, Литве, Италии, и совсем мало времени находилась в Израиле. В общем, пока что у меня не получился роман с "Гешером"…
- Ты почувствовала в игре этих актеров другую школу?
- Я поняла, что они просто очень хорошие актеры, и была рада с ними работать на площадке.
- На озвучивание фильма ты, наверное, ездила в Москву? Как тебе твой родной город после длительной разлуки?
- Я поехала всего на один день вместо требуемых трех, не могла большее время освободить от спектаклей. Так что Москву и снег я видела только из окна машины.
- Я тебе очень советовала бы когда-нибудь устроить себе каникулы и посмотреть Москву театральную. Мне кажется, там сейчас много интересного… А я была очень рада познакомиться с тобой поближе. Спасибо за интервью, я верю в твой успех.

Вернуться на главную страницу


Убийство профессора
Исраэля Фридландера
и раввина Бернарда Кантора

Д-р Михаэль БЕЙЗЕР, Иерусалим

"Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя подмышками. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись".
(И. Бабель, "Берестечко". Конармия.)

Введение

В июле 1920 года два эмиссара Джойнта (Объединенного Комитета по распределению американских фондов помощи евреям, пострадавшим от войны, в 1931 г. переименованного в Американский еврейский объединенный распределительный комитет), профессор Исраэль Фридландер и доктор Бернард Кантор, были убиты на территории Украины во время поездки, в ходе которой они распределяли помощь еврейскому населению, пострадавшему от войны и погромов.
Евреи Украины действительно тяжелейшим образом пострадали в результате военных действий, непрерывно шедших на ее территории в течение шести лет, с начала Первой мировой войны, которая затем, после революционных событий 1917 года и германской оккупации 1918 года, перешла в гражданскую войну, в которой участвовали войска Директории, Добровольческая (Белая) армия генерала Деникина, большевистская Красная армия и многочисленные местные банды. Количество еврейских жертв погромов и насилия на Украине исчислялось, по разным оценкам, от 50 до 200 тысяч. До 200,000 детей остались сиротами, и до полумиллиона евреев были разорены.

И.Фридландер (в первом ряду в центре) и Б.Кантор (справа) с группой украинских евреев. Июнь 1920 года

Джойнт, который образовался в 1914 г. для оказания помощи евреям, пострадавшим от военных действий, развернул свою деятельность в Польше под руководством д-ра Бориса Богена, прибывшего туда в феврале 1919 г. Позднее на помощь Богену в Польшу прибыло "Зарубежное подразделение", которое со временем выросло до 126 человек. Среди них были опытные экономисты, социальные работники, специалисты по санитарии и по организации помощи детям. Члены подразделения носили американскую военную форму, как и сотрудники Американского Красного Креста. С января 1920 г. в Европе находилась специальная комиссия Джойнта, которая добивалась у советского правительства разрешения на въезд на Украину для оценки положения тамошних евреев и подачи им неотложной помощи. Комиссия состояла из нью-йоркского профессора Исраэля Фридландера, чикагского судьи Гарри Фишера и нью-йоркского профсоюзного лидера Макса Пайна. Тем временем Фишер и Пайн решили больше не ждать и в марте отправились в Западную Волынь и Подолию, оккупированные польской армией еще с лета 1919 года, а Фридландер остался в Западной Европе. То, что Фишер и Пайн увидели в пораженных районах, показалось им неописуемо ужасным.
20 апреля 1920 года в Варшаве было подписано соглашение между главой Польского государства Йозефом Пилсудским и председателем Директории Симоном Петлюрой, по которому Польша признавала Директорию высшей властью на Украине, за что Директория уступила полякам Восточную Галицию и Западную Волынь. Тогда же поляки в союзе с войсками Директории начали наступление на Украине. Они захватили значительную часть правобережной Украины и в начале мая взяли Киев, но в июне того же года были вынуждены отступить под натиском Красной армии.
Наиболее массовые и жестокие погромы проводились петлюровцами и деникинцами в 1919 г., однако большевики и поляки тоже громили евреев, хоть и гораздо реже и с меньшей кровожадностью. В сентябре 1920 г. реввоенсовет 1-й Конной армии под командованием Буденного был даже вынужден расформировать за погромы одну из своих дивизий.
Оккупация польской армией значительной части Украины открыла для зарубежного подразделения Джойнта возможность распространить свою помощь на большее число украинских евреев. Двое членов подразделения - врач Чарльз Спивак и капитан Элкан Вурзангер - прибыли в Киев вслед за поляками. Они обнаружили там ужасные условия, в которых находилось еврейское население: 20,000 беженцев без денег, 10,000 сирот, о которых некому заботиться. Спивак и Вурзангер оставили местным еврейским общинным лидерам три миллиона рублей для оказания помощи нуждающимся и обеспечили доставку из Варшавы в Киев четырех вагонов с самым необходимым.

Тем временем профессор Фридландер решил также проникнуть на все еще оккупированную поляками часть Украины, которая уменьшалась по мере наступления большевиков. Вместе с двумя другими работниками Джойнта он въехал в Волынь и Подолию. Фридландер стремился не только распределять помощь, но и предотвращать случаи насилия отступающей польской армии над еврейским населением. Иногда ему это удавалось. Он хотел также встретиться с командующим польской армией Пилсудским, чтобы тот приказал своим солдатам воздерживаться от эксцессов по отношению к местным евреям. В Каменце-Подольском он застал раввина Бернарда Кантора, который в качестве социального работника распределял фонды Джойнта среди местных еврейских комитетов помощи. 5 июля 1920 года Фридландер присоединился к Кантору, который возвращался во Львов через Проскуров (ныне Хмельницкий) и Тернополь. С ними поехал и тернопольский еврейский общественный деятель Гроссман. В 6 часов утра они отправились в дорогу, но на подъезде к местечку Ярмолинцы их автомобиль был атакован красноармейцами кавалерийской части, которая прорвала линию фронта, достигла Ярмолинцев и захватила их на несколько часов. Все трое пассажиров, принятые за польских офицеров, были убиты, а шофер спасся. На следующий день в Ярмолинцы опять вошли польские войска, и только 9 июля местечко было окончательно занято Красной армией. Фридландер (1876-1920), рожденный в Ковеле (Волынь) и получивший образование в университетах Берлина и Страсбурга, был знатоком библейской и средневековой еврейско-арабской литературы, а также еврейским историком и общественным деятелем. Профессор библеистики Еврейской Теологической семинарии, он был женат на Лилиан Рут Бентвич и имел шестерых детей: троих сыновей - Герцля, Бенциона и Даниэля-Бальфура, а также трех дочерей - Кармелу, Юдит-Сюзанну и Нахому-Джой. Фридландер входил в американскую еврейскую элиту, был связан с двумя десятками еврейских организаций США, в том числе являлся членом Джойнта. Он был также пламенным сионистом (своим детям он дал сионистские имена) и романтиком, желавшим быть не только кабинетным ученым, но и народным героем. Он искал опасности. Его личное участие в распределении помощи Джойнта на Украине не было обязательным, но ему не решились отказать в поездке туда. По словам врача Меира Леффа, работавшего с Фридландером на Украине, "трагический конец профессора Исраэля Фридландера потряс, но, в то же время, не удивил его многочисленных друзей, особенно тех, кто находились с ним вместе в его опасной миссии… Он был готов умереть за свой народ".
Профессор Исраэль Фридландер
Лилиан Рут Фридландер (Бентвич)  
Более молодой, 28-летний Бернард Кантор не имел ни такого послужного списка и не являлся частью еврейской элиты. Он происходил из ортодоксальной многодетной семьи. Основы религиозного образования получил от отца и мужа сестры. Затем Кантор учился в университетах Цинциннати и Чикаго, а также в Хибру Юнион Колледже (Цинциннати). До своего отъезда в Европу он работал раввином в нью-йоркской синагоге и имел также опыт социальной работы. Во время пребывания во Львове (Лемберге) он обручился с "красивой и умной молодой барышней г-жой [Ирмой] Абрамович из уважаемой в городе [Львове] богатой семьи".
Даже на фоне десятков тысяч еврейских жертв на Украине эти две смерти особенно потрясли американских евреев. Во-первых, это было первое убийство сотрудников Джойнта - американских граждан - в ходе исполнения ими служебных обязанностей. Подобный случай произошел впоследствии только однажды, 16 августа 1967 года, когда в Праге был убит исполнительный вице-председатель Джойнта Чарльз Джордан (1908-1967). Во-вторых, вследствие научной известности и высокого положения, которое занимал профессор Фридландер в кругах еврейской общественности США, а также наличия у него влиятельных родственников и друзей (Фридландер был зятем известного британского сиониста Герберта Бентвича. Норман Бентвич, брат вдовы Фридландера,
Раввин Бернард Кантор
служил генеральным прокурором Палестины в первые годы британского мандата. Туда в 1922 г. переехала и сама Лилиан с детьми. Ее старшая дочь, Кармела, была замужем за Президентом Верховного суда Израиля Шимоном Агранатом. Близкий друг Фридландера, реформистский раввин и общественный деятель Иегуда Магнес, тоже переехал из Нью-Йорка в Эрец Исраэль, где стал первым президентом Еврейского университета в Иерусалиме), его судьба привлекала и по сей день привлекает внимание историков и журналистов.

Вместе с тем, с самого начала обстоятельства убийства искажались прессой, как из-за неточностей поступавшей издалека информации, так и из политических соображений. Важную роль в этой "информационной войне" сыграла редакционная статья нью-йоркской социалистической газеты "Форвертс" от 13 июля 1920 г. В статье категорически отвергалось сообщение о том, что посланцев Джойнта убили красноармейцы. Вместо этого, безо всяких на то оснований, утверждалось, что убийцами будто бы были поляки или переодетые в красноармейскую форму петлюровцы или бандиты, с которыми шофер был в сговоре. Делался даже намек на возможное участие в убийстве польских властей. Газета писала:
"Ерунда, никто не поверит в то, что большевистские солдаты напали на автомобиль д-ра Фридландера, в то время, как ни один большевистский солдат не находился в округе и не мог там быть в момент убийства. Там могли быть только польские солдаты. И если бы кто-то поверил рассказу о том, что нападавшие действительно были одеты в большевистскую форму, тогда ему пришлось бы заключить, что это были солдаты петлюровских банд или какого-нибудь другого украинского атамана, которые очень часто носят такую же форму, что и большевистские солдаты. Однако нет нужды все это предполагать, когда первое подозрение падает на самого шофера. Весь его рассказ о большевиках и о том, как он сбежал, вызывает сильное подозрение (в том), что он убил сам или вместе с другими поляками с целью грабежа или по другим причинам. Вопрос только в том, сам ли шофер додумался до версии о большевиках или другие его научили; ведь наилучшее средство снять с себя всякое подозрение - это выдумать историю о большевиках. Поэтому "Нью-Йорк Таймс", сообщая об убийстве, не смогла найти лучшего заголовка, чем "Красные бандиты убили д-ра Фридландера". Главное тут, что внимание обращено на слово "красный", и уже не требуется искать истинных убийц.
Мы сомневаемся, что при нынешних условиях, существующих в Польше и в районах Украины, оккупированных Польшей, будет возможно выяснить правду об убийстве. А если водитель был поляком, что наиболее вероятно, тогда тем более не найдут правду. В анналах останется, что большевики напали на автомобиль и совершили убийство. Такой ответ наиболее удобен по политическим причинам с любой точки зрения.
Некоторые полагают, что чиновники польского правительства имеют отношение к убийству. Возможно, что в кругу некоторых польских чиновников опасались, что профессор Фридландер вывезет с собой из Польши нежелательный отчет об отношении к евреям в Польше. Но мы не хотим всерьез рассматривать эти опасения, потому что не располагаем никакими доказательствами, чтобы его обосновать".
Как видно из приведенного отрывка, цель выдвинутой версии была чисто политическая - не дать обвинить большевиков, которых редакторы и читатели газеты предпочитали войскам Директории и полякам. Большевики считались единственной силой, защищавшей евреев от погромов. Поскольку официальная американская позиция была антибольшевистской, публикация всякой негативной информации о большевиках воспринималась в еврейских социалистических кругах как антисоветская пропаганда и отвергалась.
Данный случай не был единственным в американской истории. Так же точно, в штыки, во время Второй мировой войны была встречена еврейской общественностью публикация исторической монографии профессора Итамара Эльбогена "Столетие еврейской жизни", в которой он указывал на ответственность Красной армии, наряду с другими армиями, за еврейские погромы на Украине в 1919 году. Второе издание книги даже было подвергнуто из-за этого "корректировке".
Свидетельства шофера были поставлены под сомнение не только "Форвертсом", но и сотрудниками "Зарубежного подразделения" Джойнта. Их подозрения основывались, во-первых, на том, что шофер остался в живых - в то время, как остальные погибли, и, во-вторых, на том, что он не потребовал от встреченных им на дороге польских солдат поспешить на выручку американцев, которые могли быть еще в живых, а, наоборот, уговорил их уклониться от боя и вернуться в близлежащее местечко Дунаевцы. Подозрительным казалось и то, что, возвращаясь домой во Львов через Каменец-Подольский, он не сообщил о случившемся находившимся там представителям Джойнта. Вдобавок показания шофера расходились с показаниями польского офицера, автомобиль которого его подобрал. На самом деле, анализируя документы, можно заключить, что шофер был просто очень напуган и делал всё, чтобы не возвратиться на место происшествия. Он, разумеется, понимал, что вел себя не по-геройски, бросив своих спутников в минуту смертельной опасности, и поэтому предпочел не заходить в контору Джойнта в Каменце.
Надо сказать, что искажения газетных публикаций касались не только того, кто убил посланников Джойнта (хотя это было, конечно, главным моментом), но и других обстоятельств убийства, как-то: его даты, места, мотивов, количества жертв, а также других деталей.
Джойнт не имел возможности сразу же организовать расследование в местечке, где еще велись военные действия. Однако все же очень скоро, 21 июля, из Каменца-Подольского туда была отправлена комиссия Джойнта, состоявшая из двух местных евреев - Иехиеля Лисоводера и Матиаса Сигала. Они опросили свидетелей и составили десять протоколов. Результаты работы комиссии были оформлены отчетом, который полностью подтвердил "большевистскую" версию убийства и отрицал какое бы то ни было участие в нем шофера. Заключение комиссии (далее - Ярмолинецкий отчет) было составлено 26 сентября и отправлено в Нью-Йорк. Тем временем, 9 сентября в Нью-Йорке в Карнеги-холле прошел мемориальный митинг в память об убитых, на котором один из лидеров американского еврейства Сайрус Адлер выразился весьма осторожно: "Они были убиты людьми, одетыми в форму большевистской армии". По иронии судьбы, в договор на съем Карнеги-холла был включен пункт, по которому администрация Джойнта обязалась, что зал не будет использован для большевистской пропаганды.
Дальнейшая судьба Ярмолинецкого отчета не совсем ясна. Очевидно, что, по крайней мере, некоторые еврейские деятели США ознакомились с ним. Это следует из переписки секретаря Еврейского издательского общества Джорджа Добсеваге (Добсовича) и Сайруса Адлера. Добсович подготовил и направил на утверждение Адлеру черновую версию мемориальной брошюры, посвященной памяти Фридландера и Кантора. Убийцами в ней назывались анонимные "бандиты". Адлер, прочтя черновик, возразил: "Нет никакого сомнения в том, что эти двое были убиты солдатами большевистской армии. Кстати говоря, большевистские власти выразили сожаление по поводу смерти этих двух человек, утверждая, что они были ошибочно приняты за польских шпионов".
Вероятно, доступ к Ярмолинецкому отчету, как и к другим документам архива Джойнта, в прошлом был в какой-то степени ограничен, но не закрыт. Во всяком случае, в "Истории Джойнта", написанной Германом Бернстайном в 1928 г., приводится правильная версия убийства, основанная на знании этого документа. Оскар Хэндлин в своей книге о Джойнте вторит Адлеру и Бернстайну: "Они были убиты солдатами Красной армии".
Руководство Джойнта, таким образом, расследовало происшествие и выяснило истину. Оно также добилось официального извинения большевиков и заставило их искать убийц, которые, впрочем, найдены не были, да и вряд ли их всерьез искали в "легендарной" Первой Конной. Значительные усилия были приложены Джойнтом по сбору средств в пользу семей убитых, поиску и отправке вдове Фридландера его личных вещей, как захваченных красноармейцами в Ярмолинцах, так и оставленных им в Европе. Много было также сделано для сохранения памяти об убитых. Вместе с тем, можно предположить, что Джойнт не стремился широко обнародовать "большевистскую" версию убийства, чтобы не заработать репутацию раздувателя антисоветских настроений в США в тот момент, когда он включился в масштабную помощь советским евреям. Дело в том, что уже 17 июня 1920 года представители Джойнта Фишер и Пайн подписали с советским правительством соглашение об образовании подконтрольного большевикам Еврейского общественного комитета помощи погромленным (Евобщестком), известного также по своей аббревиатуре на идиш - Идгезком, через который помощь американского еврейства стала поступать в Советскую Россию. Широкая публикация Ярмолинецкого отчета могла повредить сбору средств среди сочувствующих большевикам американских евреев и отношениям Джойнта с советским правительством. Спасение жизней людей было в тот момент важнее всего, тем более, что, как выяснилось, Фридландер и Кантор были убиты по ошибке.
Ярмолинецкий отчет и сопровождающие его документы никогда не были опубликованы, а в общественном сознании утвердилась версия "Форвертса" о переодетых в чужую форму убийцах, не то петлюровцах, не то "белых", не то просто бандитах. В мемориальной статье о Фридландере в "Американском еврейском ежегоднике за 1921-1922 г.г." в качестве убийц упоминаются анонимные "бандиты". В 4-м томе нью-йоркской "Всемирной Еврейской энциклопедии" (1941 г.) говорится о "украинских бандитах". "Еврейский лексикон", выходивший в Берлине (1928 г.), утверждает, что Фридландера и Кантора убила "толпа погромщиков". Иерусалимская "Энциклопедия Иудаика" в статье о Фридландере предлагает версию о "группе бандитов", а в статье о Джойнте утверждает, что его эмиссаров убила "банда русских белых" (!!!). Версию о бандитах списали с "Иудаики" и современные еврейские энциклопедии на русском языке - "Краткая Еврейская энциклопедия" и "Российская еврейская энциклопедия". Израильский профессор Иегуда Бауэр в своей книге о Джойнте "Сторож брату моему" пишет, что Фридландер и Кантор были убиты украинцами. Вышедшая в 1985 году книга американского биографа Фридландера Бейлы Шаргель склоняется к версии "Форвертса" "с переодеванием" и игнорирует Ярмолинецкий отчет. Автор даже полагает, что "подробности смерти Фридландера, видимо, никогда не будут выяснены". Таким образом, версия "Форвертса" вошла в энциклопедические статьи, исследования и научные биографии, не говоря уже о публицистике.
Самым удивительным является тот факт, что результаты расследования в Ярмолинцах, видимо, так и не стали известны детям убитого, по крайней мере, не всем детям. Об этом свидетельствует письмо сына Фридландера Герцля (он проживал в Чикаго), отправленное в 1981 г. члену Попечительского совета Джойнта Джону Колману. Герцль точно не знал, а только догадывался, кто именно убил его отца. Он писал:
"Никогда так и не было определенно сказано, кто был ответствен за убийство. Я слышал, что это могли сделать по приказу генерала Петлюры, признанного антисемита, который планировал погром и не желал посторонних свидетелей; это могли сделать и бандиты, предполагавшие, что отец и раввин Кантор имеют при себе золото для оказания помощи; или это были русские или польские солдаты - регулярные или дезертиры, ошибочно принявшие их форму (отец носил форму майора американской армии) за форму врагов.
Моя собственная версия - и это только догадка - происходит от недавнего чтения прикладной истории. Кажется, что 4-го и 5-го июля того, 1920-го года Красная армия предприняла неожиданное массированное наступление на поляков. Оно проходило по широкому фронту, который включал, прямо или косвенно, как раз тот район, где ехал (их) автомобиль. Они, таким образом, могли быть приняты за шпионов, с которыми поступили по принципу: "прежде стреляй, а потом задавай вопросы". Ясно, что русские не стали бы рисковать тем, что их наступление было бы слишком рано замечено. У этой гипотезы есть только одно слабое место: мы всегда будем себя спрашивать, почему спасся шофер".
Автор настоящей публикации обнаружил Ярмолинецкий отчет в архиве Джойнта в Нью-Йорке. Там же оказались и протоколы допросов свидетелей на идиш, украинском, русском и польском языках, протокол допроса шофера, а также отчеты американских сотрудников Джойнта и сопроводительные документы. Там же были и многочисленные газетные вырезки и служебная переписка, позволявшие в деталях реконструировать историю создания мифа о "бандитах" и последующие события. Архивный фонд Фридландера и Кантора так велик, что, быть может, никто прежде и не удосужился дочитать его до конца. Русская версия Ярмолинецкого отчета была обнаружена в Киевском областном архиве с помощью Ольги Стешенко.
Сравнительный анализ документов и публикаций позволяет прийти к следующим заключениям относительно обстоятельств убийства.

1. Место убийства

Большинство документов и публикаций сходятся в том, что Фридландер и Кантор были убиты на шоссейной дороге из Каменец-Подольского в Проскуров, при подъезде к местечку Ярмолинцы. В первых сообщениях газет встречаются географические неточности, но более серьезные источники расходятся лишь в том, случилось ли это в 3-х км от Ярмолинцев, при проезде через ближайшую деревню, или на въезде в сами Ярмолинцы.

2. Дата и время убийства

Убийство произошло между 9-ю и 11-ю часами утра в понедельник 5 июля 1920 года или, по еврейскому календарю, 19 Тамуза 5680 года. Однако из-за неточностей в сообщениях, поступавших в первые дни из Варшавы, пресса сообщала другие даты: лондонская "Джуиш кроникл" и нью-йоркский "Форвертс" называли 7 июля, "Нью-Йорк таймс" - 8 июля. При этом газеты ссылались на заявление председателя Джойнта Феликса Варбурга, первоначально получившего неточную информацию, а также на показания шофера. Шофер же в своем отчете указал верную дату, но позднее, три недели спустя, на перекрестном допросе вначале оговорился, что убийство произошло в воскресенье, а потом поправился. Казначей Джойнта считал датой убийства 9 июля.
Автора первоначально сбили с толку надписи на надгробьях Фридландеру и Кантору на Ярмолинецком кладбище (см. ниже), на которых была указана дата 10 июля 1920 года (24 Тамуза 5680 г., Шаббат). В мае 1923 г. Московский офис Джойнта отослал эскизы этих надгробий в штаб-квартиру в Нью-Йорке для Герберта Бентвича, тестя покойного Фридландера. Киевский представитель Джойнта, который заказывал изготовление обелисков и участвовал в их открытии именно 5-го, а не 10-го июля 1923 г., как указано на памятниках, не исправил ошибку. Непонятно также, почему ошибку не заметила еврейская община Ярмолинцев, для которой дата смерти мучеников по еврейскому календарю была, конечно, значимой (это йорцайт) и не должна была стереться из памяти за три года, прошедших со дня убийства до установки памятников.

3. Свидетели убийства

Ярмолинецкий отчет устанавливает, что, кроме самого шофера, были и другие свидетели убийства. Один из крестьян, стоя у своего дома, видел, как красноармейцы остановили автомобиль с американцами, как его пассажиры бросились бежать, и как красноармейцы их убили. Другой крестьянин, во дворе которого был убит Фридландер, в момент убийства находился в доме, но несколько минут спустя он вышел и увидел три трупа. Врач местного госпиталя Рыхло засвидетельствовал, что убийство видели и другие крестьяне, сообщившие ему свою, несколько отличную версию. На допросе шофер утверждал, что свидетели убийства были. Так, он заявил следователям, что призовет местных крестьян в свидетели того, как произошло убийство.
Вопрос о свидетелях был важен и с прагматической точки зрения - для получения страховки за убитых. Герберт Бентвич специально наводил справки по этому поводу.

4. Кто были убийцы?

Тот факт, что убийство произошло до окончательного занятия красными местечка, позволил "Форвертсу" утверждать, что они не могли быть убийцами и что рассказ шофера является выдумкой. Днем раньше, 12 июля, "Форвертс" сообщил читателям интригующую подробность о том, что автомобиль был захвачен тремя бандитами в масках (!). "Джуиш кроникл" 16 июля сообщила своим читателям о трех мужчинах в большевистской форме. "Нью-Йорк таймс" 11 июля написала "бандиты", а 16 июля уточнила - "большевистские бандиты". Для газеты эти два понятия были, очевидно, синонимами, поэтому на другой странице того же номера она добавила: "Характерно, что грабители были одеты в большевистскую форму, и это является дополнительным подтверждением того, что между большевизмом и грабежом трудно провести грань".
12 октября 1920 г. находившийся в Петрограде еврейский историк Семен Дубнов с горечью узнал от сиониста Якова Клебанова, что Фридландера убили и ограбили именно красные. Об этом говорится в "Книге жизни" - мемуарах Дубнова. Фридландер переводил и содействовал публикации "Истории евреев Польши и России" Дубнова на немецком и английском языках на Западе; они были знакомы только по переписке.

5. Мотивы убийства

Главной причиной убийства была ошибка в идентификации. Все указывает на то, что солдаты не знали, как выглядят американский флаг (его держал один из пассажиров), американская офицерская форма, и не поняли, кого они остановили. Своему командиру красноармейцы сообщили, что убили польских офицеров и помещика. Именно поэтому красноармейцы не стали преследовать шофера; ведь шофер не был военным и, с их точки зрения, не принадлежал к эксплуататорскому классу. Быть может, Кантор и Фридландер совершили фатальную ошибку, бросившись бежать; в противном случае у них был шанс остаться в живых.
Мотивами убийства могли быть, в принципе, также грабеж и антисемитизм. Первое, безусловно, играло роль. Красноармейцы раздели догола убитых и забрали все их вещи. Однако, объяснение нападения на посланников Джойнта только мотивами грабежа, как это делает "Нью-Йорк таймс", было явной натяжкой. Оно было основано на непроверенной информации о том, что Фридландер и Кантор везли с собой большую сумму денег - 400,000 долларов. В действительности, как указал в своем отчете Меир Лефф, Фридландер и Кантор в момент убийства не имели при себе американских денег, а только несколько тысяч польских марок и российских рублей. Меир Лефф, находившийся в Каменец-Подольском, откуда те отправились в свое последнее путешествие, должен был знать, сколько денег они взяли с собой. Его показание подтверждает и Ярмолинецкий отчет, где сказано, что красноармейцы раздавали детям захваченные польские марки (сами они не могли их использовать), а также раздали часть захваченных вещей окрестным крестьянам.
Что касается антисемитских мотивов убийства, то они исключаются. Красноармейцы, очевидно, не поняли, что их жертвы - евреи, поскольку те своим внешним видом резко отличались от знакомых им украинских евреев.

6. Забытая третья жертва

Когда члены Комиссии по расследованию убийства Ихиель Лисоводер и Матиус Сигал обратились к представителям Ярмолинской общины с просьбой о содействии, первой же реакцией собравшихся было удивление, что разговор идет об убийстве только двух человек, в то время, как "они нашли и похоронили троих". В ходе следствия Комиссия установила, что третьим убитым был человек лет 60-ти, около тела которого нашли искусственную верхнюю челюсть и правый грыжевой бандаж. Фамилию третьего убитого позволяет установить отчет д-р Леффа: им был некто Гроссман из Тернополя. Другой документ указывает на то, что Гроссману было 73 года, что он был богат и пользовался авторитетом в своей общине. В свидетельстве польского солдата, присутствовавшего на похоронах убитых, говорится о трех трупах. Американская пресса не сообщила о третьем убитом. Не сказано о нем ни в мемориальной книге о Фридландере и Канторе, ни в книгах о Джойнте Бауэра и Хэндлина, ни в книге Шаргель, ни в соответствующих энциклопедических статьях. Смерть одного местного еврея, не американца, никого не заинтересовала.

7. Сожженный автомобиль - интригующая деталь

Фридландер и Кантор отправились в свою последнюю поездку в автомобиле "Фиат". Автомобиль передвигался медленно, не более 25 верст в час, поскольку его шины лопнули, а новых было негде взять. Всадник легко мог догнать его. Вот почему путешественники остановили машину по требованию красноармейцев, даже не попытавшись от них скрыться, несмотря на то, что окрик "Стой!" послышался сзади, и дорога впереди не была блокирована. Шофер на допросе показал, что большевики подожгли автомобиль. По его словам, он видел дым горящего автомобиля, когда отбежал от места происшествия на полверсты. Версию о горевшем автомобиле он выдумал, чтобы обосновать свое нежелание возвращаться к месту происшествия даже для того, чтобы забрать автомобиль. Не доверяя показаниям шофера по существу, сотрудники Джойнта и еврейская пресса поверили в его выдумку о горящем автомобиле, хотя у солдат не было времени его поджечь, пока шофер бежал. Подробность о сожженном автомобиле будоражила воображение. Вместе со слухами о переодетых грабителях в масках и большой сумме денег, захваченных ими, вся история напоминала фильм о диком Западе. Сожженный автомобиль упомянули и "Форвертс", и "Джуиш кроникл". В отчете Леффа упоминается свидетельство польского солдата, который видел "перевернутый автомобиль".
В действительности же, автомобиль не был сожжен и даже не был существенно поврежден красноармейцами. Они только заставили крестьян закатить его в один из дворов, рассчитывая забрать машину, когда Красная армия вступит в Ярмолинцы. Однако прежде, чем это произошло, автомобиль забрали, по свидетельству крестьян, польские солдаты. Потом выяснилось, что это были солдаты Директории, у которых поляки впоследствии отобрали автомобиль и вернули его в Варшавский офис Джойнта. Штаб-квартира Джойнта в Нью-Йорке отвергла идею переслать машину в Нью-Йорк как память о погибших. Варшавский офис был проинструктирован использовать автомобиль на месте, если он в приличном состоянии, или продать его.

Эпилог. Судьба тел убитых и их могил

Первым намерением Джойнта и желанием родственников убитых было перевезти их тела в США. Уже 13 июля "Форвертс" сообщил, что "делаются приготовления к перевозке сюда тел двух мучеников". Однако, во-первых, тела уже были захоронены на местном кладбище. Во-вторых, оказалось, что перевозка тел - дело трудноосуществимое, поскольку Подолию заняли большевики, с которыми еще предстояло договариваться. К тому же в округе оставались многочисленные банды. В ответ на просьбу вдовы Лилиан Фридландер об эксгумации останков ее мужа и отправке их на захоронение в Палестину, секретарь Джойнта Альберт Лукас сообщал в декабре 1920 г., что советские власти в принципе ничего против этого не имеют, однако пока что осуществить это технически трудно и даже опасно. Тем временем выяснилось, что сын Гроссмана перезахоронил тело своего отца на другом кладбище.

В 1922 году в американскую печать просочились слухи о том, что представители Джойнта снова ведут переговоры с советским правительством об эксгумации останков Фридландера и Кантора и переносу их в США. Эти переговоры были прекращены по требованию вдовы Фридландера, которая незадолго до этого, после долгих колебаний, переехала в Эрец Исраэль. Она написала Сайрусу Адлеру: "Ни в коем случае я не желаю переноса останков в Америку. Может наступить момент, когда я захочу перенести их сюда, но, вероятнее всего, они останутся там, где они сейчас". Лилиан еще не была уверена, что останется в Эрец Исраэль и хотела установить пока что временный памятник на могиле своего мужа.
Джойнт сделал так, как хотела вдова. В 1923 г. на могилах убитых были установлены скромные временные обелиски. Они были торжественно открыты 5 июля, в годовщину убийства по григорианскому календарю, в присутствии представителя властей, местных еврейских общественных деятелей и киевского представителя Джойнта. Выступивший на церемонии представитель еврейских предпринимателей из Дунаевцев выразил уверенность в том, что "палачи" получат свое. Он, однако, поостерегся прямо назвать убийц. Джойнт оплатил проект и установку памятников, которые обошлись в 55 долларов. Даты смерти на памятниках были указаны ошибочно.
Надпись на сохранившемся надгробии
И.Фридландера в Ярмолинцах

Прошли годы, и могилы эмиссаров Джойнта были забыты. Украинская провинция стала недоступной для посещения иностранцев. Джойнт (точнее, его советское отделение - корпорация "Агро-Джойнт") был вынужден закрыть свое представительство в Москве в 1938 году, а его ведущие сотрудники - советские граждане - были репрессированы. Еврейское население Ярмолинцев сокращалось из-за миграции в крупные города СССР, а в годы немецкой оккупации почти все, кто остался, были уничтожены. Кладбище оказалось запущенным, большинство могил разрушились, покрылись землей, памятники были разбиты или украдены местными жителями. Обелиски Фридландера и Кантора рухнули или же были кем-то повалены, покрылись мхом и мусором. Фотографий на них не сохранилось.
В послевоенном Советском Союзе деятельность Джойнта была запрещена, а сам Джойнт считался американской разведывательной организацией, чуть ли не отделением ЦРУ. Поэтому понятно, что Джойнт не имел возможности посещать могилы и заботиться об их сохранности.
В 1970-х г.г. Герцль Фридландер наводил справки в Советском Союзе о местонахождении могилы своего отца и получил ответ, что она находится в военной зоне, закрытой для посещения иностранцев. "Хотел бы я посетить могилу и, может быть, перенести останки в Израиль. Но это, конечно, только мечты"… - писал он.
В 2000 году, работая с фондом Фридландера и Кантора в архиве Джойнта, я обнаружил эскизы памятников, сделанные в 1923 г. Выяснив, что в Ярмолинцах все еще сохранились остатки еврейского кладбища, я обратился в киевское отделение Джойнта с просьбой проверить, не сохранились ли памятники убитым. В результате Игорь Ратушный, директор поддерживаемой Джойнтом Хмельницкой благотворительной организации "Хесед Бешт", поехал в Ярмолинцы со своими сотрудниками и по переданному ему эскизу памятников нашел их остатки на кладбище. В июле 2001 г., в 61-ю годовщину убийства, по просьбе родственников и с помощью Джойнта, останки Фридландера были перевезены в Иерусалим и торжественно захоронены на фамильном участке семьи Бентвичей вблизи Еврейского университета на Хар ха-Цофим. В Ярмолинцах памятники были восстановлены. Прах Кантора остался там по просьбе его родных. В августе 2003 года Джойнт организовал поездку родных Фридландера и Кантора в Ярмолинцы.

Вернуться на главную страницу


"По сотням дорог
мою юность мотало..."

Елена АКСЕЛЬРОД, Иерусалим

Для меня поэт Зелик Аксельрод - просто дядя Зелик, брат моего отца, о котором четырех лет отроду я, подпрыгивая, сочинила первое свое четверостишие:

Дядя торопливый,
дядя скороход -
это дядя Зелик,
Зелик Аксельрод.

Зелик Аксельрод

Зелик, приезжая в Москву из Минска, всегда спешил. У него было множество друзей и, как оказалось, немало врагов, которых, возможно, по доброте сердечной и открытости характера он принимал за друзей. Мои детские воспоминания сохранили ту атмосферу праздника, которая воцарялась в нашей каморке на Баррикадной, когда там среди других не переводившихся гостей внезапно возникал вечно рвущийся куда-то Зелик.
Для меня Зелик Аксельрод - это тревожное перешептывание моих родителей (на идиш, чтобы я не поняла), их загадочные хлопоты и мои постоянные вопросы, почему он не приезжает - мне с ним так весело.
Для меня Зелик Аксельрод - это проникновение в его стихи и работа над их переводами для посмертного издания.
И неожиданное напоминание о нем, когда в Иерусалиме на мемориальном камне я прочла его имя в перечне еврейских деятелей культуры, уничтоженных сталинскими опричниками.
Несколько кратких биографических сведений.
Зелик Аксельрод родился в Молодечно в 1904 году. Вместе с братьями помогал отцу, позже киоскеру, развозить по местечку тележку с пивом. Первая эмоциональная встряска - изгнание евреев из прифронтовой полосы во время Первой мировой войны: дескать, евреи по сходству языков могут сотрудничать с немцами. Долгие скитания по России запечатлены в ранней поэме З. Аксельрода "Осень. 1915 (Беженцы)".
После войны семья поселилась в Минске. Зелик учился в Москве в пединституте им. Бубнова и в литературном институте им. Брюсова. Потом возвратился к родителям, работал в детдоме в Минске.
В 1922 году вышла тоненькая книжка восемнадцатилетнего поэта "Трепет" (на идиш). Первые публикации относятся к 1920 году. Ни на кого не похожий лирический голос сразу же привлек к себе внимание читателей - в то время у литературы на идиш была большая и увлеченная аудитория. К сожалению, немало было и критиков, которые всю недолгую жизнь поэта не спускали с него бдительных глаз.
Зелик Аксельрод был заметен еще и потому, что работал ответсекретарем, а потом редактором журнала "Штерн", и вместе с Изи Хариком возглавлял секцию еврейских писателей при Союзе писателей Белоруссии. Возглавлял, "зарабатывая" свой арест.
Впрочем, Зелик постоянно его ждал. Подсознательно - с того момента, как литературные церберы наперебой принялись обличать его: то "буржуазный национализм" почуют, то "нездоровый интерес к прошлому", "порочный уход от бурной действительности". Сознательно - после ареста в 1937 году его ближайшего друга, замечательного поэта Изи Харика и многих живших в Минске еврейских писателей. Фактически уничтожение еврейской культуры, так победно завершенное в 1948 году, началось в Белоруссии и на Украине. Приведу несколько строк Зелика, где за самоиронией прячется растерянность перед всё возрастающими, отнюдь не литературными требованиями времени:

- Ты отстаешь, -
опять твердят друзья,-
Прибавить шагу ты не хочешь, видно!
Уже белеет голова твоя…
Ах, Зелик, Зелик,
и тебе не стыдно?
(Перевод мой. - Е. А.)

В 1939 году Зелик едет в Белосток, где опекает группу бежавших из оккупированной Польши еврейских писателей.
Главные "преступления" еще впереди.
Аксельрод был одним из немногих литераторов, подписавших протест против ликвидации еврейских школ в Советском Союзе, против решения закрыть газету на идиш в Вильнюсе, чем, видимо, и определил свою участь, хотя нашлось бы достаточно и причин помельче.
Его арестовали в 1941 году. Когда немцы подходили к Минску, заключенных разделили на две колонны. Уголовников отпустили на все четыре стороны, а тех, кто не знал, за что сидит, повели в лес за 40 километров и там расстреляли. Зелик погиб одним из первых. Об обстоятельствах его гибели моим родителям рассказали чудом спасшиеся тогда писатели Эли Каган и Григорий Березкин.
В стихотворении 1924 г. Зелик Аксельрод предсказал свою судьбу:

Ночь, пустотой пудовой налитая,
Молчала.
Город замерший молчал,
Не выстрелы недавние считая,
А имена убитых наповал.
( "Расстрелянный". Перевод мой. - Е.А.)

Когда стало известно об аресте Зелика, не раздумывая, бросился хлопотать о нем Перец Маркиш, к нему присоединился критик Арон Гурштейн, удалось добиться вмешательства Ильи Эренбурга. Разумеется, все эти усилия ни к чему не привели.
Мой отец на бесконечные запросы о судьбе брата получил два ответа: в одном говорилось, что никаких данных о смерти Зелика Аксельрода не имеется, в другом, что "дело прекращено за отсутствием состава преступления".
При жизни Зелик Аксельрод успел издать четыре сборника стихов на мамэ-лошн. В 1937 году в Москве в Гослитиздате опубликована книга его стихов в переводе на русский. Среди переводчиков - такие превосходные поэты, как Семен Липкин и Михаил Светлов. Посмертно в издательстве "Советский писатель" вышли книги "Утренний свет" (1963 г.) в переводе на русский и "Стихотворения" (1980 г.) - в оригинале. Сборник избранных стихов Зелика Аксельрода издан также в Нью-Йорке в 1961 году.
Несколько отрывков из этюда моей покойной мамы, прозаика и литературоведа Ривки Рубиной "Красные капли на белом снегу" (перевод с идиш мой - Е. А.).

1928 год. Еврейские писатели, художники, их семьи на отдыхе в Логойске. Стоят (справа налево): Изи Харик, Арон Кастелянский с сыном Соломоном, Меер Аксельрод, Шая Гольдштейн, Мендель Гольдштейн, Мендель Горшман. Сидят (справа налево): Шмуэль Персов, Зелик Аксельрод, Дора Кастелянская с дочерью Рахиль.

…Он появился в еврейской советской поэзии - юный, просветленный и на удивление зрелый ("…прыг - как вслед за ливнем колос"). Позже, уже, будучи поэтом с именем, он вспоминает, как увидел на перекрестках минских улиц газету "Векер", где было напечатано его первое стихотворение: "И стоял я, осиянный, будто собственное имя в первый раз узнал…".
Может показаться, что таким он и оставался до своих тридцати семи лет - классического возраста для насильственно прерванных жизней поэтов - всегда молодой, всегда высвеченный белым сиянием.
Даже если бы Аксельрод был действительно только таким - озаренным добротой, любовно расположенным "ко всем и ко всему" - этого было бы уже достаточно, чтобы он занял свое определенное место в нашей поэзии, - разве мало остаться поэтом "белого сияния"?
Но появляются строки с иным настроением:

Решили, что я
тихой грустью охвачен,
Я старше себя самого, говорят…

В своих юношеских видениях Аксельрод - "скульптор жемчужной ночи" - в печально-задумчивом и фантастически бедном местечке, что "в длинных простынях бормочет медленные бледные молитвы", в местечке, где "боги и молельни оплывают, как стеариновые свечи".
И почти в то же время жизнерадостно вспыхивает стихотворение "К моей кружке". Мне трудно вспомнить литературный вечер, начиная с 1926 года, где бы поэт его ни читал и где бы оно ни было принято с величайшей горячностью. Вызывает недоумение, чем в те годы могло так взять за живое стихотворение о простой медной кружке, из которой шестьдесят лет пил дед поэта, - в годы, когда молодежь шарахалась от всего "дедовского". Но, оказывается, в соперничестве струящейся воды и бегущих детских ног, воспетых в стихотворении, было то вечное, что не могло не тронуть юношей и девушек, которые сами только что вышли из местечка…
В начищенной до глянца будничной кружке, как в зеркале, мерцает и отражается связь поколений.
И вот поэма "Осень 1915", с подзаголовком "Беженцы". Это произведение юноши неполных двадцати лет определило весь дальнейший путь Аксельрода в поэзии. Здесь уже не только "белое сияние", здесь на белом сиянии "красные капли"… Раз и навсегда, уже на всю жизнь, в мальчишеском сердце осел драматизм кровавых дней войны. Раз и навсегда, уже на всю жизнь, мальчика заворожила русская зима, сверкающая снегом. Зима осталась в стихах Аксельрода как любимое время года.

Нет, не мы здесь идем -
Посмотри, свеж и чист,
Здесь идет только снег,
И в глаза наши дышит.
И висит в нем бумаги
Нетронутый лист
И на нем белый снег
Имена наши пишет.

"Бумаги нетронутый лист" - это жизнь, это судьба, это и надежда, и жестокий произвол. Свежий, созданный воображением художника, снег греет, как ласковый весенний ветер. Однако и в нем сокрыта метафора зла. Холодный лед может обжигать, как огонь…
Аксельрод воспринимает природу в игре света и цвета… И если он говорит о снеге: "Во мне остался ясной белизною" или "Даже я прозрачным стал спросонок", - поверьте, это действительно так. Снег здесь белый не потому, что снегу положено быть белым, но и потому, что внутренняя чистота поэта бросила свой отсвет и на снег…
С провидческим заклинанием "Юность моя, юность,
становись сильней! Кто боится пропасти, тот погибнет в ней…" стремится поэт наружу из замкнутого пространства. Мы встречаем его на узких минских улочках, на заснеженных белорусских дорогах, в красноармейском лагере, в поле, у Черного моря, а если все-таки в помещении - так это клуб, музей, театр…
Аксельрод пленяет читателя, прежде всего, своей непосредственностью, подлинностью лирического состояния. С Аксельродом хорошо вместе улыбаться, мечтать, восторгаться природой, отражаться в любимых лицах, носиться влюбленными по дорогам, улицам и улочкам. Поэт неотделим от поэтического образа, единого для всех его стихов.

По сотням дорог
мою юность мотало,
Никто не стелил
перед нею пути.
Тянулся по рытвинам
след ее алый,
Хлеб-соль ей никто
не спешил поднести…

Это юность, которая устремилась из местечек, из темных деревянных хибарок к свету и знаниям, она вбирала "И Пикассо, и Сезанна, и прекрасные стихи"…, рвалась в ГосЕТ, в театр Мейерхольда, штурмовала входы в залы, где "гремел Маяковский" и "сетовал Есенин".
Непосредственность поэта - это не хаотическое заглатывание впечатлений, не только гипертрофированная чуткость, безграничная эмоциональность, как это порой бывает даже у очень сильных лириков. Аксельрод, нелишне отметить, был чрезвычайно проницательным и умным человеком. Он обладал редкой способностью как другого, так и себя видеть со стороны… В своем творчестве каждый поворот мысли, каждое движение чувства он "взвешивал" на весах совести. Он вслушивался в собственное сердце, испытывал свой голос, не закралась ли в него фальшивая нота:

Может быть,
кричу я - не пою?
Все еще мой голос ненадежен?.
.

Тишина - один из существенных лейтмотивов творчества поэта:

Утренние хороши слова,
Но светлей вечернее молчанье

Вот лежит у меня на столе последняя фотография Зелика Аксельрода… Глаза беспокойные, напряженные, две отчетливые продольные складки прочерчены от углов глаз по обе стороны носа, а рот, мягкий и добрый, таит улыбку, как будто поэт в этот момент читал про себя собственные строки:

Давайте немножко смеяться!
Улыбки забыты,
С губ наших смыты,
Стерты ночами бессонными
Буднями неугомонными. -
Не будем смеха бояться!

Какое точное ощущение! "Немножко смеяться", ни на минуту не гася в сознании "красные капли на белом снегу", беречь белое сияние, чтобы оно больше никогда не запятналось…
Не одному молодому поэту Аксельрод, будучи еще сам молодым, помог определить свой путь в поэзии. Целые дни просиживал, согнувшись над рукописями, писал и правил. Он больше работал над чужими стихами, чем публиковал собственные…
Свои стихи он охотно читал на вечерах, перед публикой, редко - в домашней обстановке, а слушал он по-странному отчужденно, с опущенными глазами. Но в своей замкнутости, внешне отстраненный, он вбирал в себя каждое слово, каждый звук. И потом, будто вернувшись откуда-то издалека, делал какое-нибудь очень точное замечание. Словно невзначай, без малейшей аффектации…
Такая же манера отличала и его выступления со сцены. Говорил он тихим, даже чуть глуховатым голосом. Никакими микрофонами тогда поэты не пользовались. И, тем не менее, я не помню случая, чтобы из зала кто-нибудь выкрикнул: "Громче!". Тишина Аксельрода несла в себе такую наполненность мыслью и чувством, которая сразу передавалась аудитории… Благородное открытое лицо обращено прямо к публике; слегка приподняв голову, с улыбкой на губах, поэт произносил свои экспромты, высказывал меткие замечания о произведениях и писателях. Были в его речах и неожиданная веселость, и внезапная горечь, и невозможно было не задуматься над ними…
Несколько слов о скромности и славе. Представьте себе - по минским улицам бродит еще совсем молодой курчавый паренек и почти все прохожие узнают его. А паренек даже не замечает, что на него оглядываются... Так было и тогда, когда реже стали "кудри на голове". Та же известность и та же скромность. Если бы Аксельрод прожил сто лет, к нему бы все равно никогда не пристало слово "знаменитость"… Волей-неволей напрашивается вопрос: не мешает ли скромность вере в себя как поэта?
В одном из лучших своих стихотворений, написанных незадолго до конца жизни ("Мне говорят…"), поэт опять готов начать все сначала. Что же, он, в самом деле, чувствовал свое "отставание", как полушутливо признавался в этом стихотворении? Нет. В этой скромности, в этом постоянном поиске была сокрыта глубочайшая вера в собственное призвание, а также мужественная готовность защищать это призвание. К двадцати двум годам Аксельрод, отстаивая свое поэтическое достоинство, с горечью пишет:

Себе сказать еще
я много должен,
Чужие все уже сказали мне.

Молодой поэт не отгораживается от трагизма времени, он ни от кого не прячет свое лицо с проступившим на нем предчувствием "близящихся скитаний"…
В остроте мысли, благородстве чувств, верности "свету совести" кроется сила и красота поэзии Зелика Аксельрода.

Вернуться на главную страницу


Леонид ШКОЛЬНИК:
"Мне помогает мой Израиль..."

Леонид СОРОКА, "Новости недели"

Не могу похвастать тем, что давно знаю Леонида Школьника. До приезда в Израиль мы жили далеко друг от друга, на разных оконечностях советской империи: я - в Киеве, он - в Биробиджане. Однако уже лет пятнадцать, с тех пор, как оба мы оказались в Израиле, я дружу с ним, и дружбой этой горжусь. Не прервалась она и с его отъездом на работу в США, куда мне приходилось несколько раз летать. Мы всегда встречались, и всегда от этих встреч оставались добрые и самые тёплые воспоминания. В Нью-Йорк Школьника пригласили на должность главного редактора газеты "Форвертс". И он со своими коллегами сделал газету одной из самых популярных на русскоязычной еврейской улице Америки. Потом, так уж вышло, занялся большим еврейским Интернет-проектом, и тот сразу же завоевал авторитет у читателей в разных странах.
Зная все эти подробности, в канун 60-летия Школьника я пытаюсь произнести небольшую речь и представить юбиляра. И чувствую, что у меня имеются проблемы. Сказать, что он известный журналист? Но среди тех, кто пишет на русском языке в Израиле и в США, есть и более известные. Сказать, что он был на доисторической родине общественным деятелем, редактором "Биробиджанер штерн" и даже избирался депутатом Верховного Совета СССР? Но кто-то возразит: а не говорит ли это, что он умеет приспосабливаться?
Забегая вперёд, скажу - не говорит. Есть немало доказательств как раз обратных, когда из-за своего неумения или нежелания приспосабливаться Школьник бывал больно бит, однако не склонял головы и старался не менять убеждений.
Однако и этого мало, чтобы объяснить, почему Леонид Школьник в нашем цеху хороших и разных журналистов стоит особняком. Кто-то назвал его ходячей энциклопедией еврейской жизни. Но энциклопедия - слово скучное, а наш дорогой именинник - человек язвительный и веселый.
Кто же он, наконец? - спрошу я, уже входя в роль тамады.
Хотя по возрасту (сравниваю с собой) он еще пацан, но его смело можно назвать отцом еврейской культуры в галуте. Не найти другого такого журналиста и редактора, который был бы лично знаком практически со всеми, кто живет или жил в одно с ним время и внёс хоть какой-то мало-мальски значимый вклад в еврейскую культуру. Это и идишские поэты, и певцы, и художники, и просто подвижники, для которых жизнь нашего народа была и остается частью их собственной жизни. Попробую только навскидку перечислить тех (разумеется, далеко-далеко не всех), с кем дружил и дружит, о ком писал и продолжает писать Леонид Школьник. Это и внучка Шолом-Алейхема Бэл Кауфман, и знаменитая Клэр Берри из не менее знаменитого дуэта сестер Берри, Иосиф Керлер и его сын Дов-Бер Керлер, Моисей Беленький и Эльша Безверхняя, Мотл Грубиян, Люба Вассерман, Маня Котлярова, Дора Хайкина, Бузи Миллер, Григорий Полянкер,Рут Левин, Алла Зускина, Эстер Маркиш, Тала Михоэлс, Левия Гофштейн, Нехама Лифшицайте, Ицик Бронфман, Борис Сандлер, Саша Белоусов, Велвл Чернин, Зиси Вейцман…Список можно продолжать, но дело не в количестве. О каждом из своих героев или собеседников Леонид Школьник знает то, чего не знают другие. Потому что это ЕГО герои.
Карьера его в Израиле, как и многих его коллег, начиналась не просто. Все былые заслуги наша маленькая страна быстро забывает и требует новых доказательств состоятельности и человеческой, и творческой. Леонид Школьник их ей представил.
Чтобы более не утомлять читателя, я решил попросить самого юбиляра, чтобы сам рассказал, как дошел до жизни такой. Благо современные средства связи позволяют сделать это в режиме он-лайн.

- Верится ли тебе, что дошел до этой черты - 60-летия?
- Если бы я был оптимистом, ответил бы, что дошел лишь до середины пути. Но чудес не бывает, и до традиционных еврейских 120 я не то что не дойду - даже не доползу...
- А свои 50 помнишь?
- Слава Богу, я пока еще не маразматик, чтобы не помнить. "Полтинник" я разменял в Иерусалиме.
- Много народу было?
- Нет, только родные и друзья. Например, Саша Куприянов прилетел из Москвы - в ту пору шеф-редактор "Известий", а сейчас - главный редактор столичной "Родной газеты". Когда-то в 70-х мы с ним выпустили один номер подпольного антисоветского журнала "Фейерверк", за что Сашку чуть не выперли из пединститута.
- А чем ты занимался в Иерусалиме?
- Начинал с мытья окон в магазинчиках на улице Бен-Иегуда (это иерусалимский Арбат). А потом Лазарь Дранкер, журналист и старый приятель, позвонил и сказал: "Хватит филонить. Завтра едем с тобой в Тель-Авив, в "Новости недели" - я договорился, нас будут ждать". Так я стал работать в "Новостях недели". На третий же день работы - это был конец октября 1992 года - теракт в Кирьят-Шмоне: снаряд "катюши" угодил в жилой дом, погиб "русский" мальчик, 14-летний Вадик Шухман из Днепропетровска. Произошло это в пять часов утра, а через два часа мы с Эфраимом Ганором, тогдашним главным редактором, были на месте трагедии. Спустя полчаса туда приехал и Арик Шарон, бывший министр строительства. "Не плакай, мама, - по-русски сказал он безутешной Хане Шухман, и продолжил на иврите, - мы сильный народ, нас нельзя победить...".
- Как, кстати, ты относишься к Шарону сейчас, после "размежевания"?
- С горечью должен признать, что Арик 1992 года, о котором я только что говорил, и Арик образца 2005 года - люди из разных миров. Прославленный и любимый народом боевой генерал как-то неожиданно для многих (и для меня) эволюционировал в сторону человека, подверженного самым разным влияниям - обстоятельствам премьерства, зависимости от своих сыновей (особенно Омри) и так далее.
- Вернемся к "Новостям недели". Как тебе там работалось?
- Шикарно! Никакого давления, никакой, естественно, цензуры (кроме самоцензуры). Каждый делал любимое дело, и делал его хорошо. Одно слово - профессионалы, работать с каждым из которых за все мои восемь лет в "НН" было удовольствием: Пинхас Клейман, те же Эфраим Ганор и Лазарь Дранкер, Леня Белоцерковский, Сеня Яновский, Вовка Добин (светлая ему память). Инна Стессель, Шломо Громан, Велвл Чернин, Нахум Пурер, Лина Гончарская, Саша Хайкин, Люба Фельдшер. До сих пор помню по именам всех наших дизайнеров, переводчиков, литературных редакторов, машинисток, корректоров. Непрофессионалов, равнодушных людей среди них не было.
- Там ты и начал "Еврейский камертон"?
- Там я начал "Местечко" - одну страничку, посвященную нашей истории, традициям, культуре и языку идиш. Затем страничек стало две, а вскоре родился 24-страничный "Еврейский камертон".
- Ты был его редактором?
- И его, и "Новостей недели". Вернее, дело было поставлено так: Леня Белоцерковский был главным редактором концерна "Новости недели", в который в то время входили газеты "Время", "НН", "Наша страна", "Секрет", "Луч", а мы с Володей Добиным были редакторами "Новостей недели" и параллельно редактировали по одному приложению: я - "ЕК", он - "Семь дней". Это было, пожалуй, лучшее время моей жизни за последние полвека.
- Что, пришла пора переоценки прожитого?
- Переоценка - дело зряшное. Жизнь прожита так, как прожита, ее не начнешь сначала. Было в ней немало хорошего, было и немало такого, чего сегодня впору стыдиться. Честно признаюсь, во многом разочаровался. В юности был патологическим оптимистом, полупустой стакан называл наполовину полным. А вот сейчас - не отважился бы. Уж слишком много в этом мире накопилось негативного, и эти запасы не менее страшны, чем запасы ядерные.
- Ты в журналистике больше тридцати лет, из них почти половину - в Израиле и Штатах...
- Да, это так. Второй древнейшей я не изменял с середины семидесятых. Начинал со слесаря-моториста в автоконторе и кузнеца на заводе "Дальсельмаш", писал и печатал стихи и заметки в местных и краевых газетах, после чего (это было в 1971 году) меня однажды пригласили в редакцию и предложили попробовать себя в качестве штатного корреспондента "Биробиджанской звезды" - областной газеты на русском языке. Писал про состояние сельских клубов и Домов культуры. А потом оказался в "Биробиджанер штерн" - в газете, выходившей на идиш.
- Ты что, язык знал?
- Первым моим учителем идиш была мама, светлая ей память. "По многочисленным просьбам трудящихся" язык перестали преподавать в Еврейской автономии в 1948 году, и тогда же прикрыли местный ГОСЕТ имени Кагановича - словом, было всё, как везде в СССР.
- А газету не прикрыли?
- Нет, редакторов, журналистов изрядно "почистили", но она была нужна власти, как подтверждение "братской дружбы народов". В 1974 году я стал работать в ней, еще в ту пору не понимая, насколько это важно и интересно. Потому что "Биробиджанер штерн" была старейшей еврейской газетой Советского Союза - первый ее номер вышел в 1930 году!
- Была ли она действительно еврейской?
- Она была, конечно, советской газетой на еврейском языке. И в ней я прошел все возможные журналистские "университеты" - корреспондент, старший корреспондент, завотделом культуры, ответственный секретарь, заместитель главного редактора и, наконец, главный редактор.
- Чем ты ее прославил?
- А ничем! Разоблачали сионизм и "происки израильской военщины", печатали те же многополосные речи Брежнева, всякие отчеты с партконференций и пленумов ЦК. Я, правда, делал им "обрезания", зная, что никто ничего не заметит.
- И Брежневу тоже?

1984 - Биробиджан, редактор "Биробиджанер штерн"

- И ему тоже. Семен Кердман, мой зам (сейчас он живет в Маалоте), который переводил все это на идиш, врывался ко мне в кабинет, плотно прикрывал за собой дверь и спрашивал:
- Скажи мне, я похож на идиота?
Я честно отвечал:
- Не очень похожи, Семен Филиппович.
- Почему же я должен переводить эту херню, которую никто и по-русски не читает?
- И чем заканчивались подобные разговоры?
- Мы пытались что-то изменить в газете, стали больше писать о великих евреях, о нашей культуре, традициях. Стали получать больше писем из разных городов страны (газета была включена во всесоюзный каталог советской периодики). Наша "самостоятельность" пришлась не по душе тогдашнему "главному еврею СССР" Арону Вергелису, главному редактору журнала "Советиш геймланд". И он стал отправлять первому секретарю обкома КПСС Льву Борисовичу Шапиро "сигналы". Так и писал: "Сигнализирую, что Леонид Школьник во вверенной вам газете вместо пропаганды решений очередного партсъезда публикует ... "секреты еврейской кухни".
- И что Шапиро?
- Он ко мне хорошо относился. Вызвал и сказал: "Печатай, что хочешь, но сделай, пожалуйста, так, чтобы Вергелис мне больше не писал".
- А потом?
- Потом была "перестройка", много чего случилось и в жизни той страны, и в моей, и однажды я оказался в Кремле в качестве депутата Верховного Совета СССР от Еврейской автономной области. А от Литвы депутатом стал Григорий Канович, с которым нас незадолго до того "свел" тот же Вергелис: переведенный на идиш Бером Гальперном один из романов Кановича Вергелис назвал "антисоветским" и отказался печатать в своем журнале. И тогда Канович прислал рукопись мне, и мы в газете почти год из номера в номер печатали этот роман. А когда он вышел отдельной книгой, Григорий Семенович прислал его мне в Биробиджан с автографом: "Моему первому в СССР издателю на идиш".
- Что вы с Кановичем там, в Кремле, делали?
- Уходили из зала курить во время длинных докладов, участвовали в заседаниях Межрегиональной депутатской группы, спорили, возмущались, петиции сочиняли и подписывали. Например, сочинили письмо об опасности антисемитизма в СССР. Его подписали около 120 депутатов - например, Католикос всех армян Вазген Первый, академик Татьяна Заславская, Борис Ельцин, Тельман Гдлян, Галя Старовойтова, Анатолий Собчак, Александр Гельман, Евгений Евтушенко и много других. Горбачев, когда мы передали ему это обращение, спросил: "Что это?". Услышав ответ, покраснел и сухо сказал: "Хорошо, оставьте, посмотрим". Так же недовольно он краснел, когда слова просил Андрей Дмитриевич Сахаров.
- А ты был знаком с ним?
- Я был членом Межрегиональной депутатской группы, а он - одним из ее сопредседателей. Иногда сидели рядом во время заседаний МДГ. Однажды по конфиденциальной просьбе представителя израильского МИДа выяснял у Сахарова и Елены Георгиевны Боннэр, смогут ли они посетить Израиль, если получат официальное приглашение. Однажды обедал с ними вместе в ресторане гостиницы "Россия". Кстати, здесь, в Америке, мы с Еленой Георгиевной продолжаем сотрудничество.

- Поскольку мы плавно подошли к Америке, давай и о ней поговорим. Как получилось, что после пяти лет работы в "Форвертсе", куда тебя пригласили из Израиля, ты оказался не у дел? Я понимаю, что это не совсем "юбилейный" вопрос, и ты, если не желаешь, можешь на него не отвечать, но всё же...
- Естественно, не очень приятный, но, как говорится, такова жизнь. Газета - это не только дух, не только традиции и история, но и товар. Тем более, такой бренд, как "Форвертс" с его более чем 100-летней историей и прекрасной репутацией. На этот товар нашлись покупатели. Вот и всё. Подробности сделки, а также всё, что ей предшествовало и что за ней последовало - пока без комментариев.
2004 - Нью-Йорк, редактор "Форвертса"

- Чем же ты занимаешься сейчас?
- Когда-то на этот вопрос моя любимая Фаина Раневская ответила: "Симулирую здоровье". Я, к счастью, его не симулирую, а восстанавливаю после перенесенной в январе этого года операции на открытом сердце. Когда-то, будучи мотористом в автохозяйстве, я менял сгоревшие клапана в автомобильных движках, а здесь мне самому поменяли сердечный клапан. Я почему-то был уверен в том, что операция пройдет нормально. Наверное, потому, что делали ее мне в манхэттенском госпитале, который называется "Бейт-Исраэль". Мой Израиль мне всегда помогает. Это во-первых.
- А во-вторых?
- С марта выпускаем еженедельную он-лайновую газету "Мы здесь", и сегодня ее читают в самых разных, даже экзотических, странах, в разных городах России, Америки, Израиля. Есть читатели, которые (я говорю об Израиле) в четверг вечером (по нашему времени, а по-израильскому - раннее утро) ждут выхода в Интернет очередного свежего выпуска, и минут через 15-20 сообщают мне о первых впечатлениях. Среди здешних журналистов, постоянных авторов и друзей "МЗ" - Игорь Аксельрод, Эдуард Амчиславский, Анатолий Гержгорин, Рем Френкель, профессор Марк Шлянкевич и его коллеги по медицинскому приложению, Елена Боннэр, Леонид Стонов, еврейская активистка Полина Менделевич (редакцией "Международной еврейской газеты" она была признана Человеком года за выдающийся вклад в дело еврейской благотворительности), Матвей Шпизель, академик архитектуры Евгений Оленин, Виталий Раевский, Михаил Марголин, Майя Басс, Юрий Борин.
- А израильтяне и прочие "французы"?
- Их тоже достаточно много: Григорий Канович, Дина Рубина, Анатолий Алексин, парижанин Аркадий Ваксберг, Петр Люкимсон, Евгения Кравчик, Дов Конторер, Женя Соколов, Полина Лимперт, Аврум Тарантул, Григорий Рейхман, Яков Гохберг, Изабелла Слуцкая
- Я читаю твою газету. Она, как мне кажется, занимает особое положение в американской русскоязычной прессе: никто остро не критикует здешних общинных лидеров, российскую власть, стремящуюся создать здесь "пятую колонну" из иммигрантов - а вы это делаете постоянно.
- Конечно, можно издавать газету неслышную и парадную, каждого еврейского деятеля называть в ней талантливым и мудрым, а российскую власть - самой демократической в мире. Но это на самом деле не так, и многих сегодня враньем не купишь, хотя, если честно, сама община русскоязычная живет, увы, по законам, ей диктуемым.
- Почему такое происходит, как тебе кажется?
- Потому что плыть по течению всегда легче. Для того, чтобы не пойти, грубо говоря, на панель, чтобы не проституировать собственными убеждениями, нужно сохранить в себе хотя бы минимальное мужество. В условиях иммиграции это не так просто, поскольку здесь на человека сваливается огромное количество ежедневных реальных проблем, и он не желает добровольно увеличивать их количество. Отсюда - нежелание противостоять какому бы то ни было давлению извне, отсюда - стремление жить тихо, не высовываясь, "хавая" всё, что тебе подают здешние "повара". Я говорю это и о себе тоже, потому что и сам иногда думал: ладно, мир не перевернется, если скажу или напишу не то, что думаю. Увы, и писал, и говорил.
- Тебя это мучает?
- Конечно. По образному выражению Шолом-Алейхема, мое поколение движется "фунэм ярид", то есть с ярмарки, и я с болью думаю о том, какое наследство мы оставляем детям и внукам. Говорю не о качестве жизни, не о материальной ее стороне, хотя и это важно. Я бы очень не хотел, чтобы наши дети росли моральными уродами, равнодушными к прошлому своего народа, к сегодняшним проблемам Израиля. Знаю многих, которым противна, к примеру, здешняя "русская" элита, но они предпочитают не выступать против нее, а иногда даже действуют ей в угоду, потому что по самым разным соображениям считают это более удобным, выгодным или безопасным для себя. Убежден, что многие наши здешние проблемы - порождение именно такого образа жизни.
- Не устал воевать?
- Устал. Но я по натуре трудоголик, за последние пятнадцать лет жизни и работы в Израиле и в Штатах в отпуске был лишь однажды - на три дня съездили с женой в Эйлат.
- Что дальше?
- Дальше? Вторая половина пути. Начинаю ее с нового медиа-проекта, который, надеюсь, придется по душе многим.

Дорогой господин Школьник,

Примите самые искренние поздравления по случаю Вашего 60-летия. Дата Вашего юбилея - 29 сентября - очень важна, потому что, во-первых, быть рожденным в конце года, перед началом года грядущего - доброе предзнаменование; во-вторых, это подтверждает ваши способности и восприимчивость ко всему новому и доброму; и, в-третьих, совпадение Вашего дня рождения с днем трагедии Бабьего Яра - еще одно свидетельство того, что вопреки нацистскому геноциду и антисемитизму наш народ продолжает жить и любить, растить детей и бороться за свое будущее.
С днем рождения Вас, до 120 - здоровья, счастья и любви.

Искренне Ваши,

Мишаэль и Ракель ШТИВЕЛЬМАН,
Рио-де-Жанейро, Бразилия

 

В тихом городе Б.

Это было давно. В небольшом провинциальном городе Б. по тихим улочкам бродили двое: Юноша и Прекрасная дама по имени Поэзия.
Однажды они встретились, и Юноша безоглядно влюбился в Незнакомку. Теперь они бродили по тихим улочкам вдвоем, держась за руки. Город ими любовался.
Но сказки когда-то кончаются. Однажды Юноша спрыгнул со своего крыльца и увидел незнакомый мир, в котором появилась другая дама по имени Публицистика. Она и в самом деле оказалась публичной женщиной со многими соблазнами. Юноша перед ними не устоял и отправился с новой дамой в этот незнакомый мир. Там и остался. Юноша стал зрелым мужем, дама его не отпускала, отдав свой меч, чтобы воевал он с вечным врагом.
А в тихом городе Б. по тенистым улочкам по-прежнему бродит прекрасная незнакомка, вечно юная и красивая. Её так же зовут Поэзией, и она так же ждет своего пылкого мальчика.
Леня! Поздравляю тебя с рубежом последней зрелости!
Будь здоров и не забывай город Б.

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ,
"Тихоокеанская звезда", Хабаровск

 

Вернуться на главную страницу


Самая еврейская из всех еврейских

Татьяна ЯРОВИНСКАЯ, Кирьят-Ата, Израиль

Скажите, кому не знакома песня "Хава нагила"? Ни одна свадьба, ни одно еврейское торжество не обходятся без этой зажигательной мелодии. Многие считают самую популярную и традиционную из всех еврейских песен народной, ибо, оторвавшись от своего создателя, она зажила самостоятельной жизнью, растеряв в круговерти времен тех, кому обязана появлением на свет. Кстати, такова судьба многих популярных произведений. Спросите сегодня, кто написал знаменитых "Коробейников", и я сомневаюсь, что вы получите вразумительный ответ.

Разве только литераторы в силу своей профессиональной памяти назовут автором слов Николая Некрасова. Ну, а тот факт, что русский шлягер времен НЭПа "У самовара я и моя Маша" сочинила еврейская девушка из Варшавы Фанни Квятковская, в девичестве Гордон, вряд ли вспомнят и они. А недавно знаменитый бард Александр Городницкий рассказывал, как едва не поплатился жизнью за то, что лишь заикнулся по поводу авторства собственной песни "На материк". И таких примеров можно привести множество.
Но вернемся к предмету нашего разговора и обратимся к Краткой еврейской энциклопедии. Там указывается: "Музыкальная обработка хасидской мелодии - популярная "Хава нагила" (текст композитора) принадлежит Аврааму-Цви Идельсону".
А как обстоит все на самом деле?
Да, действительно, мелодию песни услышал и аранжировал иерусалимский профессор Идельсон, который на только что появившиеся восковые цилиндры граммофона записывал песни и мелодии десятков самых разных еврейских групп, прибывавших в Палестину со всех концов света. Однажды перед ним появилась группа хасидов во главе с Менделем Янкеловичем. В их исполнении профессор услышал нигун - удивительную мелодию без слов, в которой была выражена, как они считали, печаль по случаю отъезда из родного местечка в Австро-Венгрии и - одновременно - радость по поводу возвращения на родину предков.

Мелодия так понравилась Идельсону, что он решил разучить ее на одном из занятий со своими 12-летними воспитанниками. Профессор наиграл им мелодию и предложил ее пропеть. Однако сделать это оказалось совсем не просто. Кто-то из подростков заметил, что наличие слов облегчило бы дело. И тогда Идельсон предложил сделать это самим ученикам, сказав, что лучший текст будут разучивать все в его школе. Самым талантливым поэтом оказался маленький рыжий Моше Натансон - настоящий мальчик Мотл, выбравший в качестве текстовой основы строку из "Псалмов Давида": "Зэ hа-йом оса Адонай; нагила в'нисмэха бо" (118:24).
Может быть, его слова были не самыми лучшими, а доставшаяся ему пальма первенства не совсем справедливой, но факт остается фактом. Вероятней всего, это произошло из-за того, что Моше, обладавший исключительно чистым юношеским альтом, с восьми лет пел в местной синагоге, наполняя сердца родителей гордостью за свое чадо, и считался своего рода знаменитостью. Кроме того, этот 12-летний мальчишка был иерусалимцем в третьем поколении, ибо его дедушка и бабушка совершили алию из Литвы еще в прошлом веке. Дома у них, в отличие от многих других семей общины, говорили не на мамэ-лошн, а только на иврите, много читали и были истинными патриотами еврейской родины.
Таким образом, песня приобрела новую жизнь. В 1912 году она была включена в изданный для школьников специальный двухтомник "Сефер ха-ширим", куда вошло множество песен, более сотни которых принадлежало перу самого Авраама-Цви Идельсона.
Неудивительно, что это издание давно стало библиографической редкостью. Но один из томов - как раз тот, в который попала "Хава нагила", удалось разыскать в библиотеке Торонто другу моего отца доктору А. Розенталю. У него появилось желание собрать сведения о профессоре Идельсоне. И вот что удалось выяснить.
Авраам-Цви Идельсон родился в 1882 году в Курляндской губернии. Получил неплохое начальное образование. Потом учился в консерваториях Кенигсберга, Берлина, Лейпцига. В 1905 году поселился в Иерусалиме, где пять лет спустя основал Институт еврейской музыки и детскую музыкальную школу.
Этот удивительно одаренный человек был композитором, кантором, одним из первых этномузыкологов, из-под пера которого вышло немало трудов по истории еврейской музыкальной культуры, в основе которой лежали народные мелодии, ритуальные песнопения, молитвенные напевы.

А как сложилась судьба автора слов Моше Натансона? Розенталь рассказывает и об этом. "Хава нагила" была, быть может, единственной сентиментальной деталью бурной жизни молодого музыканта. В то время кого только не было на земле будущей Палестины! Моше оказался в турецкой армии, но служить не стал, а записался на четырехнедельные курсы скрипачей и так преуспел на них, что его направили в военный оркестр, который должен был приветствовать Энвера-пашу, главнокомандующего турецкими войсками, в ходе инспектирования им своей армии в Дамаске.
Но служба есть служба, а какой солдат из еврейского скрипача? Натансон дважды пытался дезертировать из армии, но неудачно. В первый раз он был арестован и приговорен к 25 ударам плеткой. От экзекуции его спасла репутация "певчей птицы". А во второй раз Моше пожалели австралийские солдаты, освободившие его из заключения.
Решив больше не рисковать судьбой, Натансон в 1922 году покинул родные края и уехал в Канаду, где поступил в университет Макгилла в Монреале на юридический факультет.
М.Натансон

Вполне возможно, что он стал бы неплохим адвокатом, если бы не случайная встреча, перевернувшая его жизнь. Однажды в гостях у друзей юноша познакомился с оперным певцом Донкиным. Когда по просьбе хозяев Моше, аккомпанируя себе на рояле, исполнил несколько песен, артист пришел в восторг и, потрясенный голосом юноши, посоветовал, пока не поздно, оставить юриспруденцию и всерьез заняться пением.
Следуя этому совету, Натансон спустя два года перебрался в Нью-Йорк, где окончил музыкальную школу, изучал канторское пение, стал кантором, и на протяжении 46 лет пел в синагоге и учил вокалу таких же мальчишек, каким был когда-то сам.
Одним из мальчишек, которого учил Натансон, был Шелдон Файнберг. Впервые они встретились в 30-х годах, когда Файнберг приехал на лето в еврейский лагерь под Нью-Йорком, а музыкальным директором лагеря был Натансон. Именно под влиянием своего учителя Файнберг стал сионистом. Он стал петь в переходах нью-йоркской подземки, собирая деньги для "Еврейского национального фонда", чтобы приобрести как можно больше земли в Палестине.
Учитель и ученик продолжили дружбу, вместе посещали различные семинары по изучению Торы, и именно тогда Фейнберг и его одноклассники узнали, что популярную во всем мире и любимую многими "Хаву нагилу" написал их учитель Моше Натансон.
Шелдон Файнберг, как человек, наиболее близкий Натансону, решил написать о нем книгу, и сделал это талантливо и интересно, за что был удостоен личной похвалы главного героя книги. Биографическая книга Файнберга о Натансоне называлась "Песня без слов". Впоследствии, уже после смерти учителя, Шелдон Файнберг расширил эту историю, написав книгу "Хава нагила" - самая знаменитая в мире песня радости", в которую полностью вошли и полная биография Натанзона, и собранный автором материал об этом произведении. Из монографии можно узнать и о том, как "Хава нагила", выйдя из Палестины, распространилась по миру. Исполненная впервые в 1918 году иерусалимским хором, четыре года спустя она была записана на пластинку в Германии как "Традиционный хасидский напев", то есть под тем названием, под каким фигурировала во многих музыкальных сборниках. Основное же ее распространение приходится на 30-е годы, после того, как люди, покинувшие Палестину, завезли ее в Америку и Европу. И, наконец, уже в пятидесятые, знаменитая израильская певица Яффа Яркони официально подарила "Хаву нагилу" всему миру.
Вот, оказывается, какова история этой хорошо знакомой нам песни, которая призывает всех:

Давайте веселиться,
Давайте петь и веселиться.
Проснитесь, братья, с веселым сердцем!

(Статья Т. Яровинской дополнена
материалами и фотографиями из архива "МЗ")

Вернуться на главную страницу


ПРО ВОВУ ОРЛОВА ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО

Леонид СОРОКА, Кармиэль

  8 сентября исполнилось 75 лет замечательному детскому поэту, сатирику и драматургу и моему учителю Владимиру Натановичу Орлову. Возраст не такой уж древний, чтобы не принять в нём участия самому юбиляру. Но горькое «увы» – шестой год Натаныча, как ласково называли его друзья, нет с нами. Но продолжают издаваться книги, идут пьесы, его помнят многочисленные поклонники и друзья. Помнят не только на родине его, в Крыму, где прошла вся его творческая и человеческая жизнь, не только в Москве, г