Реувен БЛАТ, Хайфа

Я и сам не вполне знаю, к какому жанру отнести эти заметки - они начинаются с
дореволюционных семейных воспоминаний, затем подробно рассказывается о влиянии
антисемитизма на жизнь моей семьи в СССР и о нашем пути в Израиль и к еврейству,
а потом, неожиданно для самого себя, я описываю противостояние "евреев" и "израильтян", конфликт правых и левых в Израиле в самом начале 21-го века.
Несмотря на видимую искусственность такой "склейки" мемуаров и политики, мне такое построение кажется вполне логичным и даже оправданным - хотя бы потому, что это действительно важно для понимания нашей жизни.
Безусловно, мой любительский "очерк" истории и нынешнего противостояния левых и правых неполон и сознательно упрощен - я писал его, в первую очередь, для родных и друзей, живущих за границей и очень далеких от израильских реалий, и поэтому кое-что объяснял очень подробно и, наоборот, многое опустил (например, концепции "борьбы элит" или "революции сознания"), но надеюсь, что мне удалось ответить на главные вопросы и передать общую идею.

НЕМНОГО О МОИХ ПРЕДКАХ

Моего прадедушку звали Эле-Янкель Блат. Хотя он давным-давно умер и ни его, ни его сына - моего деда Рувима, в честь которого меня назвали, я в живых не застал и знаю их только по фотографиям, и к нашей сегодняшней истории они как бы прямого отношения не имеют, мне хочется начать свой рассказ именно с них.

Итак, со слов моей мамы, Эле-Янкель Блат родился и вырос в Литве в маленьком еврейском местечке Глубокое Виленской губернии, в бедной религиозной семье. Это был красивый человек среднего роста, черноволосый, с большой окладистой бородой и большими умными зелеными глазами. Главным его занятием было изучение Торы в синагоге, куда он уходил рано утром. В этом же местечке он и женился на миловидной, доброй, светловолосой девушке с голубыми глазами. Звали ее Зайделе и она была настоящая "зайделе" ("шелковая"). В приданое Зайделе получила продуктовую лавку, в которой она проводила целые дни, зарабатывая семье на хлеб. В теплые времена года это было хорошо, но зимой лавка не отапливалась и мерзлую сельдь из бочки прабабушка доставала руками, руки замерзали и опухали и вечерами она плакала, растирая и отогревая их. А ее муж, человек ученый и в общем-то хороший, лавкой не занимался, и, приходя из синагоги, задавал лишь один, но самый главный вопрос: "Зайделе! Из дос вос цу эсн?" (Есть что покушать?). Так они и жили, с трудом сводя концы с концами, и вырастили трех детей: дочь Софью и сыновей - Моше-Лейба и Рувима. Мой дед Рувим Блат уже в 14 лет ушел из родительского дома и переехал в Екатеринослав (ныне Днепропетровск), где поступил к пожилому доброму еврею рабочим на маленькую фабрику по изготовлению из папиросной бумаги книжечек для курения.

Мой прадедушка Эле-Янкель Блат

Хозяин хотел женить его на своей дочери и передать ему дело, но самостоятельный дед сам нашел себе невесту - очаровательную и весьма образованную девушку Клару (Хаю-Крейну) Гибгот из Кобрина, мою бабушку.

К тому времени у него уже воспитывалась племянница Хася (ставшая потом женой известного врача, во время войны главного офтальмолога Юго-Западного фронта, профессора Айзика Кроля). Я не случайно упоминаю здесь Хасю, так как дедушка и бабушка сделали очень много доброго для Хаси и она отплатила им сторицей - спасла деду жизнь. А дело было так - к началу революции дед Рувим уже крепко стоял на ногах, ушел от хозяина, открыл свою маленькую фабрику и купил несколько "доходных" домов. У него работала, в основном, еврейская молодежь, своих работниц он выдавал замуж, а рабочим помогал деньгами, часть из них "ушла в революцию" и несколько парней потом оказались в охране у Ленина. До революции екатеринославская еврейская община была очень бедной, и дед стал одним из руководителей общины и председателем третейского еврейского суда. Дед был образованным талмудистом, умным, честным и справедливым человеком с юридическим складом ума, хорошо знал законы и мог бы многого достичь, если бы получил формальное образование. Правда, характер у него был жесткий и непростой. Однажды община купила муку для своей бесплатной столовой у каких-то кулаков, на деда донесли, арестовали и тут же приговорили к расстрелу. Хася побежала к близкому родственнику - большевику Гавриилу Шенкману, но тот наотрез отказался защищать "буржуев" (а самого Гавриила, с которым наша семья больше не общалась, арестовали в 37-м, страшно били и издевались, он ничего не подписал, просидел 20 лет, с трудом ходил и умер вскоре после освобождения).

Рувим Блат и Хая-Клара - мои дедушка и бабушка, 1926 год

А Хася ночью выехала в Москву, один Б-г знает как она нашла там бывших дедушкиных
рабочих в свите Ленина, и они дали телеграмму и отменили расстрел. И на этом закончилась благотворительная деятельность деда в екатеринославской общине. После этого дед решил уехать из Днепропетровска, где его слишком многие знали. В 1928-м семья переехала в Киев, где он надеялся стать незаметным, работая простым бухгалтером в конторе. Но в начале 30-х его все-таки нашли, арестовали и привезли в Днепропетровск. Тогда Советская власть, покончив с нэпом и снова не умея заработать деньги, в очередной раз "качала деньги" у населения.
Деда посадили в одиночку, кормили, не били и разрешили молиться, но потребовали, чтобы он, как уважаемый и известный в еврейских кругах человек, помог им получить ценности у "бывших" зажиточных. Потом его выпустили и он объехал "бывших" и смог собрать порядочную сумму денег. Но товарищам коммунистам этого показалось мало, вскоре они арестовали и привезли в Днепропетровск и бабушку, которая просидела месяц, им устраивали перекрестные допросы, но они не сбились в показаниях и никого не выдали.
Судя по всему, советская власть крепко напугала деда, и он весьма осторожно держался подальше от нее, в домашнем кругу называя их "гановим, газлоним ун жуликес" (воры, бандиты и жулики). Он вел по-возможности еврейский образ жизни, ел только кашерное мясо и следил за соблюдением кашрута, но в полной тайне от окружающих и соседей. В синагогу в Киеве никогда не ходил, так как там было полно доносчиков, молился дома или ходил в домашний миньян к знакомым. Но своим детям еврейского образования дать не пытался, вероятно, понимая, насколько это бессмысленно и опасно. Уже после войны мама узнала, что в эвакуации под двойным дном его чемодана был спрятан листок из мезузы, ставший нашей семейной реликвией.

В 1914-м у дедушки и бабушки родился сын Моисей, а 1924-м родилась моя мама Зинаида, которую назвали в честь Зайделе. Ее роды были очень тяжелыми, у бабушки было крупозное воспаление легких и кесарево сечение делал на дому друг ее брата доктор Николай Бурденко, будущий знаменитый академик. Благодаря его искусству выжили и роженица и ребенок, а иначе и меня не было бы на этом свете.

НА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Нет нужды напоминать, какие несчастья принесла еврейскому населению Первая мировая и особенно гражданская война. И нашу семью они не обошли стороной. К сожалению, теперь уже не у кого узнать подробности, поэтому приведу лишь два эпизода.
Во время одного из белогвардейских погромов вблизи Днепропетровска с поезда "сняли" Йосифа Шенкмана (мужа бабушкиной тети Сони) и Соломона Саповского (мужа бабушкиной сестры Фани) и прямо на платформе расстреляли только за то, что были евреями. А обе тетушки остались с малыми детьми: у одной их было пятеро, у другой - двое.
Вторую, почти невероятную историю рассказала папина бабушка Сима Каганова, которая во время гражданской войны жила с многочисленными детьми на Украине, в Конотопе, и с огромным трудом этих детей кормила. Как-то ворвались в ней в хату очередные налетчики, отобрали последние запасы еды и намеревались ее убить.
Спас ее ребенок Лелик, малыш совершенно ангельской красоты с голубыми глазами и золотистыми локонами. Когда он поднялся с постели и протянул ручонки к погромщикам, те ошалели и с криком "То ж Исусе!" выскочили из хаты и никого в семье не тронули. Наверное, они когда-то видели подобных ангелочков на иконах - и рука не поднялась ... А сам красавец Лелик долго не прожил, умер от скарлатины.

МОИ РОДИТЕЛИ И АНТИСЕМИТИЗМ

За свою жизнь родители успели очень хорошо познакомиться с антисемитизмом, особенно мама, которая после эвакуации, окончания института и работы по распределению в Прибалтике, наконец вернулась в Киев к родителям и пыталась устроиться на работу. Промышленность тогда интенсивно восстанавливалась, заводы монтировали вывезенное из Германии оборудование и инженеры были нужны повсюду - но ее нигде не брали! Она рассказывала, что сложился типичный сценарий ее трудоустройства: сначала звонишь в отдел кадров (еще не называя фамилию Блат), там отвечают, что, мол, "да, специалисты очень нужны, немедленно приезжайте." Приезжаешь -
"Ой, Вы знаете, мы только что, пять минут назад, взяли человека на эту работу, оставьте нам данные, мы с Вами свяжемся" и т.д. Когда этот сценарий повторился 20, 30, 50 раз - стало ясно, что это не случайность, а их методика. После нескольких месяцев бесплодных поисков и отсутствия денег мама стала думать о самоубийстве, но, к счастью, кто-то помог, и она устроилась инженером-механиком на музыкальную фабрику (будучи специалистом по очень сложным трикотажным машинам).
Папе поначалу больше повезло: по окончании института он работал на военном заводе в Омске и за несколько лет дорос до начальника лаборатории (там ощущалась нехватка инженеров, и евреев было совсем немного), затем переехал в Киев, вначале работал в конструкторской конторе при той же музыкальной фабрике, где и познакомился с мамой, а потом перешел на вновь создаваемый крупный радиозавод, которым руководил папин прежний директор из Омска Матвей Котляревский. Он заслуживает отдельного рассказа. Котляревский был интересной фигурой, странной смесью партийного работника и еврея-антисемита. С одной стороны, он окружил себя талантливыми инженерами-евреями и за короткий срок наладил работу на этом заводе, выпускавшем сложную электронно-измерительную технику. Многие ключевые технические должности главных специалистов и начальников лабораторий занимали еврейские ребята, и
работали они не за страх, а за совесть, часто ночуя на заводе. Папа рассказывал, что такое положение вполне устраивало главного инженера (должность типично номенклатурная, нееврейская) и других начальников - имея под собой умных и преданных делу евреев, они могли быть спокойны за свои места. Мой папа тоже работал очень много и обычно пропадал на заводе в последние дни каждого месяца, когда они "делали план". С другой стороны, Котляревский опасался, как бы не подумали, что он потакает евреям, и поэтому придирался к ним выше всякой меры, что даже вызывало осуждение у нееврейских сотрудников, манеры у него зачастую были совершенно антисемитские (в народе это называется "наш жидок другим жидам спуску не даст!").
Однако всему приходит конец. Матвей ушел на пенсию, и его преемник с новым главным инженером в 1970 году устроили настоящий кадровый "еврейский погром" - под соусом "сокращения штатов" одним приказом уволили около полутора десятка евреев со всех руководящих постов (для разнообразия в список добавили белоруса и украинку, последняя была виновата в том, что неоднократно заставала главного инженера спящим на рабочем месте). Мой папа воевал с новым начальством как только мог, для него это закончилось тяжелой сердечной болезнью (мерцательной аритмией), он долгое время лежал в районной больнице и не погиб, в основном, благодаря помощи опытного кардиолога Льва Давидовича Хазана. Папа с ним очень
подружился и много лет помогал ему ремонтировать и совершенствовать тогда еще громоздкие кардиографы и разную медицинскую измерительную аппаратуру.
Когда же папа вышел из больницы, руководство расправилось и с ним - опасаясь увольнять его напрямую, они создали специальный новый отдел и назначили его начальником, а потом опять слили отделы и уволили его по "сокращению штатов".
Для нас это был лучший вариант увольнения, так как не нужно было выселяться из новой заводской квартиры, которую мои родители так много лет ждали.
Вообще мои добрые родители как-то сумели совмещать уважение к своему еврейству с полным незнанием всего, что с этим еврейством связано, и поэтому никакого еврейского воспитания или образования я не получил. Вершиной еврейской учености для нас были Фейхтвангер и Зенон Косидовский. Хотя папа занимал довольно высокий пост главного конструктора крупного завода, он сумел не вступить в партию и держаться подальше от всей этой партийной грязи. При этом родители были вполне лояльны советской власти, я не припоминаю до начала 80-х годов, чтобы мы слушали "голоса" или сильно критиковали систему, просто интуитивно брезговали ею. Мы не
знали абсолютно ничего об Израиле и были от него очень далеки. Я хорошо помню сообщения радио в 68-м году о входе советской армии в Прагу, но о Шестидневной войне я услышал лишь намного позже (в отличие от семьи жены, где эта тема обсуждалась и была в центре внимания).

АНТИСЕМИТИЗМ В ШКОЛЕ И В ИНСТИТУТЕ

Вообще-то борьбу с антисемитизмом я начал очень рано, будучи моложе Герцля и Жаботинского (правда, и результаты у меня чуть поскромнее). Но зато я сразу же осознал значение печатного слова и важность конспирации! А дело было так - мое детство прошло в центре Киева, на бульваре Шевченко, недалеко от бывшего Евбаза (Еврейского базара, на его месте затем построили площадь Победы и цирк). В младших классе у нас образовалась довольно большая группа еврейских детей и еще бОльшая группа антисемитов, которую возглавляла некая Таня, дочь милицейского полковника. Уж не помню как, но обижала она нас изрядно, поэтому вдвоем с подружкой по фамилии Эстер (тогда я, конечно, еще не понимал символичности этого имени) мы решили ей круто отомстить: забрались в заброшенный дом, там вырезали буквы из газеты "Известия" и наклеили их на лист бумаги. Так как мы не знали, как правильно писать слово "антисемитка" (и не уверен, что вообще знали тогда такое слово), то соорудили нечто-то вроде
"Танька, ты гадкая ДУРА! Берегись!" и подложили ей в портфель. Был большой переполох, полковник приходил разбираться в школу, но мы с Эстер сумели тогда коварно затаиться, и нас не вычислили.
Дальнейшее знакомство с антисемитизмом перешло в разряд обыкновенного мордобоя, причем доставалось всегда почему-то именно моей еврейской морде. Мы переехали в заводской район, где евреев было совсем мало, и там меня лупил целый класс. Были дни, когда я боялся идти в школу и возвращаться домой, так как за мной охотилась группа "энтузиастов", которые объясняли мне, что я парень хороший (весь класс у меня списывал), но жид, и поэтому они когда-нибудь меня убьют.
Закончились эти мучения после показательной драки, когда я сцепился с одним жлобом, который здорово меня избил, но я пришел в такую ярость, что ему тоже изрядно досталось; тогда они, видимо, поняли, что удовольствие пускать жидовскую кровь стало слишком дорогим. При первой возможности родители перевели меня в математическую школу, там евреи составляли четверть класса и были лучшими учениками, поэтому в классе антисемитизм не чувствовался, но этот "недостаток" компенсировала наша директриса, преподававшая нам русскую литературу. Был 1974 год, и из нашего класса уезжал в Израиль мальчик по имени Гриша, я с ним общался мало и узнал об этом как раз на уроке литературы, когда директриса разоралась не на шутку: "Мы своей грудью евреев от фашизма прикрывали, мы их спасали, а они в Ташкенте отсиделись, добра нахапали и сейчас предают, бросают нас, сионисты проклятые" и т.д. (судя по этому "мы", она была большая героиня, а сама-то родилась перед войной). Но при этом директриса была отнюдь не дурой и отлично использовала тот факт, что у нее было полно евреев-отличников. Благодаря ей мой выпуск был рекордным в Киеве - 8 медалистов из одной периферийной матшколы, включая 5 только из моего класса. С математикой у меня не было никаких проблем, но с насквозь
политизированной литературой было не все гладко - через неделю после выпускного экзамена поздно вечером директриса вызвала потенциальных медалистов в школу, и шипя от злобы, вручила наши сочинения (уже с правками и замечаниями) и потребовала за ночь улучшить, переписать и отдать ей для проверки в районо.
По-видимому, "свой" человек в районо успел проверил эти сочинения и нашел ряд недостатков, которые могли бы повредить получению медали - вот нам и дали на дому внести исправления - чистейшей воды фальсификация выпускного экзамена. Серьезных грамматических ошибок у меня не было и тема - самая нейтральная (рассказы Чехова, только чтобы не писать о руководящей роли сами-знаете-кого), но потребовали - переписал. Говорят, что и по математике некоторые ребята свои работы переписывали. Так советская власть делала медалистов на "заказ", а премудрая директриса по протекции стала Героем cоцтруда и вскоре ушла в министерство на повышение.
В отличие от Ленинграда, где при хорошей подготовке было реально поступить в большинство институтов, на Украине евреев было намного больше, а поступить почти невозможно. Приведу два примера: моя хорошая подружка (записанная русской "еврейка по папе", о чем почти никто не знал) училась на мехмате Киевского госуниверситета им. Тараса Шевченко. С ее слов, на всех курсах мехмата в конце семидесятых училось ровно два еврея, оба попали туда по очень большому "блату".
Подобная ситуация была и в Политехническом, якобы крупнейшем институте Европы (и, наверное, самом плохом и слабом). Это был целый город, и в нем была своя большая поликлиника, в которой заведовала отделением близкая подруга моих родителей. У нее лечились многие начальники и деканы факультетов. Когда ее сын и мой друг детства должен был поступать, она переговорила со многими своими пациентами и они готовы были ей помочь чем угодно, но взять еврейского мальчика в Политех - "Нет, это от меня не зависит, это почти невозможно". В конце концов, она дошла до ректора и он в виде огромного одолжения согласился принять ее сына на самый непрестижный горный факультет, куда никто не хотел поступать. И все это происходило в 3.5-миллионном городе, где евреев было от 100 до 200 тысяч! (количество евреев нигде не публиковалось, народ делал примерные оценки).
Почти все еврейские дети получали высшее образование, но лишь единицы могли сделать это в своем родном Киеве. Аналогичная ситуация была и в Одессе. Приемные комиссии запросто заваливали кого угодно, при необходимости они могли сами вписать несколько лишних запятых в сочинение, потом жирно зачеркнуть их красными чернилами и поставить тройку. Я даже знал талантливого парня, лауреата республиканской математической олимпиады, которого издевательски "срезали" на устном экзамене по математике - поставили двойку или тройку.

Несмотря на медаль и отличные знания, поступить в институт в Киеве у меня не было абсолютно никаких шансов, и поэтому мы отправились в Ленинград, где мой папа окончил институт за 30 лет до меня, и там у него оставались друзья. Так что я поступал "по блату" и прошел, сдав физику на пятерку. При честных экзаменах и с моей подготовкой не нужен был бы никакой "блат", но "береженого Б-г бережет", а в случае непоступления я бы сразу ушел в армию - и, вполне вероятно, в Афганистан. А так - через пять с половиной лет я стал инженером и заодно младшим лейтенантом запаса. В год окончания учебы офицеров в армию брали, в основном, по желанию,
так что я спокойно остался работать на гражданке.
Как это ни удивительно, евреев в наш институт брали, хотя он имел явно военную тематику (авиация и ракеты), у нас на потоке их было 8-9 человек из ста. Некоторых на приемной комиссии пытались отговаривать и запугивать провалом, но у тех, кто проявлял настойчивость, был неплохой шанс поступить. В институте мне запомнились всего несколько случаев явного антисемитизма, например, я и несколько других евреев, лучших в учебе, почему-то самыми последними получили общежитие (до этого два года я маялся по съемным квартирам, причем на последней квартире симпатичные хозяева оказались связанными с некими уголовниками и меня
оттуда буквально вышвырнули, еше хорошо, что удалось уйти невредимым и забрать свои вещи). Были и другие явные проявления антисемитизма в быту и в общежитии и, конечно, при распределении всяких благ. Например, я два года подряд имел полное и законное право получать "ленинскую" стипендию (100 руб), но мне ее под разными надуманными предлогами так и не дали. Но, собственно, в учебе я никакого явного антисемитизма не чувствовал и окончил институт с отличием ("красным" дипломом).
Мое распределение и возвращение домой в Киев должны были пройти вполне гладко, так как я был отличником, специальность была очень популярной, и папа организовал мне письмо-запрос с его завода в Киеве. Но в последний момент вышла какая-то бюрократическая нестыковка между министерствами, и тогда мой научный руководитель сумел устроить мне аналогичный запрос с другого киевского предприятия, прямо соответствующего профилю института (это был большой военный завод). С письмом я приехал в Киев и пошел устраиваться по месту распределения; к счастью, я уже хорошо помнил, как когда-то искала работу моя мама, и был готов к "сюрпризам".
Мой завод находился безумно далеко от родительского дома, нужно было добираться часа два четырьмя видами транспорта. Приехав туда в первый раз, я уже пожалел о своем назначении. В отделе кадров меня встретили очень недоуменно и сердито: "Вы нам не нужны, и мы Вас не вызывали!". "Но как же, вот тут черным по белому написано, что Ваше министерство меня направило и я обязан у Вас отработать. Кроме того, на улице прямо у входа написано большими буквами, что Вам нужны инженеры по электронике и компьютерам, а это моя специальность, и у меня "красный диплом". Но кадровики отказали мне, сказали, что мое распределение - это ошибка, и они сами разберутся со своим министерством, а я должен подождать, пока мне оформят новые документы. Все было совершенно ясно, но я решил играть роль наивного дурачка до конца - ну, почему же все-таки они именно меня не берут, когда им нужны такие специалисты? Ответ был прост и незатейлив: "Но Вы же отличник и, стало быть, умный человек - Вы должны нас понять. Да, специалисты нам нужны, но мы выпускаем серьезную продукцию, и лично Вы нам не подходите! Почему? Но Вы же умный человек и должны понимать ...". И так до бесконечности, пока не
надоест спрашивать. Вежливые ребята, ведь не скажут прямо: "жидов-с не берем!"
История эта затянулась на долгие месяцы, и только через полгода, после почти
бесконечных звонков и наездов туда, мне, наконец, вручили письмо из министерства, где сообщалось, что мое распределение аннулировано и я имею право "свободного трудоустройства" - и оказывается, это удивительное гуманное решение было принято по "моей просьбе" и "учитывая мое состояние здоровья". Поистине нет предела лицемерию советской системы!
В принципе, такой поворот меня вполне устраивал, не нужно было тратить по четыре часа
в день на поездки на работу, где меня так не хотели и где не было никаких перспектив, кроме допуска к секретным документам и невозможности потом уехать за границу. Хотя в тот момент я никуда ехать еще не собирался, возможность избежать контактов с "первым отделом" дорогого стоила. Но устроиться мне самому "с улицы" инженером было практически невозможно, и начались поиски работы через всех друзей и знакомых. Естественно, я не привередничал и был готов на любую работу более или менее по специальности, зарплата и условия вообще не имели значения.
К тому времени кто-то из наших соседей уже донес в милицию, что я не работаю, и к нам зачастил молоденький милиционер по поводу моего тунеядства. В очередной раз после его назойливых вопросов "почему это Ваш сын не устраивается на работу?" мой папа разозлился: "Если ты говоришь, что так легко устроиться на работу, вот и возьми парня, пойди с ним на любой завод и устрой его - мы тебе только спасибо скажем. Но ты не сможешь, потому что евреев никуда не берут!" "Не може буты" - сказал милиционер, но искать мне работу не стал и прекратил к нам ходить.
В конце концов после нескольких месяцев поисков (и это - в огромном городе, столице республики, где тысячи предприятий и организаций нуждались в инженерах) меня взял к себе зять папиного близкого друга, причем, я попал в одну из самых еврейских конструкторских организаций, где, кажется, только уборщицы, директор и главный инженер не были евреями. Работа была довольно интересная, без всякой "военки" и режима секретности, и, соответственно, с очень низкими зарплатами и без премий, зато с длительными командировками в довольно глухие места. В Киеве
было несколько таких "еврейских заповедников", в двух подобных работали моя мама и жена Инна. По-видимому, ЦК понимал, что поскольку есть евреи и они как-то получают высшее образование, значит, всё же где-то они должны работать ...
Распределение жены достойно отдельного рассказа. Она училась на соседнем со мной факультете и получила довольно загадочную специальность "инженер-системотехник" (т.е специалист по АСУ - автоматизированным системам управления, тогда особенно модное направление и панацея от всех бед социализма, из них потом чаще всего получались программисты). Мы познакомились еще на приемных экзаменах и дружили, но тогда еще никаких планов на будущее не строили. Знакомств в техническом мире ее семья не имела, поэтому было очевидно, что ее загонят по распределению в какую-нибудь глухомань. Однако действительность превзошла все наши ожидания. Когда Инна вошла в зал, где сидели представители министерств, и когда декан факультета предложил найти достойное место для одной из лучших студенток по фамилии Горенштейн, установилась долгая тишина. "А может быть, в Сарапул?" - спросил кто-то, и пока Инна судорожно соображала, а где вообще находится этот Сарапул, другой голос строго ответил: "Ну что Вы, это же военное предприятие, мы никак не можем".
Несмотря на призывы декана, ей вообще ничего так и не предложили, и она вышла с заседания комиссии в слезах и без направления. Насколько я помню, других евреев с наших факультетов все же как-то распределили, наверняка не без "домашних" заготовок и предварительных договоренностей.
Эта история возмутила одного из замдеканов, немолодого поляка, который пострадал от советской власти во время войны и симпатизировал евреям. Он пообещал помочь и устроить ее в Ленинграде или его окрестностях. Это было просто сказочное предложение, но прошло месяца полтора, как он вызвал Инну и смущенно сказал, что он, конечно, знал, что есть сильный антисемитизм, но никак не думал, что до такой степени! "Понимаешь, - сказал он, - я проработал в промышленности и науке десятки лет, у меня довольно большие связи с разными начальниками, я
обзвонил массу людей, и ни один - ни один! - не согласился тебя взять. Вначале как бы даже соглашаются, но, услышав фамилию, сразу же категорически отказывают".
В конце концов Инна тоже получила "свободный диплом" и ее смогла устроить к себе родная тетя, которая работала в Киеве инженером в проектном институте. Благодаря этому стечению обстоятельств наша дружба возобновилась, и через год мы поженились.

ИМЕНА, ФАМИЛИИ И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ

Типичным результатом антисемитизма стали изменения и конформизм в именах. На словах советская власть поддерживала все исконно народно-национальное, и трудно представить, чтобы, скажем, латыши, татары, армяне, чуваши или грузины совсем перестали называть своих детей национальными именами. Другое дело, что в условиях всеобщей русификации такие имена нередко заменялись русскими или переделывались под русское звучание. Евреи, как всегда, бежали "впереди паровоза" и всего за два поколения полностью и окончательно освободились от своих национальных имен - как по собственной инициативе, так и под сильным давлением среды.
Поэтому евреи поколения моего дедушки (т.е рожденные до революции) практически всегда носили настоящие еврейские имена, их дети уже очень часто получали (или позже меняли) еврейские имена на русские, и, наконец, мое поколение почти поголовно названо русскими именами. При этом те, у кого были подлинно еврейские имена и отчества, меняли их на
относительно похожие, но русские - так, мой дедушка из Моисея Лейбовича стал Михаилом Львовичем, а папа - соответственно - Михайловичем вместо Моисеевича. Другой дедушка - Рувимом Ильичем (вместо Эльевича), дедушку жены звали Колей или Николаем Семеновичем вместо Куны Шмулевича, а моего тестя - тоже Миколой Семеновичем вместо Моисея Соломоновича. Происходила и русификация фамилий - моя бабушка из рода Каган стала Кагановой. Например, меня хотели назвать в честь незадолго до этого умершего деда Рувима
("Рувим" - идишское звучание древнееврейского имени "Реувен", родоначальника одного из 12 колен Израилевых). Но когда родители назвали такое имя в районном загсе, им ответили, что в официальном списке имен (советских "святцах") такого имени нет, но если Вам так хочется на букву "Р", то есть красивые русские имена - Роман, Ростислав, Руслан и т.д. Возможно, что если бы родители заупрямились, то и смогли бы настоять на Рувиме, но, может быть, и нет. И насколько я знаю, родственники советовали им не выпендриваться: "Только недавно закончилось дело врачей, евреев и так не любят, а тут еще испортите ребенку жизнь" - в общем, хорошо можно себе представить, что им тогда советовали.
С первого взгляда - что в этом плохого? Действительно, русскому человеку очень трудно произносить имена и отчества этих совершенно непонятных ему Залманов Давидовичей, Моисеев Лейбовичей и Кун Шмулевичей, трудно и чуждо. Как понятно и стремление самих евреев не выделяться, стать "такими, как все народы". Но как раз другие народы гораздо сильнее сопротивлялись наступлению на свои национальные ценности - вряд ли грузин по имени Ираклий допустил, если бы его переименовали в Юрия! А, во-вторых, с водой был выплеснут и ребенок - вместе с библейскими именами советские евреи потеряли чувство своего еврейства, они начали стесняться и избегать его. Имя - великая сила, оно влияет на самоощущение и самоуважение, оно в немалой степени определяет характер и судьбу. И поэтому недавно, вернув себе имя Реувен, я вдруг почувствовал себя свободнее!
Весьма многие евреи старались поменять себе национальность (особенно, в неразберихе во время и после войны) или уж, по крайней мере, записать детей неевреями, особенно при смешанных браках. Не берусь никого судить, но нередко это получалось глупо, неуклюже, а иногда просто неприлично и смешно. Неуклюже - когда мамин начальник с типично еврейской родней и фамилией Несин был записан украинцем и всем рассказывал, что "Несин" означает "Не-сын" такого-то. Но окружающие-то прекрасно знали, что он еврей, а не украинец. А смешно, когда славный паренек с совершенно еврейской внешностью и фамилией Иерусалимчик был записан русским. И я точно знаю, что эта маскировка очень не нравилось коренному славянскому населению: никто не любит приспособленцев.
Автоматически написал "коренному", а сам подумал - а кто это? Вот недавно узнал, что бывшее еврейское гетто в Праге существовало на месте старинного еврейского поселения, которое уже в 8-9 веке имело синагоги и миквы, а чехи как народность тогда еще не сложились. То есть получается парадокс - евреи жили на территории Чехии до появления ... чехов! Чешские историки это знают, но аккуратно стараются не замечать - а вдруг мы потребуем присоединить Чехию
к Израилю? И недаром Сталин приказал уничтожать все исторические памятники хазарского периода, а то неудобно получается - население Поволжья молилось еврейскому Б-гу и читало на иврите в ту эпоху, как древнерусский народ только-только образовывался и еще поклонялся языческим божкам!).
Замечательный парадокс заключается в том, что хотя уже в третьем поколении советских евреев не осталось ни еврейских имен, ни еврейских знаний, ни кип на головах, но, слава Б-гу, в четвертом поколении, которое должно было стать совершенно нееврейским, мы - снова религиозные евреи с религиозными детьми! И как, наверное, радуются этому на том свете мой дед Рувим и прадед Эле-Янкель!
И хотя таких, как моя семья и мои друзья, относительно немного в почти миллионном море репатриантов из СССР, именно в этой узкой прослойке уже сегодня формируется новая русскоязычная элита Израиля. Другие, возможно, лучше устроятся в жизни и будут больше зарабатывать, чаще мотаться по миру, изысканней одеваться и есть, но - не сомневаюсь - наша жизнь будет духовнее, глубже и интереснее.
Не хочется впадать в пафос, но когда иногда меня спрашивают знакомые, зачем нам нужны все эти старомодные предрассудки и ограничения, которые делают еврейскую жизнь такой ужасно неудобной - и этого нельзя, и другого, и третьего нельзя! - я отвечаю им и самому себе так - несколько тысяч лет все мои предки жили только так и не хотели иначе, потом эта цепочка была принудительно прервана на 2-3 поколения, у которых почти не было выбора и возможностей сохранить еврейство, - но я - зная это и имея сегодня возможность выбора - как могу я
сознательно разорвать эту цепочку насовсем? Какое я имею право фактически решиться отрезать свою маленькую веточку от древнейшего народа? И для меня почему-то очень важно, что скажут обо мне и моей семье эти давно уже умершие предки; странно, правда?

ОБЫКНОВЕННЫЙ БЫТОВОЙ АНТИСЕМИТИЗМ

Вообще антисемитизм и в Киеве и в Ленинграде как бы незримо витал в воздухе и
не замечали его только те, кто этого сам не хотел или ни к чему не стремился. Наверное, устроиться на завод рабочим мог и еврей без всякой протекции, но отнюдь не инженером. Это не значило, что евреи не работали во всех возможных местах, один Б-г знает, как они туда попадали. И работали они, как правило, очень хорошо, а ведь кому-то надо было и работать.
В быту антисемитизм проявлялся не очень часто, но зато ярко. Например, едет моя
мама в Киеве с работы в трамвае, подваливает к ней вдрызг пьяный мужик и орет: "А ну, убирайся, старая жидовка, уступи место украинскому народу!". И, конечно, ни один пассажир не вмешался, пришлось маме уйти. Или когда Инна незадолго перед рождением второго ребенка стояла в очереди в овощном ларьке, а продавщица ей демонстративно подала совершенно гнилую капусту, Инна попросила заменить, а та ей: "А таким, как ты, я бы вообще ничего не давала, скажи спасибо и за это!". И вся очередь одобрительно гогочет - дескать, правильно сказала, так жидовке и надо.
Это ведь только в книжках пишут про чуткое и уважительное отношение к беременным женщинам... В таких случаях не повоюешь, надо или бить морду всей стране, или уезжать.
Иногда можно было много лет общаться с человеком и всё шло хорошо, но потом всё же его антисемитизм вдруг неожиданно проявлялся. Так, в школе, где меня поначалу сильно били, евреев почти не было, и я подружился с одним украинским парнем. Родители его тоже были инженерами, мы оба увлекались всякими моделями и электроникой, нам было интересно общаться, и я часто и подолгу бывал у него дома. И вдруг при каком-то споре, перешедшем в ссору, когда у него закончились все нормальные аргументы, он вдруг крикнул что-то насчет моей "жидовской морды". Помню, я был совершенно потрясен этим - столько лет дружили и, стало быть, всегда он воспринимал меня не как равного, а как нечто низкосортное и неполноценное!
Конечно, я перестал с ним общаться, позже он приходил мириться, но такие глубокие обиды никогда не прощаются и не забываются. Антисемитские высказывания, как и любая форма расизма, задевает в людях какие-то очень глубокие и особо важные "струны"; можно простить человеку почти любое ругательство и оскорбление, но только не это, здесь что-то глубоко "биологическое". И все, что угодно, при желании можно изменить в себе, но только не национальность, это уже от Б-га.
По-видимому, это главная причина того, почему даже вполне ассимилированные евреи
стараются держаться друг друга и обзаводятся, в основном, еврейскими друзьями и приятелями - мы чаще всего не можем выбирать себе сотрудников или соседей, но хотя бы в своем близком кругу интуитивно стараемся избегать людей, которые могут нас так глубоко оскорбить и обидеть, как антисемиты.
Меня всегда удивляло, что для антисемитизма совсем не нужно сталкиваться с евреями и как-то страдать от них. Множество примеров тому я получил, когда мы поселились в кооперативной квартире в совершенно новом микрорайоне. Большинство квартир в доме принадлежало какому-то заводу на окраине города, и на предприятие набирали неквалифицированных рабочих целыми селами. Казалось, все наши соседи - родственники друг друга, все ходили друг к другу в гости и
носили самогон в трехлитровых банках. Я почти уверен, что в своих селах в Киевской области им никогда не приходилось сталкиваться с евреями, однако распознавали нас они совершенно безошибочно. Большинство соседей для меня были на одно лицо, но нас, единственных евреев в микрорайоне, по-видимому, знали все.
Когда нас навестила институтская подруга жены, девушка с совершенно яркой и типичной еврейской внешностью, уже возле лифта ей сказали: "Вам на седьмой этаж, направо". Та изумилась: "А откуда Вы знаете, куда я иду?" "А шо ж тут знать, других ваших тут немае", - ответили ей.
По понятным причинам, мы держались обособленно, с соседями общались немного. Нас
удивляло, что некоторые из них заводили долгие разговоры и явно хотели попасть в нашу скромную двухкомнатную квартиру. В отличие от соседей, где вскоре начали выстраиваться мебельные "стенки" и комнаты были завешаны коврами, у нас было очень бедно и голо (на две зарплаты в 120 рублей и при необходимости платить взносы за кооператив особо не разгуляешься), а из мебели преобладали книжные полки, и ковёр был только один - подарок нам на свадьбу. А много позже от подвыпившего соседа мы узнали, зачем они так рвались в нашу квартиру - оказывается, среди этой деревенской публики прошел слух, что у жидов очень
шикарная обстановка, а свое богатство они прячут в золотых кирпичах в стене под коврами (очевидный перепев "золотых гирь" а-ля Паниковский?). Поэтому умные соседи так "ели" глазами наши обои и вслух удивлялись отсутствию ковров!
Однажды я наглядно познакомился с "детским" антисемитизмом. Возле дома играли мальчишки лет семи, один из них забрал у другого игрушку и обиженный кричал ему:
- Васька жид! Васька жид!
Я присел перед ним и осторожно спросил:
- А что, Васька и взаправду жид?
- Не, дяденька, - ответил он, - он наш, он не жид, но жидится и дерется!
- А кто такие, эти жиды? Ты их боишься?
- А кто ж их не боится? Мамка с татком говорили, что то - самые поганые люди на свете.
- А ты их когда-нибудь видел?
- Не, не видел. А мамка с татком видели.
- А меня ты боишься? (он смотрит очень подозрительно) .А ведь я тоже жид.
На этом мой эксперимент закончился - он вскочил и убежал, надо полагать, что страх перед жидами уже крепко сидел в нем.
Иногда удивляешься, что эти необразованные и много пьющие соседи знали наше будущее гораздо лучше нас самих. Так, однажды в 86-м году я случайно услышал, как наша малосимпатичная соседка Нина разговаривает с моим четырехлетним сыном:
- А как тебя зовут, хлопчик?
- Женя (он тогда заметно заикался и картавил)
- А, может, не Женя, а Беня?
- Нет, тетя, меня зовут Женя.
- Не, наверное, все-таки Беня! Ты - Беня.
И ведь как в воду глядела! В Израиле имя Женя труднопроизносимо и "не пошло", в школе сына вскоре переименовали в Бени, и теперь это стало его настоящим именем.
Нужно сказать, что, несмотря на все барьеры, несколько раз соседи помогали и выручали нас. Мы тоже никогда не отказывали людям в помощи и, наверное, они как-то это ценили. Та же соседка, женщина совершенно простая и необразованная, видимо, интуитивно поняла, что мы не подходим под стереотип "богатеньких жидков с загребущими ручками" и пару раз приятно удивила нас человечным отношением.
Кажется, соседи даже искренне жалели, что мы уезжаем.

ПЕРЕСТРОЙКА И РЕШЕНИЕ УЕХАТЬ

Кажется, я любил родной Киев и еще больше - Ленинград, где мы учились в институте, но лояльность власти странным образом сочеталась с ощущением отторженности и "чужеродности" окружающему меня народу и стране. С молодости у меня было смутное предчувствие, что когда-нибудь мы уедем на Запад, хотя долгое время я ничего активного для этого не делал, языки не учил и не пытался ускорить события.
В 1986 году, буквально сразу после Чернобыля, мы переселились в новую двухкомнатную кооперативную квартиру, которую удалось получить, так как Инна считалась "иногородней" и имела права, которых не могло быть у меня, коренного киевлянина. Это было почти чудом, мы были молоды и самостоятельны, и назло всем недругам жизнь была прекрасна. Поэтому когда началось брожение еврейских умов "ехать-не ехать", мы поначалу не спешили. Я даже соорудил себе некую теорию, что уезжают, в основном, те, у кого нет чего-то очень важного - квартиры, работы, семьи (и в какой-то степени это было действительно так), но у нас всё это есть!
Это была глупая и трусливая теория, так как самого главного - равноправного человеческого отношения к себе - для нас в этой стране не было и не могло быть. Вскоре вокруг стал образовываться вакуум - так много друзей и знакомых пришли в движение. Даже те, кто никуда не собирались, стали задаваться вопросом - если вся наша среда уедет, с кем мы останемся?
Дополнительным стимулом для нас стала Чернобыльская авария. По сути, Чернобыль
представлял собой то, что сегодня называют "грязной бомбой". Будучи немного знакомыми с дозиметрией и понимая серьезную опасность происходящего, не веря ни одному слову официальных властей, мы вскоре построили себе радиолюбительский дозиметр, следили за ситуацией и даже старались контролировать подозрительные продукты питания (что в домашних условиях весьма сложно). До аварии мы очень любили бывать на природе и часто ездили в лес, но теперь достаточно было посмотреть, как ведет себя стрелка дозиметра при приближении к любой зелени, чтобы отбить последнюю любовь к киевской природе. Появилась даже идея переехать в
Прибалтику, поближе к нашим любимым родственникам, и я усиленно пытался поменять наши две квартиры на Ригу, Таллин или Вильнюс, но к тому времени Киев уже настолько низко котировался, что из этого обмена так ничего и не вышло.
В конце 80-х в воздухе так явно запахло либерализмом и незнакомой дотоле свободой, что я позволил себе поддаться этой иллюзии; помню, как до глубокой ночи зачитывался разоблачительными статьями в "Огоньке" и очень зауважал ее главреда Виталия Коротича (к тому же, он достойно вел себя после Чернобыльской аварии и был весьма популярен в народе). Приближались очередные выборы каких-то народных депутатов, наш Подольский район традиционно выдвигал кандидатуру первого секретаря райкома партии, обычного жлоба и антисемита. В меня как будто бес вселился, я походил по разным отделам нашего КБ, втихаря поговорил со знакомыми людьми и на общем собрании нашего не очень большого "трудового коллектива" предложил кандидатуру Коротича. К полному изумлению начальства, за Коротича
проголосовало большинство, и что еще неожиданнее - представителем коллектива на
районную конференцию избрали меня, а не парторга, как это было всегда.
На этой конференции я получил замечательный урок. Собралось несколько сот крепких и пузатых украинских "дядьков", все парторги или директора предприятий района, все друг с другом знакомы, друг другу зятья и кумовья - и один я, худой беспартийный еврей, рядовой инженер, "никто, ничто и звать никак". Конечно, о моем кандидате даже не упомянули и единогласно выбрали депутатом того самого "первого". Вернувшись домой, я сказал жене, что никакой надежды на серьезные
изменения в этой стране нет, из перестройки ничего не выйдет и нам действительно нужно уезжать. Правда, куда ехать, было не вполне очевидно, большинство наших знакомых и друзей собирались в Америку, но пока мы раздумывали, Америка "закрылась", и так мы стали "сионистами поневоле". Мы заказали "вызов" в нескольких местах и передали наши данные в Израиль с уезжавшими друзьями. Несколько месяцев реакции не было, и я начал волноваться -
почему нас никто не вызывает? Интересный психологический эффект - то никуда ехать не собирался и вызова не просил, то вдруг приспичило - и подавай вызов немедленно! В результате мы явно пожадничали и вместе с родителями получили 4-5 вызовов подряд. Мы подали в ОВИР первый же вызов от имени некой Тамары Виноград. Я так и не узнал - реальное ли это лицо (и знала ли она она о нас) или Сохнут пользовался вымышленными именами и адресами?

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С ЕВРЕЙСТВОМ

Как я уже говорил, тогда мы были очень далеки от настоящего еврейства и даже толком не знали, что нам можно и что нельзя есть, когда и какие праздники отмечаются. И я никогда прежде не бывал в синагоге. Правда, на новый еврейский год и на Песах мама готовила несколько традиционных блюд, которым ее научила бабушка, но все это праздновалось скромно и почти незаметно. В Киеве еврейская жизнь подавлялась в самом зародыше и, несмотря на многочисленное еврейское население, общины как таковой не было, в отличие от Москвы, Питера и Прибалтики.
В октябре 1967 года в Риге на свадьбе моего двоюродного брата Лени Блата мой папа
познакомился с неким фотографом-сионистом, который целый вечер папу "охмурял". Оттуда папа привез небольшую странную фотографию - какие-то парни с ружьями танцуют странный танец возле какой-то стены. Что бы всё это значило? Смысл снимка стал понятен нам только в Израиле - это менее известный вариант знаменитого фото десантников у Западной стены после освобождения Старого города в Шестидневную войну. Но тогда мы о Стене даже и не слыхали и поэтому ничего не поняли.
Ближе к отъезду нас наставил на путь истинный мой институтский друг Игорь (ныне Исраэль) Спектор. Его семья жила в Одессе, и для Спекторов вопросы "ехать или не ехать?" и "куда ехать?" вообще не вызывали сомнения. Как человек талантливый и увлекающийся, Исраэль не просто сам готовился к отъезду, но и создал у себя дома что-то вроде еврейской библиотеки. Освоив начальный иврит, стал сам его преподавать. Узнав обо всем этом, я взял отпуск и на неделю поехал в Одессу. Кроме подборки словариков и учебников начального иврита, из Одессы я привез
новые замечательные впечатления. Меня повели на встречу субботы в какую-то семью, там собралась очень симпатичная еврейская молодежь, обстановка была праздничная и душевная. Все это мне очень и очень понравилось, хотя по-прежнему мы имели об Израиле лишь самое смутное представление. Мое дремучее невежество в еврейских делах иногда причиняло обиды. Так, однажды мне дали координаты какого-то еврейского активиста, и я позвонил ему в пятницу
вечером. Я смутно понимал, что в субботу нельзя работать, но не догадывался, что Шаббат начинается в пятницу вечером и что в Шаббат нельзя заниматься делами и говорить по телефону. Поэтому я был совершенно ошарашен, когда "активист" грубо накричал на меня и бросил трубку. Конечно, по сути, он был прав, но вместо хамства он должен был просто объяснить мне мою ошибку и предложить позвонить в другой день. Я очень обиделся и больше к нему не обращался. Такие "активисты" могли только оттолкнуть от иудаизма.
Перед отъездом Спекторы приехали в Киев попрощаться и оставили нам еврейскую детскую литературу и брошюрки о еврейских праздниках. Помню, как я соорудил из деревянных планок Хануккию с отверстиями под 9 свечей и как мы ее торжественно зажигали в своей новой квартире. Вскоре я нашел преподавателя иврита, который на дому учил по уже знакомому учебнику "Иврит хая", но, конечно, на занятиях мы говорили не только о грамматике иврита, но об Израиле и о нашей будущей жизни там.
К сожалению, я потерял связь со своим первым преподавателем по имени Женя, это был очень славный и проеврейски настроенный молодой человек. И еще мы стали регулярно слушать русские передачи "Голоса Израиля" - в первую очередь, новости, но особенно нас трогали всегда немного печальные исторические рассказы Филиппа Кана из серии "Не позабыть рассказать".
Позже моя Инна тоже пошла учить иврит, к тому времени запреты на преподавание языка были сняты и открывались почти легальные учебные курсы. Помню, мы несколько раз возили старшего сына (ему было около 8 лет) на занятия по воскресеньям на улицу Ветрова, вблизи университетского Ботанического сада. Там, на частной квартире, дети изучали алфавит и основы иврита в хорошей и очень доброй обстановке; эти занятия шутя назывались "воскресной школой". В конечном счете, к приезду в Израиль наши познания в иврите оставляли желать много лучшего, однако кое-что мы все-таки могли сказать и понять. Помню, как после прилета и оформления документов в аэропорту им. Бен-Гуриона мы, совершенно обалдевшие от запаха пальм и каких-то неведомых цветов, сели в такси и поехали к нашим друзьям Спекторам в Кирьят-Шмуэль; Инна спросила у водителя, как называется шоссе, по которому мы едем, и он торжественно сказал: "Дерех ха-Мелех" (т.е. "Царская дорога" - все наши цари, начиная с Давида и Соломона, ездили по ней из Иерусалима на средиземноморское побережье). С этого и начался наш Израиль.

ОТЪЕЗД И ТАМОЖНЯ

Сама процедура отъезда оставила в нашей семье самые отвратительные воспоминания.
Возможно, именно нашей семье так не повезло, от других людей я не слышал подобных историй, но с нами было именно так, и я никогда не смогу этого забыть и простить. Мне пришлось несколько раз отправлять багаж - сначала свой и родительский из Киева, затем - тещи и ее родителей из Львова. В Киеве меня проинструктировали - кому и сколько денег нужно давать (и суммы этих взяток были какие-то фантастические, многократно превышающие наши зарплаты); кажется, я это выполнил, но потом началось что-то непонятное. После оформления всех бумаг и официальной
оплаты пересылки багажа нас с папой попросили зайти в кабинет среднего ранга таможенного начальника. Тот сообщил нам, что им стало известно о том, что мы пытались провезти незаконные предметы и дать взятку его сотрудникам. Так как мы очень тщательно отбирали вещи для багажа и четко следовали их бандитским ограничениям (например, запрещалось вывозить книги, изданные до 1948 года, и на многие предметы "искусства", включая самые простые акварели и эстампы нужно было проходить "комиссию" и платить изрядные деньги в министерстве культуры), то мы однозначно отказались от всех предъявленных обвинений. Интересно, что таможенник поначалу накричал на нас и пригрозил немедленным арестом и тюрьмой, но после нашего отказа признаваться как-то скис и вдруг неожиданно отпустил нас, заставив папу подписать заявление, что ничего незаконного в нашем багаже нет.
Я очень боялся, что папе может стать плохо с сердцем, поэтому мы были счастливы оттуда убраться. Я до сих пор не знаю, что это было - то ли они выполняли план по ловле нарушителей (по иронии судьбы в эти дни была опубликована цековская статья о злоупотреблениях в таможенной системе и мы попались под "горячую руку"), то ли они хотели получить еще больше денег, то ли нас с кем-то перепутали. В любом случае я был приятно отмщен, когда через несколько недель в вагоне метро вдруг увидел "своего" таможенника в форме вдрызг пьяным (а еще говорят, что в метро пьяных не пускают!) и сползающим на пол с сиденья, а народ брезгливо
обходил его. И эта мразь грозилась упечь в тюрьму моего папу!
Отправка багажа из Львова прошла успешно: наученный горьким опытом, я платил им по первому требованию, но тут я и наглядно увидел, как они мстят в случае конфликта с отправителем багажа. На моих глазах электропогрузчик разогнался и буквально протаранил своими вилами какой-то ящик (как выяснилось - с дорогим импортным пианино), после чего они издевательски заявили еврею - хозяину багажа, что это случилось совершенно случайно и они ничем помочь не могут. Пианино, конечно, было полностью уничтожено. Еврей был в истерике и позже признался нам,
что на каком-то этапе отказался заплатить кому-то из рабочих.
Оформление наших документов в ОВИРе заняло почти 10 месяцев. Уже подзабылись детали, но помню, что мы с папой несколько раз ездили в ОВИР за какой-то последней справкой, стояли в огромных многочасовых очередях, и никак этой справки нам не давали, причем ситуация становилась уже критической. В последний раз мой обычно спокойный и выдержанный папа переругался с наглой канцелярской девицей, я очень испугался за него, но папины крики как-то подействовали и справку нам выдали.
... Из Киева мы уезжали теплым первомайским утром. Прямо на вокзале к тележкам с нашим багажом подошел какой-то пенсионер и, узнав, что мы уезжаем в Израиль, устроил нам неожиданную "прощальную истерику". Он обвинял евреев в бедах и страданиях украинского народа, в продаже ее богатств и всем остальном. Он громко орал, мешал прощаться с друзьями и близкими и совершенно испортил наш последний час в Киеве.
Но настоящее прощание с советской властью было впереди, когда заполночь мы приехали на ж/д таможню в Бресте. Вдруг в вагон вломились пограничники с автоматами и стали выгонять пассажиров на досмотр. Эта простая рутинная процедура была выполнена так страшно и жестко, что до сих пор стоит у меня перед глазами. Тем более, что последние дни перед отъездом мы почти не спали и валились от усталости с ног. Ночь, поезд на дальней платформе незнакомой станции, подвыпившие автоматчики и овчарки, крики "давай быстрей, быстрей!", все требуют водку и деньги, грузчики буквально вырывают из рук твои вещи и гонят куда-то далеко. Это напоминало старые фильмы про войну. К счастью, нас провожал до Варшавы очень близкий нам человек - мой двоюродный брат Шура (второй брат Леня с сыном также приехал повидаться в Варшаву из Берлина) и нам разрешили оставить спящих детей с ним в вагоне. От воплей пограничников дети проснулись и стали плакать и дрожать, так что Шура сам разволновался и долго не мог их успокоить.
А нас пригнали на таможню, и совершенно пьяные таможенники стали просвечивать наши вещи и рыться в них. Получив последнюю порцию денег и водки, они немного поутихли, но задавали нам провокационные вопросы, явно нарываясь на скандал; казалось, они просто хотели отомстить нам за то, что мы уезжаем, а они остаются со своей дерьмовой властью. Помню, что вернувшись в вагон и осознав, что мы уже в Польше, в почти истерическом состоянии я пообещал себе, что НИКОГДА больше нашей ноги не будет на этой для нас безнадежно проклятой земле.

Окончание - в следующем номере "МЗ"

Вернуться на главную страницу

Захар ГЕЛЬМАН, Реховот

Она никогда не верила в совершенно очевидное - в то, что женщины тоже стареют. Она не могла представить себе очаровательную женщину в возрасте, когда ее в глаза или за глаза назовут старухой. "Время боится пирамид и отступает перед женским обаянием". Вероятно, так она могла бы перефразировать известную сентенцию, ибо была уверена, что, если красота когда-нибудь спасет мир, то обаяние уже спасает. От старости. Причем, женщин, конечно же, более, чем мужчин.
Дожить до глубокой старости - счастье или несчастье? Опять же - для нее так вопрос не стоял никогда. Скорее, она могла бы спросить иначе: "Способна ли женщина, о которой в данный момент идет речь, увлекать и быть увлеченной мужчиной? Настоящим мужчиной! Умным, сильным и не жадным?" Если ответ будет положительным, то возраст не имеет значения. И сама эта женщина в возрасте восьмидесяти шести лет была не на шутку увлечена мужчиной - умным, искренним и добрым. Весьма известным. Конечно же, талантливым! Намного моложе ее! Лет на двадцать! Когда же она почувствовала, что до того не изменявшие ей женские чары ослабли, что ее избранник готов предложить ей только дружбу, что родные и друзья только жалеют ее, - она добровольно ушла из жизни. Это была главная причина самоубийства. Звали эту женщину Лиля Юрьевна Брик. Или просто Лиля. В историю она вошла как " любимая женщина Маяковского".

I

Природа одарила Лилю Юрьевну величайшим даром - всегда и во всем быть женщиной. Даже на том отрезке времени, который зовется глубокой старостью, у нее были не просто поклонники, а обожатели. Ей не довелось растить детей, но у нее были мужья, любовники и любимые.
Владимир Владимирович Маяковский занимал в ее жизни особое место. Но было бы преувеличением и даже неправдой утверждать, что любовь великого поэта к ней с ее стороны была столь же взаимной.
…Когда она узнала о самоубийстве Маяковского, то искренне огорчилась. Несомненно, это был удар. Но потрясения не было. Возникло ощущение вынужденного перерыва в письмах, звонках, встречах.

"Вы и писем не допускаете
близко,
Закатился головки диск.
Это, Киска, не переписка,
а всего лишь переписк!"

Маяковский много раз повторял, что он засыпает и спит с ее "кошачьим именем" на устах. Иногда "кошечка"- особенно в начале писем - превращалась в "Солнышко Самое Светлое". Он же всегда оставался "Щенком" или "Сченком". Для Лили автографом Маяковского долгие годы была собака, вылизывающая следы его любимой. Засыпавший с ее "кошачьим именем" заснул вечным сном. Вот и все!
Зато не было границ удивлению. Зачем он так поступил? Почти за полвека до своего добровольного ухода из жизни Лиле Юрьевне не дано было прочувствовать или хотя бы осмыслить трагедию личности, теряющей опору в повседневной жизни… После похорон Маяковского ближайшие друзья собрались у Бриков - Лиля Юрьевна продолжала проживать в одной квартире со своим бывшим мужем Осипом Максимовичем Бриком, который до конца жизни оставался ей вернейшим другом.
Ближайшие друзья помянули покойного, попили чаю, пошутили, посмеялись - конечно же, совсем немного, - поговорили о разных разностях и разошлись. Жизнь, понятно, брала свое, но - повторюсь - ощущение трагизма происшедшего не довлело над поминавшими.
Актриса Татьяна Лещенко-Сухомлина, многолетний друг Лили Юрьевны (перерыв в дружеских контактах пришелся на годы "отсидки" актрисы в сталинских лагерях), вспоминает такую фразу, которую она услышала от Лили после самоубийства Маяковского: "Если б это случилось с Осей, я бы не перенесла, не стала бы жить…". Но она перенесла и смерть Осипа Брика, последовавшую в 1945 году.
И это не покажется странным, если более пристально всмотреться в жизненные вехи Лили Юрьевны Брик, урожденной Каган.

II

Она родилась в Москве 30 октября (11 ноября) 1891 года. Ее отец, Урий Александрович Каган, родом из Литвы, юрист. Занимался всем понемногу, но в основном так называемым "еврейским вопросом". В те времена на бытовом уровне "еврейский вопрос" почти целиком укладывался в право жительства евреев вне черты оседлости. Урий Александрович занимал официальную должность юрисконсульта австрийского посольства и с высоты своего поприща пытался содействовать евреям получить право проживать в Москве.

"Отношение к еврейству у меня было больное с самого начала", - напишет Лиля Юрьевна в 1929 г. еще при жизни Маяковского. Что здесь имелось в виду - понять трудно, ибо "отношения", по существу, и не было. Да и как ему, "отношению", возникнуть, если ее отец бил себя в грудь как убежденный антисионист и сторонник еврейской ассимиляции. Лиля Юрьевна всю жизнь чуралась того еврейского "отношения", о котором всего лишь однажды упомянула. Даже ее первый муж еврей Осип Максимович Брик, мог составить достойную пару не только ей, но и ее отцу, то есть, своему тестю, по идеологическим убеждениям и пристрастиям. Трудно уйти от мысли, что первый еврейский брак Лили Юрьевны был случайным. Конечно, все браки, так или иначе случайны в смысле выбора партнеров, "любимых", - говоря стилем поэта. Но вся последующая жизнь Лили Юрьевны, да, к слову сказать, и Осипа Максимовича, демонстрируют полное отсутствие в их поступках какой-либо еврейской ориентации.
Все последующие (после Осипа Брика) браки и увлечения Лили Юрьевны (за одним лишь исключением - вдовец, бывший член правительства Дальневосточной республики, а затем замнаркома финансов, глава Промбанка Александр Краснощеков) к евреям отношения не имели. Конечно, интимная жизнь женщины, тем более такой выдающейся, какой была Лиля Брик, - дело тонкое, и утверждать здесь что-либо наверняка невозможно. Но известно достоверно, что еврейского воспитания у нее и в помине не было. Эльза, родная сестра Лили Юрьевны, тоже не испытывала тяготения к своему народу. Она вошла в историю французской литературы как Эльза Триоле, по фамилии своего первого мужа. Вторым ее мужем стал известный французский писатель Луи Арагон.
В доме семьи Каган царил культ музыки и поэзии. Мать, Елена Юльевна, урожденная Берман, из рижской еврейской семьи, училась в Московской консерватории. В доме устраивали музыкальные и поэтические вечера. Обиходным языком был русский. Но стихи Елена Юльевна писала по-немецки. С дочерьми тоже нередко переходила на немецкую речь. Поэтому неудивительно, что вторым родным языком для Лили и Эльзы стал немецкий. Французский сестры считали своим первым иностранным языком, но говорили на нем совершенно свободно.
Семья Каган жила в самом центре Москвы, в переулках улицы Маросейка. Сначала - в Спасо-Глинищевском (ныне улица Архипова), а с 1905 г. - в Петроверигском. Тот факт, что какое-то время дом семьи Каган находится рядом с Московской хоральной синагогой в Спасо-Глинищевском переулке, особого влияния на членов семейства не оказывал.
Училась Лиля в прекрасном учебном заведении - частной гимназии Л.В. Валицкой. Когда она стала пятиклассницей, в ее гимназии организовался кружок по изучению политэкономии. Руководителем кружка стал не по возрасту серьезный восьмиклассник соседней мужской гимназии. Его звали Осип Брик.

III

Осип был на три года старше Лили. Его отец, Максим Павлович Брик, купец первой гильдии, владелец крупной фирмы, нередко по торговым делам ездил в Италию. Когда сын подрос, - стал брать с собой и его. Мать Осипа Максимовича - Паулина Юрьевна - слыла знатоком языков, но в зрелом возрасте стала рьяной "герценисткой". По словам Лили Юрьевны, ее свекровь "знала Герцена наизусть".
Семнадцатилетний "учитель" (без кавычек в данном случае нельзя, ибо толком политэкономию Осип Брик так и не выучил) и его тринадцатилетная "ученица" (у такого "учителя" "учениц" без кавычек просто не бывает) приглянулись друг другу. Много позже Лиля Юрьевна так вспоминала об этом: "Ося стал звонить мне по телефону. Я была у них на елке. Ося провожал меня домой и по дороге, на извозчике, вдруг спросил: "А не кажется ли Вам, что между нами - что-то большее, чем дружба?" Мне не казалось, я просто об этом не думала, но мне очень понравилась формулировка, и от неожиданности я ответила: "Да, кажется".
Вот и все. Поначалу продолжения не последовало. Мало ли что кому может показаться! Тем более - под Новый год. Да еще после елки. Показалось, что влюбился! Показалось, что разлюбил! У Осипа Брика именно такая последовательность и сложилась. Летом 1906 г. опять-таки ему показалось, что Лилю он особенно и не любил. С юношеским увлечением немного перепутал. Об этом он не преминул сообщить ей в Германию, в Тюрингию, где Лиля тогда отдыхала с матерью и Эльзой. И в самом деле, мало ли что иногда кажется. Кстати, родителям Осипа Лиля сразу как-то не приглянулась.

Вот Лиле показалось, что она обязательно должна стать математиком. Наперекор всему! Только математиком! В 1908 г. она окончила гимназию с оценкой "5+" по математике. Собралась поступать на Высшие женские курсы. Но для евреек там были проблемы, да немалые. Поэтому в 1909 г. Лиля Юрьевна предпочла поступить в Архитектурный институт. Через два года уехала в Германию, как она потом говорила, "учиться скульптуре". …Они вновь встретились в день приезда Лили из Германии, в фойе художественного театра. Опять же казалось, что это судьба. Вероятно, так оно и было. 26 февраля (11 марта) 1912 г. состоялась свадьба. Хупу ставил московский раввин. После свадьбы новобрачные переехали в съемную четырехкомнатную квартиру, о которой позаботились родители невесты. Нельзя сказать, что жизнь у молодых не заладилась. Скорее наоборот. Со стороны брак казался идеальным. Да и сами супруги считали, что нашли друг в друге свою половину. Мятущаяся натура Лили ощущала в Осипе антипода, личность, пытающуюся под все подвести философскую базу. В поиске были оба, но осмыслить найденное мог только Брик.

В.Маяковский и Л.Брик, 1918

Маяковский оказался находкой для обоих. Интеллектуальный брак Бриков приобрел некоторую завершенность. Появился "человек-ребенок", который мог "расти" на их глазах. Появился "живой интерес" их супружества. Эстетически Маяковский интересовал обоих супругов, но философски - только Осипа. Они стали "наседками" Маяковского, и в этом смысле их можно считать родителями. Но роль обоих родителей в большей степени олицетворял Осип Максимович. Лиля Юрьевна не вполне справилась бы с ролью матери-наставницы, если бы…"собственный ребенок" не влюбился в нее по уши…

IV

Спустя годы, а потом и десятилетия многие любители заглянуть в замочную скважину хотя бы ретроспективно напрямую спрашивали Лилю Юрьевну, был ли у них "брак втроем". Ведь они подолгу жили вместе, под одной крышей. На такой прямой вопрос Лиля Юрьевна отвечала всегда одинаково - брака втроем не было и не могло быть. Иногда она добавляла довольно жестко - "никогда не могло быть". Но она же сама настаивала на том, что у них "тогда" была "семья втроем". Свое "тогда" Лиля Юрьевна не уточняла. Когда было это "тогда"? Когда "семья втроем" возникла? Когда она перестала существовать? Ведь отношения с Маяковским у Лили Юрьевны ровными не были никогда.
Конечно, подобного рода вопросы, обращенные лично к Лили Юрьевне через много лет после смерти человека, любимой женщиной которого она была, не столько пикантны, сколько бестактны. И все-таки - и об этом нельзя не помнить - в свете, так сказать, жизненных коллизий этой женщины такие вопросы, если не уместны, то хотя бы правомерны. Ведь в годы, и в самом деле, бурной молодости Лили Брик тогдашняя молодежь, отвергавшая устои и декларировавшая свою приверженность к иногда неожиданной моде, выдвигала лозунги типа: "Долой стыд!" и, как много позже стали признавать, отдельные представители той молодежи пытались даже дефилировать по улицам в костюмах Адама и Евы. О попытках же превратить брачную пару не то в брачную троицу, не то в брачную группу и говорить не приходится: настолько часто эти попытки предпринимались. "А вдруг, - могли рассуждать задававшие пикантно-бестактные вопросы Лиле Юрьевне, - Осип Брик ненавидел ревность, а вместе с ней единобрачие и супружескую верность и причислял всю эту атрибутику к пережиткам капитализма?" Ведь именно Осип Брик до последних дней жизни гордился тем, что он, отбросив стеснительность и другую мыслившуюся ему дребедень, разрабатывал основы нового быта и любви. В принадлежащей его перу повести "Попутчица" он провозглашал: "Мы, коммунисты, - не мещане, и никакие брачные драмы у нас, надеюсь, невозможны".
У "них" получалось так - Осип разрабатывал теорию, Лиля осуществляла эту теорию на практике применительно к "одной отдельно взятой жизни". Говорили, что во имя любви, а точнее говоря, открытия и практического познания законов коммунистической любви, Лиля Юрьевна пошла на хирургическую операцию и не опасалась иметь детей!.. Вот она, большевистская жертвенность экспериментатора!..
…На старости лет, в минуту какой-то особой откровенности Лиля Юрьевна призналась поэту Андрею Вознесенскому: "Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал". "После такого признания, - писал А. Вознесенский, - я полгода не мог приходить к ней в дом. Она казалась мне монстром. Но Маяковский любил такую, с хлыстом. Значит, она святая…"
Нет. Думаю, ошибся Андрей Вознесенский. У Лили Брик не было хлыста. И святой она не была. Она даже не могла быть монстром. С ней произошло то, что и должно было произойти с человеком, живущим мгновением настоящего. Когда человек отбрасывает, словно старые башмаки, все то, что определяло его как личность, как субъект и объект конкретного народа, - у такого человека исчезает нравственная память. Обязательный процесс. Исключений в таких случаях не бывает. Но без памяти невозможно даже настоящее. Поэтому человек без памяти ищет… новую память. Обычно "короткую", не очень обременяющую тело. Или душу. Или то и другое. В зависимости от характера. Кипучий и могучий характер помог Лиле Юрьевне выбор сделать…
Виктор Шкловский писал о Лиле Брик: "Она умела быть грустной, женственной, капризной, гордой, пустой, непостоянной, влюбленной, умной и какой угодно". С первых же лет своего замужества Лиля Юрьевна "держала салон", в котором собиралась элита того времени - поэты, художники, музыканты, актеры. Не чурались салона Лили Юрьевны политики, военные, чекисты. Всесильный чекист Яков Агранов, считавшийся другом и Маяковского и Осипа Брика, несколько лет был любовником Лили Юрьевны. Очень любила Лиля Юрьевна своего неофициального мужа Виталия Примакова, с которым сошлась уже после гибели Маяковского. Героя гражданской войны, комкора В.Примакова и чекиста Я.Агранова перемолол Молох сталинских довоенных чисток. И все-таки круг общения Лиля старалась не менять. Хамы в ее кругу не водились. И не то что им туда доступ был загодя заказан, просто хамам без хамства неинтересно…Так что бестактных вопросов "любимой женщине Маяковского" задавали редко.
Лиля Юрьевна Брик на протяжении десятилетий являла собой образец женской одухотворенности. Ее натуре претила любая толика хамства. Художественный вкус, умение слушать, ненаигранная непосредственность - вот качества, выделявшие ее даже среди очень красивых женщин. Конечно, и сама Лиля Юрьевна внешне оставалась привлекательной едва ли не до последних дней жизни.
Между тем, она не обладала глубоким умом и вряд ли была способна на беззаветную любовь "до гробовой доски". Сомнительно, что она была хорошей женой. О ее супружестве почти ничего не известно. Перед самой войной она, опять-таки неофициально, по моде тех лет, вышла замуж за литературоведа, биографа Маяковского, Василия Абгаровича Катаняна, который был на одиннадцать лет моложе ее. Их семейный уклад - тайна за семью печатями, но Лиля Юрьевна всегда ощущала себя свободной от всех обязательств.
Маяковский страшился хамок, ибо на женскую агрессию очень трудно ответить, не замаравшись самому. При численном превосходстве хамок невозможно и полное отсутствие реакции на встречающееся на каждом шагу хамство. Пьедестал интеллигент-
ности всегда хрупок, ибо взращивается это качество десятилетиями. Как минимум! А однажды холодной октябрьской ночью интеллигентность свергли с пьедестала, а сам пьедестал загадили. Кто это сделал? Зачем? Маяковский стал задумываться над этими вопросами едва ли не в конце своей жизни. Он испытал потрясение, когда его, интеллигента, правда, не очень сведущего в пунктуации родного языка, заподозрили в том, что он за определенную мзду (а не искренне и бесплатно) поддерживает новую власть. Однажды на своем выступлении он получил записку, где было только одно предложение - вопрос. Но какое предложение! Какой жуткий вопрос! Он прочитал: "А скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено?"
Маяковскому стало страшно. Неужели он продался тем, кто участвует в загаживании пьедестала? И он, поэт, тоже гадил? И гадит сейчас? Кто его тогда успокаивал? Конечно же, Брики. Осип и Лиля. Лучше Лили никто не мог утешить душу. Надо отдать ей должное - словесная агрессия любого свойства ей была чужда. Она, островок воспитанности, спаслась в эпоху, когда подобные ей не могли спастись. Как ей это удалось? Есть сведения, что Лиля Юрьевна сотрудничала с ЧК-ОГПУ в 20-30-е годы. Но в чем это сотрудничество выражалось? Можно ли его было избежать? На сегодняшний день ответа нет. Кстати, вот четверостишие, которое несколько раз срывал со своей двери Осип Брик:
"Здесь живет Брик -
не исследователь стиха,
Здесь живет Брик -
следователь ЧКа".

Кто записывал эти строки на бумагу, узнавал адрес своего героя, бесстрашно или с опаской ехал по этому адресу и наклеивал бумажку на дверь "исследователя стиха - следователя ЧКа"? Опять же - нет ответа. Но это так, к слову.
Несколько удивляет, что пикантно мыслящие вопрошатели не особенно обращали внимание на то, как познакомились Лиля Брик и Владимир Маяковский. А ведь всех опередила родная сестра Лили - Эльза.

V

Это она ввела Маяковского в семью Каган- Бриков. Знакомство состоялось в 1915 году, летом, на даче в подмосковной Малаховке и, как все дачное, впитало в себя негу "бесед в беседках и разговоров на скамейках". Поразительно, что Маяковский, увидев Лилю, мгновенно переключился с тогда еще незамужней Эльзы на ее уже замужнюю сестру. И все это творилось в присутствии законного супруга. Трудно отрешиться от мысли, что это сам Брик способствовал сближению Лили и Маяковского, - ведь на почве ревности у супругов не возникло ни единой ссоры. Да и вообще они практически не ссорились…
До очного знакомства с Маяковским Лиля и Осип только однажды посетили его выступление. Поэт произвел на них негативное, если не сказать резче, впечатление. Они попросту мало что успели тогда понять, ибо только-только начал Владимир Владимирович читать свои стихи, как с ним заспорили, он ударился в полемику, и пошла ругань, которую Брики терпеть не могли.
Была ли любовь Лили Брик и Владимира Маяковского любовью с первого взгляда? Или со второго? И была ли в данном случае любовь вообще? Лиля Юрьевна вряд ли любила Маяковского в том смысле, в каком женщина любит мужчину. Единственного мужчину. Я об этом уже высказывался выше. Здесь же подчеркну другое. Стендаль как-то сказал, что в основе любви лежит восхищение, из которого, по его мнению, любовь и кристаллизуется. Лиля Юрьевна, несомненно, восхищалась Маяковским. Как поэтом огромнейшего дарования. Как незаурядной личностью. Как человеком широкой души. Причем, будучи до конца жизни Брика под его влиянием, на свое восхищение Маяковским она накладывала восхищение поэтом профессионала Осипа Максимовича, и в самом деле, неплохого "исследователя стиха".
Тем не менее, кристаллизации не произошло. Восхищение не перешло в любовь. Это во многом и определило трагедию самоубийства поэта. Без любви прожить трудно всякому, поэту - особенно, а поэту-юноше - невозможно.
Начало XX века многих заразило бациллой вечной юности. Идея переустройства мира - юношеская идея. Эта болезнь позволяла доживать только до определенного возраста. Особенно поэтам. Юноши мечтают о поклонницах и путешествиях. Маяковский немало поездил по миру, и поклонницы у него были не только на родине. Юноши грезят любовью без границ, до обожания, до умопомрачения. Маяковский мог так любить. Но юноши еще верят, что и они могут внушить такую любовь. А вот этого в жизни Владимира Владимировича не было. Этим он был обделен. Никто по отношению к нему не испытывал пылкой страсти.
Метко написал об этом Юрий Карабчиевский в "Воскресении Маяковского" (М., "Советский писатель", 1990, с. 134): "Он хотел всеобщего обожания, убийства наповал с первого взгляда, с одного каламбура. Он ведь был пленником больших чисел. Миллион любовей, миллион миллионов любят. Между тем его пугались и с ним скучали. Вне стихов и карт его как бы не было. И в зрелые годы, как в годы юности, земля-женщина оставалась спокойной и не ерзала лясами, хотя отдаться…" (Выделено мной. - З.Г.).

А какая боль и горечь неразделенной любви в этих строках поэта:
"Значит - опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу".

Да, он был обделен любовью. Его не очень понимали мать и сестра. У него не было друзей, которым бы он мог открыть душу. Его по-настоящему не любила ни одна женщина. И Лиля Брик в том числе. Но ведь и Вероника Витольдовна Полонская, последняя женщина, которой он делал предложение за минуту до смерти, а потому и последний человек, видевший его живым, тогда состояла в браке за актером Михаилом Яншиным и совсем не спешила с ним разводиться. Известно, что она забеременела от него и сделала аборт, после чего стала избегать интимных встреч. Парижская любовь Маяковского - красивая, статная Татьяна Алексеевна Яковлева слыла в Париже "дамой полусвета", вела соответствующий этому "статусу" образ жизни и не лишала своих чар многих именитых мужчин, среди которых, кстати, был великий Федор Иванович Шаляпин. Маяковский обычно откровенный с женщинами, вернувшись в Москву, рассказал Лиле о своей любви к прекрасной русской эмигрантке. Более того, он прочел ей стихи, посвященные Татьяне. Лиля, взбещенная тем, что Маяковский пренебрег ее, как единственной музой, воскликнула: "Ты в первый раз меня предал!".
Рассказал Маяковский Лиле и об Элли Джонс, американке русского происхождения, и о ребенке от нее. Познакомились они через художника Давида Бурлюка во время пребывания Владимира Владимировича под Нью-Йорком. Вскоре у Маяковского родилась дочь, Элен Патриция Томпсон. Роман с Элли Джонс закончился, когда Маяковский встретил Татьяну Яковлеву.
Однако соединить свою жизнь с Татьяной Алексеевной Маяковскому не было суждено. После двух посещений Парижа, когда он встречался с Татьяной Яковлевой, в третий раз его туда не пустили. Советское правительство просто отказало поэту Маяковскому в визе. Именно тогда Владимир Владимирович почувствовал себя чрезвычайно одиноким.
Еще при жизни Маяковского, 23 декабря 1929 года, Татьяна Алексеевна Яковлева вышла замуж за французского виконта Бертрана дю Плесси, который был на четыре года старше нее. Дю Плесси, специалист по славянским языкам, занимал должность атташе при французском посольстве в Варшаве. Там же, в Варшаве, через девять месяцев и два дня после свадьбы у супругов дю Плесси родилась дочь Френсин. Правда, через три года их брак распался. В своих воспоминаниях Френсин пишет: "Вероятно, отец чувствовал, что мать его не любит". Во время Второй Мировой войны виконт дю Плесси вступил в Сопротивление и погиб смертью героя. Татьяна Яковлева в конце 30-х гг. вышла замуж за скульптора и издателя Александра Либермана, еврея по происхождению, и вместе с ним успела эмигрировать в Соединенные Штаты до оккупации Франции немцами. Она умерла в Америке в 1991 году. Письма Маяковского Татьяна Алексеевна Яковлева хранила до конца своих дней. Ее же письма Маяковскому, как, впрочем, и всех других женщин к нему, уничтожила Лиля Юрьевна, к которой, по завещанию поэта, перешел весь его архив. Может быть, Лиля Брик хотела переписать набело историю своих любовных отношений с Владимиром Владимировичем? Показать великого поэта целомудренным однолюбом? Сжигать письма не имело никакого смысла, ибо Маяковский так или иначе был однолюбом, хотя и не вел себя особенно целомудренно.
"Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Все равно люблю. Аминь". Эти строки Маяковского, конечно же, обращены к ней, Лиле Юрьевне Брик.

VI

Есть женщины, которые околдовывают мужчин. Навечно. От них невозможно освободиться. Классический пример - Клеопатра и Антоний. Пример из глубокой древности, но человек, по существу, не изменился со дня своего творения. Иногда мужчина околдовывает женщину, но мужское колдовство по силе не идет ни в какое сравнение с женским. Женские чары лишают рассудок ощущения времени… Мука любви мужчины тысячекратно умножается на время ожидания Ее. Минута превращается в вечность.
Несколько раз Маяковский порывался к самоубийству из-за Лили Юрьевны. Однажды выстрелил себе в сердце, но револьвер дал осечку. 18 февраля 1930 г. Владимир Владимирович в последний раз видел Лилю. А она его. Живого. Тогда он провожал ее и Осипа за границу - в Берлин и Лондон. 14 апреля того же года Маяковский застрелился.
…Вспоминают, что Лиля Юрьевна ужасалась виду беременных женщин. Вроде бы даже как-то странно… Но только на первый взгляд. По большому счету, Лиля Брик страшилась будущего, ибо оно всегда непостижимо. Для человека неопределенно все, кроме неизбежности смерти. Неопределенное будущее - бесформенно, а значит, некрасиво. Вот прошлое - другое дело. Прошлое - величина в значительной степени известная, а потому безопасная. Прошлое обозримо, а значит, знакомо. Лиля Юрьевна, как и многие интеллектуалы начала прошлого века, мечтала о возрождении прошлого… Конечно, не всего - все прошлое пусть ворошат историки. Ведь если прошлое возрождать избирательно, то рядом окажутся и Гомер, и Цезарь, и Спартак, и Петрарка, и Гете, и Пушкин, и Чайковский, и Толстой. Пир интеллектуалов на весь мир! Да если к тому же возраст воскресения подобрать соответствующий, то и любовь здесь появится как бы сама собой. А беременные женщины при таком раскладе вроде и ни при чем…
О возрождении тех, кто "свое земное не дожил, на земле свое не долюбил", мечтал и Маяковский… В этом они тоже сошлись. Для Лили Юрьевны жизнь представлялась полотном великого художника, где она, разумеется, - персонаж главный.
Для нее любовь - всегда приключение, ибо без приключений жизнь пресна. Что касается Маяковского, то для него любовь - смысл жизни.
"Я любил…
Не стоит в старом рыться.
Больно?
Пусть…
Живешь и болью дорожась".
Болью любви Лиля Юрьевна не дорожила. Этим от Маяковского она резко отличалась.
Для Маяковского Лиля Брик полтора десятилетия, то есть весь период их знакомства, олицетворяла мир, куда он получил доступ. Он приспособился жить только в этом "ее мире". Покинуть "мир Лили" - значило для него то же самое, что оставить мир живых. Без Лили он вскоре начинал задыхаться. Собственно, так и произошло. Его не стало, когда рядом не оказалось Лили, - она не успела вернуться из-за границы. Ему не хватило воздуха дождаться ее.

VII

Все пассии Маяковского не просто знали о существовании Лили Брик, - они обязаны были выслушивать его восхищенные рассказы о ней. Вместе с Татьяной Яковлевой они бродили по парижским магазинам, чтобы выбрать Лиле Юрьевне автомобиль. Она любила подарки, а он любил дарить. Однажды он подарил ей кольцо, внутри которого было выгравировано: Л.Ю.Б., то есть Лиля Юрьевна Брик. Если читать выгравированное по кругу, то получается бесконечное ЛЮБЛЮ…
В письмах он называл и рисовал себя ее Щенком, но ее щенком он был и в жизни. Он мог вспылить, сорваться в разговоре. Иногда неожиданно для себя. Но с Лилей он не позволял себе даже резкого слова! Никогда! Не единого раза!
"Скажу:
- Смотри,
даже здесь, дорогая,
стихами громя обыденщины жуть,
Имя любимое оберегая,
тебя
в проклятьях моих
обхожу".

Они оба не желали претерпевать старость. Маяковский страшился старости, ибо для него старость и любовь не очень совмещались.

"Любит? Не любит? Я руки ломаю
и пальцы
разбрасываю разломавши.
Так рвут, загадав, и пускают
по маю
венчики встречных ромашек.
Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье.
Пусть серебро годов вызванивает
уймою.
Надеюсь, верую - вовеки не придет
ко мне позорное благоразумие".
Он оказался весьма прозорлив к собственной судьбе.
"Я свое, земное, не дожил,
на земле
свое не долюбил".
Татьяна Лещенко-Сухомлина записывает в своем дневнике 24 апреля 1944 г. (Лиле Брик -52 года): "У нее такие маленькие беззащитные руки… Очень красивые, маленькие ноги, круглые теплые темно-карие глаза и рыжие волосы…"
Запись в дневнике Т.Лещенко-Сухомлиной от 15 августа 1956 г. (Лиле Юрьевне - 65 лет): "Очень медленно, восхитительно медленно она стареет, уходит… Руки стали, как пожелтевшие осенние лепесточки, горячие карие глаза чуть подернуты мутью, золотисто-рыжие волосы давно подкрашены, но Лиля - проста и изыскана, глубоко человечна, женственнейшая женщина с трезвым рассудком и искренним равнодушием к "суете сует". В то же время она сибарит с головы до прелестных