Этот День Победы
 

«Мы должны были быть уничтожены все...»

Григорий РЕЙХМАН, Ашдод

АКТ 
 1944 г., 20 июня
Я, уполномоченный Феодосийской чрезвычайной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков Егоров Иван Васильевич, выяснил следующее по расстрелу жены и родственников  гр-на Жоги Григория Тимофеевича, прожив. по ул. Кочмарского д № 40. рожд. 1899 г., нац. украинец, образование 10 классов, по специальности бухгалтер.
Моя жена Жога Мария Моисеевна, рожд. 1901 г., была арестована 2-го февраля 1944 г. как еврейка, 3-го февраля направлена в г. Симферополь, где и была расстреляна.
Кроме того, в феврале 1942 г. были арестованы мать жены Шик Вера Моисеевна, рожд. 1864 года, и сестра Эмельдеш Цилия Моисеевна, 55 лет, уведены в гестапо и через несколько дней расстреляны.

Уполномоченный чрезвычайной комиссии - И. Егоров(подпись)
Жога (подпись)

 (Из материалов архива Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников. ГАРФ, ф.7021, оп. 9, д. 58, л.л. 41-41об., текст подчеркнут в оригинале архивного документа. Заверенная на обороте ксерокопия хранится в домашнем архиве Розалии Кричевской (урожденной Жога)
 
...Военный корреспондент Лазарь Лагин, автор знаменитого «Старика Хоттабыча», попал в ненадолго освобожденную во время (Керченско-Феодосийского) десанта Феодосию в начале 1942 г. В очерке для «Черной книги» Гроссмана и Эренбурга он писал: «Мне рассказывала одна русская женщина (нет больше евреев в Феодосии), как дрожащих от холода и смертельного ужаса евреев вели по улицам города в их последний путь, и как шла с застывшим от горя лицом молодая женщина, и вела за руку свою пятилетнюю дочурку, которая, к счастью для нее, не понимала, в чем дело».
Писатель ошибся. В городе еще оставались евреи, уцелевшие после первых расстрельных акций. В их числе - бабушка, тетя и мама Розалии Кричевской. Ее маме, как жене русского, временно разрешили жить. Вместе с маленькой дочкой и сыном. Дети вскоре станут  невольными свидетелями отправки на «переселение» бабушки и тети, а мама погибнет буквально накануне освобождения города...
Книга, очень точно названная «Сирена памяти», - это рассказ и от имени той самой упомянутой писателем Лагиным убитой девочки, и сотен ее сверстников из уютного городка в Крыму, уничтоженных нацистами.
Роза и ее брат Володя спаслись. Чудом. Благодаря любви и самоотверженности отца и его родных. Благодаря оптимизму матери, которой, увы, не удалось выжить. Благодаря тому, что жестокая машина уничтожения, не щадившая на оккупированной территории СССР полукровок, почему-то дала сбой...
В книге немало деталей, очень важных для историка: депортация местных немцев накануне оккупации и «разминка» обывателей, грабивших брошенное имущество; сбор евреями средств, чтобы «откупиться от погрома»; быт оккупированного города…
 ... Эта сирена – чтобы не забывали. Уверен, у этой яркой, необычной книги обязательно будет свой любящий читатель.

Илья Альтман,
сопредседатель российского Центра «Холокост», Москва, 2006 год

 Дорогая Розалия Кричевская!
На днях получил Вашу удивительную книгу воспоминаний «Сирена памяти». Я занимаюсь историей Холокоста уже полвека, прочёл целую библиотеку на эту тему, но Ваша книга потрясла меня не только фактурой, но и литературными достоинствами. Вы - литератор в полном смысле этого слова. Структура книги, её фабула - романное построение, доступное литературному таланту. Как нежно и тонко Вы говорите о любви, как глубоко и тревожно - о пережитом. Вы одарены многогранным талантом писателя. поэта, живописца. Ваш вклад в литературу о Холокосте бесценен. Спасибо вам.
С глубоким уважением,

Леонид Коваль, писатель, Латвия, Юрмала, 2006 год

Книга Розы Кричевской – не только еще один памятник жертвам Катастрофы европейского еврейства, не только еще одно неоспоримое свидетельство того, что Катастрофа – была, но и напоминание и предостережение грядущим поколениям, всему еврейскому народу: только сильное еврейское государство сегодня способно противостоять поднимающему голову антисемитизму, отрицателям Холокоста. В условиях постоянных угроз современных исламонацистов и террористов всех мастей, направленных против Израиля, эта книга, подготовленная к печати и вышедшая в свет дни Ливанской войны, приобретает особый смысл. Не скрою, я с большим интересом готовил к печати «Сирену памяти»...

  Марк Котлярский, журналист, издатель

...Три отзыва о новой книге Розалии Кричевской «Сирена памяти», («Терра Инкогнита», издатель Марк Котлярский, Тель-Авив, 2006). Презентация ее в Беэр-Шеве уже стала «историческим фактом». Судьба героини и автора одновременно, как и всякая другая, неповторима, уникальна. Детство Розы Кричевской закончилось в неполные 9 лет, с началом войны, а вскоре и оккупации ее родной Феодосии. А затем 29 месяцев «из детства» - два с половиной года лишений, страданий, потерь и жизни, готовой оборваться в любой момент.

Ни в концлагере, ни в гетто она не была. Гетто в Феодосии не существовало. Нацисты сразу же провели регистрацию населения и вскоре уничтожили почти всех евреев города. Почти. Из недавних региональных исследований местных историков Холокоста в Крыму (М. Тяглый, М. Гольденберг) известно, что количество евреев, погибших во время первых расстрелов в Феодосии составило не менее 2000 человек. Членам «смешанных» семей (после принятия Нюрнбергских расовых законов 1935 года нацисты называли их «мишлинге») временно дали «отсрочку». Так и записали в справке: «От переселения (т.е. расстрела - Г.Р.) временно освободить». Но семью держали под прицелом – ни у матери-еврейки, ни у двух ее детей-«полукровок» Розы и Володи шансов выжить практически не было в отличие от Германии - на оккупированных территориях бывшего СССР, их уничтожали, исходя из самого характера войны против «жидо-большевсистского» СССР. Рассказывая о жизни в оккупации и осмысливая пережитое, Роза не скрывает тогдашнего психологического состояния жертвы. Наряду со страхом за себя, за родителей и братика, она испытывала жуткое чувство незащищенности и обреченности. Это чувство взрослеющей и уже все понимающей девочки почти физически ощутимо в главах «Опять под властью немцев», «Брат», и т.д.. В этой искренности - одно из главных достоинств книги как исторического источника.

 На фоне общей картины гитлеровского оккупационного режима, который, по свидетельству автора, ужесточался в ответ на военные поражения вермахта на фронте, превращения то одной, то другой части города в «военную зону» и жестоких репрессий против местного населения (облавы, казни и т.п.) затронуты не менее важные для нашего понимания и тесно связанные между собой проблемы - такие, как взаимоотношения между евреями и нееврейским населением до и во время войны, а также влияние на него целенаправленной нацистской антисемитской пропаганды. Юдофобия поражала не только взрослых, но и детей. Стоит ли удивляться, что впитавшие в себя яд пропаганды, они активно демонстрировали свой антисемитизм спустя годы после войны?!.
 Тем не менее, и среди соседей находились добросердечные люди, не боявшиеся общаться с евреями...
 Я не углубляюсь в детальное раскрытие каждой из проблем, затронутых в книге, лишь пытаюсь их обозначить. Читатели смогут увидеть семью в оккупированном и разрушенном городе, в постоянных переселениях из одной трущобы в другую, в прохождении «университетов выживания» - добывании средств к полуголодному существованию, узнать о многих других сторонах и условиях военного и послевоенного быта.
 И, как это ни покажется странным, здесь на одном из первых мест - тема любви, преданности и взаимопомощи, желания спасти друг друга и детей в этом аду. Родители Розы и Володи послужили им примером на всю оставшуюся жизнь. В память о любимой жене украинец Григорий Жога хотел, чтобы его дочь приобщилась к еврейству и изучила еврейский язык.
 Для того, чтобы осмыслить пережитое и рассказать о нем, нужно было прожить целую жизнь. И где бы Роза ни жила после войны, память о трагедии, глубоко засевшая в ней, не отпускала, давала о себе знать физическими и душевными страданиями.
 Рукопись воспоминаний давно лежала в столе, и лишь репатриировавшись в Израиль в 1992 году, Роза смогла опубликовать ее в виде брошюры, которая легла в основу первой части новой книги «Сирена памяти». Эта брошюра имеется в израильских библиотеках, в том числе и в институте «Яд ва-Шем», а также в Российском Центре «Холокост». Вскоре после ее выхода Розалия Кричевская дала видеоинтервью «Фонду Спилберга» («Пережившие Шоа, фонд исторических видеодокументов», интервью №35800 от 4.9.1997).
 «Сирена памяти», помимо художественных достоинств, - еще одно документальное свидетельство и источник изучения Катастрофы. Книга снабжена убедительным иллюстративным материалом из личного архива автора (документы, письма, фотографии), который хранился долгие годы. «Последним поступлением» в него оказалась... заверенная копия свидетельских показаний отца, Григория Жоги, данных представителю Чрезвычайной государственной комиссии (ЧГК) о гибели жены, ее матери и свояченицы, хранящихся в Госархиве РФ в Москве. Ее прислал Розе в 2001 году товарищ по несчастью - как и она, уцелевший в оккупированной Феодосии Савелий Альянаки. Круг замкнулся...
 Ниже мы публикуем письма письма отца Розы (он скончался на руках у дочери в 70-е годы), написанные родственникам погибшей жены сразу же после освобождения города, - ценный источник истории Катастрофы. Написанные грамотно и эмоционально, они помогают понять мысли, чувства человека, потерявшего любимую жену, мать двоих его детей. Они являются обвинением против носителей гитлеровского «нового порядка» и раскрывают применявшиеся нацистами эвфемизы (как, например, немецкие термины Sonderbenahdlung, что означает «особое обращение»; «EndlosungderJudenfrage» - «окончательное решение еврейского вопроса»» и т.д.) и поясняют истинное значение слов «переселение» и «выселение» - расстрел!..
 О послевоенной жизни Розы - во второй части книги. Завершает ее эссе «Сирена памяти», призывающее остановиться на минуту, помянуть всех безвинно погибших и пострадавших в войне, отдать дань прошлому и осознать настоящее...
 Третья часть – рассказы, стихи. В ней, в этой части, взвешенно и обдуманно каждое слово. О жизни и смерти – простыми повседневными словами, но так, что они доходят до донышка души, волнуют ее, создают зримые образы и картины. Каждое произведение, будь то рассказ или стихотворение, имеют право на самостоятельную жизнь.
 Книга Кричевской - еще одно документальное свидетельство того, что Катастрофа – была, еще один удар по ее отрицателям-антисемитам. Сравнительно недавно юдофобствующие вандалы осквернили памятник жертвам нацистского геноцида на «доисторической родине» Розы, в Феодосии.
Не первый год занимаюсь темой Холокоста. Мне довелось рассказывать о трагических судьбах и книгах воспоминаний бывших узников гетто и концлагерей Баси Цин, Николая Шаткина, Якова Хельмера, военнопленных и партизан Давида Кагана и Григория Черномордика, благословляя эти книги к сердцу читателя.

Письма отца

17.IV. 1944 г. 
Наши дорогие, наши любимые, наши родные Женя, Лева, Дора, Майечка, Гаррик, Берта и все другие родственники, если вы все живы, здравствуйте! Мы: я, Розочка и Вова шлём Вам пламенный привет из освобожденной нашей доблестной Красной армией Феодосии.
Мы, ещё несколько дней тому назад обречённые на смерть и оставшиеся в живых, переживаем, конечно, большую радость освобождения. Но наша радость омрачается постигшим нас тяжким горем, ужасным горем, касающимся нас лично, а также невероятными ужасами, не поддающимися никакому описанию и передаче, содеянными фашистскими зверями, злодеями, варварами вообще.
Ещё совсем недавно, 2 февраля этого года, т. е. Всего два с лишним месяца назад, проклятые жандармы взяли у нас самую дорогую, самую любимую жену, мать, друга, нашу бедную, многострадальную Мусю, Машутку. Нет никакой надежды, что она могла остаться жива. Её 3 февраля увезли в Симферополь как еврейку и по имеющимся сведениям, как было сообщено, «выслали» якобы в лагеря. В отношении же евреев слово «переселили», а потому и «выслали», означает расстрел. Бедная Муся, каждый день меч на волоске висел над её головой. Она, так жаждавшая и ждавшая освобождения, не дождалась, как мы. Если в течение ближайшего времени она не явится, как случайно чудом спасшаяся, то сомнения не будет, что она погибла, уничтожена.
Но надеяться на это не приходится. Мы должны были быть уничтожены все, так как детей Розу и Вову, как и в трех ещё семьях жандармерия 30 марта переписала, но привести в исполнение им не удалось ввиду быстрого прихода Красной Армии. Эти дети подлежали уничтожению, как дети евреек, а заодно и мы, их мужья, вероятно, как «связавшиеся» с евреями. Но я твердо решил идти вместе с детьми, так как мне ничего бы не оставалось больше, все было потеряно. Еще день-два - и все бы погибли. 
Что касается Цили Моисеевны и Веры Моисеевны, то они погибли ещё в феврале 1942 года, их расстреляли.
Массовый расстрел евреев был произведён 1 декабря 1941 года, когда расстреляли 900 человек, и 12 декабря 1941 г. крымчаков 600 чел. Затем после десанта Красн. армии в январе 1942 г. расстреляли оставшихся случайно и бывших в браке с лицами другой национальности (смешан. браки).
После этого осталось только несколько душ из смешанных браков, которых также постепенно забирали, и, наконец, последних четырёх, в том числе и Мусю, взяли 2/II этого года.
Итак, я остался с детьми без матери, без жены. Я не могу больше писать. Это письмо насыщено нашими слезами, нашим невероятным горем. Но падать духом нельзя, нужно жить ради детей. Но мне тяжело и трудно.
Дорогая Женя! Утешьте нас в нашем горе. Возьмите на себя святое дело. Если Муся не вернётся, пусть мои дети будут не только Вашими племянниками, но и Вашими детьми; Вы – не только их тётей, но и их матерью. Вы – единственная, кто может заменить им мать. Даже Ваш почерк, это – копия Мусиного. Если бы вы могли сейчас приехать!
Завтра мне нужно явиться в военкомат на регистрацию. Если затем призовут в армию, то на кого оставить детей – не знаю. Не на кого. О судьбе своей сестры ничего пока не знаю. Где Миша, Нюся с детьми?
Писать можно слишком, слишком много, но выразить пережитого невозможно.
Будем жить настоящим. Ждите следующее письмо.
Мой адрес: г. Феодосия, Крым, ул. Кочмарского № 40, мне.
Отец и мать мои умерли в 1942 г.
Будьте здоровы. Ваши Гриша, Роза, Вова. 17 апреля 1944 г.
Феодосия освобождена 13 апреля 1944 г.

 19 апреля 1944 г. 
Наша дорогая и родная Женя!
Живы ли Вы? Надеюсь глубоко, что да, и пишу Вам второе письмо. Относительно Муси ничего не слышно. Бедная, она, вероятно, погибла, и мы потеряли её навсегда. Тяжко, и нет слов для выражения нашего глубокого горя. Иногда я говорил Мусе, что если её, к нашему несчастью, постигнет трагическая участь, то мы погибнем без неё, и что только Вы можете заменить моим детям мать, что она и подтверждала. Готовы ли Вы, Женя, взять на себя эту высокую роль?
Конечно, я представляю это таким образом, что я не покидаю детей, а что Вы живёте у нас и я, как могу, сохраняю все заботы о семье. Дети – такие прекрасные, они – моё счастье и нельзя допускать, чтобы они погибли. А пока они немытые и т.д. Что до детей женщине, которая приходит к нам? Она убирает, готовит – и всё, но забот никаких не проявляет.
Вчера я узнал, что моя сестра жива, живёт и работает в Батуми. Сегодня послал ей письмо. Конечно, я очень рад, но заменить Мусю она не может.
Сегодня прошел регистрацию в военкомате, а что дальше будет, пока не знаю. Раньше я освобождался от военной службы. Послезавтра нам нужно проходить общую регистрацию населения. Работал я при немцах бухгалтером торгового и продовольственного отдела Управы. Вчера поступил на работу в горторг гл. бухгалтером, а как дальше будет, не знаю.
Город сильно пострадал от немцев. Улицы Приморская, Генуэзская, быв. Итальянская, проспект и другие места совершенно разрушены. Сейчас жизнь налаживается, приезжают эвакуированные до немцев и  из районов Крыма, эвакуированные при немцах. Кроме постоянных ужасов, как облавы, высылка в Германию, в лагеря и т.д. теперь при отступлении фашистские палачи учинили 12/IV в Старом Крыму зверскую бойню населения. Они убили без разбора 584 чел. мужчин, женщин и детей, причём выкалывали глаза, резали, кололи и расстреливали. Ужасные злодеяния, не поддающиеся описанию.
Наш горячий привет Лёве, Доре, Маечке, Гаррику, Берте и другим. Будьте здоровы, крепко целуем.
Ваши Гриша, Роза, Вова.
19 апр. 1944 г.

14 мая 1944 г. г.Феодосия
Дорогая Женя!
Вчера получил от Вас долгожданное письмо. Я надеялся, что Вы будете писать, не ожидая от нас известий после освобождения Феодосии, но  получил только в ответ на своё. А если бы я не написал и ждал сначала от Вас? Но не считайте это упреком.
Нет нашей дорогой, горячо любимой Муси. Она стала жертвой фашистских извергов. По имеющимся сведениям их ночью вывели из тюрьмы без вещей (в марте месяце). Невыразимо тяжело. Но дети не знают этого, они надеются. Как-то, убитый горем, я высказал Розочке мысль, что мамы, вероятно, нет в живых. Она стала кричать раздирающим душу криком и упала в обморок. Мне стоило большого труда доказать ей, что мамы нет не в живых, а что её нет в Симферополе, и что она в лагерях. Я очень потом жалел и больше никогда не говорил. Она также не спрашивает, но переживает. Неделю назад она стала посещать школу. Два года она не ходила, и теперь заканчивает второй класс, а ей 2-го сентября будет уже 12 лет. Но это ничего, лишь бы была здорова. Вследствие тяжёлых переживаний она плохо ест и похудела. Когда же она полнее – она интересная девочка: смуглая, с черными глазами и бровями и красными губами. Тип еврейки; говорят, похожа на маму. Скромная. Вова – в своём роде интересный мальчишка с большими глазами, забавный, русского типа, но также с темными глазами. 21-го июня ему будет 6 лет. Дети – моё счастье.
От Люси получил четыре письма, адресованных на имя управдома старой квартиры, председателя горсовета, Эмельдеш и моих покойных родителей. Так как меня все знают, письма вручались немедленно. Я, конечно, ей ответил. Также одновременно вскоре после освобождения получил три письма от сестры из Батуми. Сейчас её вызывает в Феодосию Управление порта, где она раньше работала. Получил также письмо от Абраши Шика с фронта; тоже, конечно, ответил. Марию Петровну Гин постигла общая судьба многих. Её расстреляли ещё вначале: 2 декабря 1941 г.; Еву Барсук с дочерью Софой – в начале марта 1942 г. Мои родители умерли естественной смертью в 1942 г., и мы их похоронили, как подобает, на кладбище. Можно много говорить об ужасном прошлом, ещё недавнем, пережитом; всего не напишешь, но кое-что сообщу.
В марте 1942 г. немцы выселили жителей из района, где жили мои родители, и я их перевёз на свою квартиру по ул. Р.Люксембург. Много вещей пришлось им оставить в своём доме, т.к. как срок был ограничен (24 часа). И транспорта было недостаточно. В июне месяце было разрешено возвратиться в этот район, но дома были уже полуразрушены. Мама ежедневно, живя у нас, ходила ремонтировать свой дом, но тяжёлые переживания, (она ненавидела немцев всеми фибрами своей души), потеря имущества, изгнание из своего дома, а также издевательства немцев подорвали её здоровье и 3-го июля 1942 г., не дождавшись возвращения в свой дом, она скоропостижно, придя вечером домой и поужинав, часа через два в мучениях скончалась от болезни сердца. После смерти мамы мы все с папой перебрались в свой дом. Папа в начале войны получил удар (мозгов), затем поправился было, но оставалось умопомрачение и 1 декабря 1942 г. он умер от старческой гангрены. В начале октября  1943 г. нас вновь выселили из этого района и мы, также бросив много вещей, перебрались на нашу теперешнюю квартиру.
Сейчас этот район, где жили родные и мы, сильно разрушен. Разрушен не от военных действий, а «культурные» варвары разрушили дома. На той улице сейчас только четыре домика, где стали жить люди. Остался ещё наш домик, который полностью не разрушен, так как имеются стены. (Окончание письма утрачено)

 15 октября 1944 г.
Дорогие Женя, Берта и дети Розочка и Вовик!
Очень рад, что дети благополучно прибыли и уже находятся у Вас. Первое известие об этом – телеграмму я получил только 12 окт., отправленную 6 окт.
<…>теперь я спокоен, что дети на месте и находятся, вне всякого сомнения, в надежных руках. Отсутствие детей, конечно, сильно чувствуется, но я живу надеждой, что буду их видеть и быть около них. Пока же я счастлив, что они в Ваших руках и что им хорошо. Пусть только они не забывают, что у них есть отец и всегда, всю жизнь помнят, что у них была горячо любившая их мать.
Они должны всегда помнить этих злейших врагов человечества, так бесчеловечно лишивших их самого дорогого, и всею душою своею ненавидеть их. Проклятый немецкий фашизм!<...>В течение этих двадцати дней я очень мало бываю дома, только прихожу спать. Работаю много <…> дома еще ни разу не разводил плиты, и те дрова, которые мы напилили с Розой, лежат целыми, так как не было надобности их расходовать. Скоро будет уже холодно и жутко подумать, что нет топлива<…>
Прошу написать, как дети себя чувствуют, как они относятся к Вам. Они очень застенчивы, а это явление отрицательное. Желательно, чтобы они больше бывали в обществе детей и взрослых. Определили ли Розу в школу? Вову также можно отдать в детский сад поближе. Однако, я не хочу советовать Вам ничего, Вам виднее, что нужно сделать, что лучше. Кроме того, я не знаю, где дети будут находиться, вернее каждый из них. Желательно только, чтобы они почаще виделись друг с другом.<…> Детям пишу отдельное письмецо<…>
Ваш Гриша. 

21 янв. 1945 г.
Дорогие мои детки Розочка и Вовик!
Как вы поживаете и чувствуете себя. Вы мне редко пишете. Я говорю не только о тебе , Роза, так как ты умеешь хорошо писать, а также и о тебе, Вова, так как и ты кое-что уже можешь нацарапать. Вот я посылаю вам свою фотокарточку, вы почаще посматривайте на нее, вспоминайте обо мне и пишите<…>Пиши о себе, Вове, тете Жене и всех других. Напиши мне, какие ты получаешь отметки и по каким предметам, отдельно за первую и отдельно за вторую четверть. Каких учебников и какого автора у тебя нехватает. Напиши, где ты бываешь и есть ли у тебя подруги, а также что делает и как ведет себя Вова. Опиши также, какие у вас погоды. У нас на нашей улице бывает большая грязь, без сапог или больших ботинок нельзя пройти. Если бы ты была здесь, ты не могла бы и в школу ходить. Уважайте и слушайте тетю Женю и тетю Берту, а также Леву и тетю Дору.
 Роза, я хотел бы, чтобы ты научилась хорошо говорить и писать – правильно по-русски, чему тебя и учат в школе, но также хотел бы, чтобы ты научилась хорошо понимать и говорить по-еврейски. Тетя Женя и Берта, кажется, говорят по-еврейски – учись у них и у других. Напиши, что ты делала во время каникул, а также, что делаешь в свободное от занятий время. Помогаешь ли тете Жене? Вообще в своих письмах ты должна обо всем писать подробно. Не только отвечай на мои вопросы, но сама описывай все и затрагивай все вопросы, так как меня все интересует. Помните всегда, что нужно беречь свое здоровье.
Жду от тебя писем почаще. Целую вас крепко, крепко. Ваш папа. 

Роза Кричевская с отцом и братом, 1947 год

13 марта 1945 г.
Дорогая моя Донечка и мой дорогой Вовик!
Я так долго не писал вам. А от тебя, Розочка, я получил уже много писем<…> Я очень рад, что ты отличница в учебе или «пятерочница» по всем предметам. Будь же ты такой отличницей и во всем остальном, в отношении к тете Жене и Берте, дяде Леве и тете Доре, в уходе за собой и домашней работе, какую ты можешь выполнять в помощь тете Жене. Научись готовить еду, чинить белье и одежду и так далее. Это в жизни крайне необходимо<…>
Доня, есть ли у тебя подруги? <…>
Как теперь Вова относится к тебе, часто ли ты бываешь у него или бывает ли он с кем-нибудь у тебя. Вспоминает ли он когда-нибудь обо мне и разговариваешь ли ты с ним обо мне. Доня, учишься ли ты понимать и разговаривать по-еврейски? <…>.Мамину карточку вышлю в следующем письме. Передай мой привет тете Доре, дяде Леве, Майечке и Гарику. 
Целую тебя и Вовика крепко, крепко!! Ваш папа.


 13 апреля 1946г. 
 Дорогая Донечка!
Сегодня – вторая годовщина освобождения Феодосии от немецких извергов. Это – день нашего освобождения. Но, как тяжело, что нет нашей дорогой мамы и других близких, родных лиц. Я посылаю тебе сегодняшний номер нашей газеты "Победа", а также три номера "Пионерской правды" ; на последнюю я подписался для тебя и Вовы до конца года. Не знаю, может быть, ты и так ее читаешь<…>Меня очень огорчает, что ты плохо видишь<…> тебе необходимо носить очки <…>Сегодня я сдал на комиссию в магазин ботинки <…>и как продам, вышлю деньги, а ты обязательно купи очки<…> Необходимо получить образование но гораздо важнее сохранить здоровье. Без здоровья – и образование не нужно<…>Я надеялся на свой дом, что, продав его, можно будет оказать помощь вам<…>Однако, к великому огорчению, тот район, где находится наш дом, согласно плану реконструкции города Феодосии, подлежит отчуждению и сносу, и на том месте будет парк и будут строить санатории <…>Дело в том, что дом возьмут за бесценок, за гроши. Таким образом, нет уже надежды на эту поддержку и приходится надеяться и рассчитывать только на свои силы. Поэтому, Доня, учись хорошо, но прежде всего помни о здоровье. Знай, что тебе придется приобретать специальность и работать, а хилый, больной человек работать не может или работает плохо. Завтра – воскресенье, но у меня рабочий день, так как нужно заканчивать квартальный отчет. С 1-го ноября прошлого года я – заместитель главного бухгалтера, хотя по существу я им и был все время; формально же я был ревизором<…>Во дворе у нас цветут густо абрикосы. Доня, сообщи свои отметки, как у тебя дела по арифметике и что вы проходите по ней? Как Вова? Общителен ли он или застенчив и чуждается? Как чувствует себя тетя Женя и тетя Берта? Желаю всем здоровья. Пиши, моя дорогая доченька, не забывай своего одинокого папу. Целую тебя и Вову крепко, крепко.
Твой папа.
(Текст первых трех писем приводится полностью, остальные – в сокращении)
Имена людей, упомянутых в письмах: Лев Моисеевич Шик – младший брат матери Розы, зубной врач, Дора, его жена. Мая и Гаррик – их дети. Мая Шик, впоследствии Гурвич, - мать известного театрального деятеля России (увы, покойного) Григория Гурвича. Женя - старшая сестра матери. Берта – двоюродная сестра – Жени, умерла в 1947 году.

Для тех, кто сохранил письма времен войны и желает, чтобы они увидели свет, напоминаем: вам надо обратиться к региональному представителю Российского НПЦ и Фонда «Холокост» в Израиле Григорию Рейхману – 0526-854989, holocaustbooks@yahoo.comreikhman@yahoo.com

  «Еврейский камертон», 19 октября 2006 года

Вернуться на главную страницу


 

ДО И ПОСЛЕ ПОБЕГА

Семен ШПУНГИН, Бат-Ям
semells@netvision.net.il

… Я представился Иваном Островским, жителем Брянска, сыном русской матери и отца-татарина, а также внуком цыганки. Совершенно не ведая о том, что и цыгане преследуются нацистами!
…И какой парадокс: мне надо было попасть в гестапо, чтобы впервые обрести надежду остаться в живых! Без "помощи" гестапо я пропал бы. Судьба и впрямь неисповедима.


Я никогда не решался писать воспоминания о гетто, да и сейчас едва могу подступиться к этому. Хотелось бы изложить невероятную историю моего побега. Но без того, что ему предшествовало, трудно передать случившееся глубокой осенью 1943 года. И потому я не могу не коснуться событий, которые не оставляют меня с тех пор, как германские войска вошли в Даугавпилс.
Город пал на пятый день войны. Население восприняло перемену по-разному: кто с нескрываемой радостью, кто с беспокойством. Немецкая администрация еще не успела обосноваться, а местная полиция возникла, как из-под земли. Зачисленные в нее добровольцы расхаживали с винтовками и зелеными повязками на рукаве, а некоторые вырядились в давно припрятанную форму айзсаргов. Полиция, впрочем, не очень заботилась о наведении порядка. Часть жителей, не таясь, грабила магазины, стоявшие с разбитыми витринами. На Рижской улице, одной из немногих уцелевших в центре, я видел людей, несущих всякую утварь и продукты питания в корзинах, кошелках и даже в охапках.

Вскоре афишные тумбы, заборы и стены домов были обклеены приказами префекта на немецком и латышском языках. Они относились только к евреям. И первый из них строжайше обязывал мужчин до 60 лет собраться в назначенное время на базарной площади. Другой приказ повелевал немедленно пришить желтые звезды к одежде - на груди, спине, а также на брючине. Нам запрещалось ходить по тротуарам, посещать какие-либо общественные места.
Тех, кто рискнул придти на базарную площадь, погнали в тюрьму, где над ними несколько дней издевались. Потом большинство расстреляли в железнодорожном садике. Полицейские все чаще врывались в еврейские дома, забирали ценности, уводили людей или убивали их во дворах. На городских окраинах возникли массовые могилы.
В семье нас было четверо. Мой отец, Илья Шпунгин, владел самой известной фотостудией в городе, на улице Райня. Мы имели фруктовый сад; во дворе водилась пернатая живность. Маму мою звали Яхной, или по-домашнему - Ялей. Она занималась хозяйством. Мне в начале войны было двенадцать лет, а моей сестре Рахели - Розочке - семь. Она еще не ходила в школу.

В КАМЕННОМ МЕШКЕ

Все рухнуло. Дом наш сгорел от зажигательной бомбы. Нас приютила бабушка Хава, жившая на мансарде по Аллейной улице. Но там задержаться пришлось не надолго. В июле 1941 года всем евреям было предписано переселиться в гетто. Когда мы наняли повозку и начали грузить в нее самые необходимые вещи, объявился нежданный надсмотрщик - один из соседей, казавшийся всегда тихим и покладистым. Он проверял каждый тюк и бойко указывал, что можно вывезти из квартиры и чего нельзя.
Гетто, находившееся на левобережье Даугавы, было в своем роде уникальным. Евреев заточили в предмостные укрепления с наружными окнами - бойницами. Каменный мешок, совершенно не приспособленный для жилья, представлял собой длинное двухэтажное строение с крепостными стенами. Оно растянулось дугой на несколько сот метров и примыкало к реке. С внутренней стороны к нему прилегала дорога, ограждаемая высоким валом. На нем была площадь со сторожевыми будками. Подниматься туда запрещалось под страхом расстрела.
Женщин с детьмя сразу отделили от мужчин. Так что папа оказался оторванным от нас - мамы, бабушки, меня и Розочки. Мы попали в палату № 24 - глубокую нишу без дверей, как и все прочие помещения. Теснота была неимоверная. Спали вплотную друг к другу на деревянном настиле. Отовсюду слышались потрескивающие звуки: обитатели палаты давили вшей. Перед моими глазами - старушка, не снимавшая с себя черное пальто. Но выглядело оно почти белым от кишащих на нем насекомых.
За нехваткой мест, сотни семей расположились со своим скарбом на склоне вала под открытым небом. В гетто скопилось более 20 тысяч человек - евреев Даугавпилса, его близких и далеких окрестностей, а также беженцев из Литвы. Скученность, невозможность соблюдения простейших требований санитарии грозили со дня на день вызвать эпидемии.
Но прошли две-три недели, и многие вздохнули с облегчением. Всех, кому за шестьдесят пять, известили, что их переводят "во второй лагерь", где условия будут гораздо лучше. Несколько тысяч пожилых людей, включая мою бабушку Хаву, доверчиво сели в грузовики и отбыли под охраной в неизвестном направлении. Вскоре мы узнали, что телами этих стариков заполнились рвы в возле дачного поселка Межциемс (Погулянка). Это была первая и самая "тихая" акция в нашем гетто.
За нею последовали другие. Но больше никто уже не поддавался обману. Все понимали, что означает "второй лагерь". Людей теперь выстраивали в колонну, и начиналась т. н. селекция. Ее проводили чины из полиции безопасности - Sicherheitspolizei - со значками CC на петлицах. Им помогали полицейские и участники расстрельной команды в форме латвийской армии. Однажды во время селекции охваченная паникой девушка перебежала из одной группы в другую. Увидев это, один из карателей пытался ее найти, но упустил из виду. Тогда он извлек из колонны первых попавшихся - маму, меня и сестру. Не знаю, каким образом я сумел оттащить своих назад и как нам удалось незаметно раствориться в толпе.
Мужчин и женщин по утрам уводили в город на работу: они обслуживали различные учреждения и воинские части. Пока это сохраняло жизнь каждому из них и его семье. Однако, уходя, многие прощались со своими близкими, не зная, встретятся ли они вновь. В гетто функционировали юденрат, собственная "полиция", больница и даже детский сад. Но все это подобие быта сочеталось с лагерными порядками, всевозможными запретами и наказаниями.
Помимо массовых экзекуций, устраивались и показательные. В них обычно участвовал местный палач Совер из Sicherheitspolizei. Именно он накинул петлю на шею женщины по фамилии Гительсон, которая посмела появиться в городе без опознавательных желтых звезд. Такой же публичной казни и за такое же "преступление" подверглась молоденькая девушка - блондинка. А женщину Меерович расстреляли на виду у всех за попытку утаить буханку хлеба при возвращении с работы.

ЭКЗЕКУЦИИ ПО ПРАЗДНИКАМ

Самые кровавые акции в гетто совпадали с советскими праздниками. Поздним вечером накануне 7 ноября 1941 года охранники вывели всех во двор, долго чего-то ждали, а потом отпустили. Но уже на рассвете прибыли гестаповцы, и началась привычная сортировка. Первыми по списку были вызваны и поставлены отдельно семьи ремесленников, обслуживавших непосредственно Sicherheitspolizei. В сторону отвели также членов юденрата. Составлялись еще какие-то группы. Из работающих отобрали только мужчин и погнали их в город через массивные ворота. Всех остальных, тысячи людей, выстроили на валу.
Я прижался к маме, за руку ее ухватилась Розочка. Было предчувствие, скорее даже уверенность, что нас повезут в Межциемс - и никакой надежды на спасение. А когда находившаяся перед нами расстрельная команда вскинула винтовки, мне показалось, что расправа уже происходит здесь на месте. Нет на моей памяти минут страшнее, чем эти. В помутненном мозгу билась одна и та же мысль: я не хочу умереть!.. Я прожил на свете всего двенадцать лет… Едва услышу на латышском команду "Огонь!", сразу упаду и притворюсь мертвым… Только бы успеть… Только бы успеть…
А выстрелов не было. Вероятно, убийцы пока лишь упражнялись. Мною овладел безумный порыв - сбежать или скатиться кубарем с вала, чтобы внизу укрыться где-нибудь в каменных казематах. Я уже ступил было на откос, но оглянулся на всякий случай… И поняв, что меня не могли не заметить, юркнул обратно в притихшие ряды. В это же самое время внутри гетто шел повальный обыск. Полицейские рыскали по палатам, ворошили и простреливали тюки с вещами, постели, взбирались на чердаки, заглядывали во все темные закоулки.
Но где моя мама?! Я отчаянно искал ее, проталкиваясь между стоящими, кричал, звал по имени, но она не отзывалась. Мама! Мамочка! Полная тишина. Все молчат. Все застыли в оцепенении, ни на что не обращая внимания. Внезапно раздается команда:
- Медицинский персонал! Врачи, все медицинские работники с семьями - пять шагов вперед!
Человек шестьдесят, может быть, восемьдесят быстро отделяются и образуют небольшой обособленный ряд. Ноги понесли меня вместе с ними. Но что теперь делать? Надо к кому-нибудь пристроиться. К кому?! Кто согласится выдать меня за сына? Я кидаюсь то к одному, то к другому, то к третьему, но каждый отворачивается от меня, отгоняет. Никто не хочет рисковать. Я уже почти обошел весь ряд, не обнаружив ни одного знакомого, как вдруг в самом конце увидел мадам Магид - нашего семейного зубного врача. Она, стоя со своей дочкой, моей сверстницей, тоже меня заметила и поманила к себе: "Сюда, Сема. Сюда! Я скажу, что оба вы мои дети…"
Так и было. С проверкой нам повезло. И теперь мы стоим и беспомощно смотрим, как длинную-длинную колонну уводят на расстрел. Увы, такая же судьба постигла впоследствии и мою спасительницу, и ее дочь.
Войдя в опустевшую палату, я как помешанный бросился к узлу с нашими вещами. Вот место, еще хранящее тепло моей мамы, а рядом - насиженный уголок моей маленькой сестры. Я воображал их лица, голоса, и никак не мог осознать, что их нет и больше уже никогда не будет. Скорее всего, в те минуты они еще были живы, еще находились в пути … Не передать того, что творилось в гетто, когда мужчины, среди которых был и мой папа, вернулись с работы и не нашли своих жен и детей. Люди рвали на себе волосы, рыдали во весь голос. Их крики, наверное, были слышны на противоположном берегу Даугавы. Кое-кто все же сумел спрятаться и переждать акцию. Я видел, как вытаскивали из выгребной ямы человека, погрузившегося по горло в испражнения. Он еле дышал, на него невозможно было смотреть.
Через некоторое время в гетто объявили карантин. Сюда никого не пускали, отсюда не выпускали. Тех, кого гоняли в город, расселили по месту работы. Теперь я остался взаперти, без папы. А вскоре меня положили в больницу с брюшным тифом. Врачи, однако, скрывали диагноз под видом воспаления легких. Голод был невыносимый. Раввин, лежавший на соседней койке, рассказывал, как во сне ему "посчастливилось" съесть буханку хлеба! Нам давали его по 125 граммов в день, да еще раза два суп из гнилой капусты. Понемногу выздоравливая, я только и мечтал, как бы выбраться отсюда. Мой папа тогда был занят на черных работах в военной комендатуре ж. д. станции Дюнабург (немецкое название Даугавпился). Ему удалось упросить кого-то из начальства, чтобы и меня затребовали в то же ведомство. Так с отменой карантина я оказался в городе.
Минуло еще несколько месяцев. Последний день гетто наступил 1 мая 1942 года. Его ликвидировали с особой жестокостью. Убили всех без разбора. Спаслись каким-то чудом лишь два или три узника. В тот же самый день сняли охрану. Следы учиненной бойни долго не убирались. Кто приходил сюда, содрогался от увиденного. Я перечитываю скупые строки из моих давних показаний, включенных в материалы Нюрнбергского процесса: "Трудно описать трагедию 1 мая 1942 года. Гетто представляло ужаснейшую картину. На полу валялись изуродованные трупы детей, всюду была застывшая кровь… 30 человек, которые отказались направиться в грузовик, были расстреляны во дворе гетто."
Наверное, и сегодня, в начале XXI века, кое-кто все еще задается вопросом: почему жертвы Холокоста безропотно шли на заклание? Вопрос не новый. Так может рассуждать вполне нормальный человек, который не был, слава Б-гу, на нашем месте. Сотни исторических, психологических и религиозных исследований написаны на эту тему. Если говорить конкретно о Даугавпилсе, то в отличие, например, от огромного Варшавского гетто, у нас не было ни налаженных связей с внешним миром, ни оружия, ни боевых организаций. Мы находились в условиях замкнутой территории оборонительного сооружения. Не герои - обыкновенные люди, сломленные и ввергнутые в отчаяние, не способны были помышлять о каком-либо восстании. Рядом со своими близкими все ощущали себя заложниками.

"КРЕПОСТНЫЕ" ЕВРЕИ

После ликвидации гетто в живых осталось всего около четырехсот евреев. Это те, кого ранее "казернировали", переселили из гетто в город непосредственно по месту работы. А теперь эту горсточку евреев, разбросанных по разным точкам, снова собрали, но уже в городской крепости, или цитадели. Она располагалась на правом берегу Даугавы, почти напротив предмостных укреплений, где раньше находилось гетто. В крепости были расквартированы воинские части. Нами распоряжалось подразделение тыла с длинным названием Heeresunterkunftsverwaltung 322. Сюда с восточного фронта поступали вагоны с ношеным обмундированием. Мы выгружали, сортировали и чинили эту одежду. В портняжной мастерской, наряду с евреями, работали и вольные жители Даугавпилса. Возглавляли все это хозяйство оберцалмайстер Лукенвалд и затем сменивший его Попе в том же чине.
Обстановка, в которой мы находились, была вполне сносной и не шла ни в какое сравнение с прежней - в предмостных укреплениях. Правда, в мастерских следовало всегда быть начеку. За работами присматривал веркмайстер Киевски, придирчивый чешский немец с наклонностми садиста. За малейшую "провинность" он избивал мужчин и женщин, валил наземь и нещадно пинал сапогами. Наше мини-гетто представляло собой общежитие с двухъярусными нарами. Его не охраняли. Только у главных ворот крепости стояли часовые, но это не мешало выходить в город под всякими предлогами.
Как ни странно, ситуация долго не менялась. Забегая вперед, необходимо сказать, что несколько сот человек, переживших уничтожение гетто, нацисты не трогали целых полтора года - вплоть до конца октября сорок третьего. Чем, какими соображениями было это вызвано, остается загадкой по сей день. О нас как бы "забыли". Даже несмотря на возмущение некоторых латышей, служивших в немецкой армии. Их семьи, утверждали они перед отправкой на фронт, в опасности, покуда Даугавпилс полностью не очищен от евреев. Мы не обольщались затянувшейся передышкой. Понимали, что с нас не спускает глаз Sicherheitspolizei и что каждый день нашего пребывания в крепости может оказаться последним.
Не впору ли разбежаться, пока еще не поздно? Многим приходила в голову такая мысль, но было очевидно, что это наивная мечта. Куда идти? В какую сторону? Меченый типичной внешностью и не менее типичным акцентом еврей далеко не уйдет. Кому не лень, укажет на него пальцем. Правда, немецкие и латышские газеты порой писали о партизанах. Но где они воюют, где скрываются, как набрести на них, никто из нас не имел представления.
На исходе лета 1943 года произошло ЧП. На первом этаже дома, где находилось наше общежитие, содержались военнопленные. Через зарешеченные окна с ними норовили пообщаться некоторые наши девушки. Кончилось тем, что три из них, Соня Презма, Сарра Зив и Соня Левина, позволили себя уговорить "податься в партизаны". В ответ на их исчезновение немцы хотели взять в заложники и казнить каждого десятого еврея. Вышло иначе. Пленные, оказывается, были себе на уме и попросту обманули своих "подруг". Брошенные в лесу, они не знали, куда деваться, бродили несколько дней без еды и, не видя иного выхода, возвратились в крепость. Их тут же расстреляли.
Осенью все чаще и чаще до нас доходили слухи о предстоящем удалении евреев из крепости. Что это означало, никому не надо было объяснять. На явные признаки приближающейся развязки люди реагировали по-разному. Одни - равнодушно: будь что будет! Другие, решив не отдаваться живыми в руки палачей, обзаводились ядом. Были и такие, кто, припасая съестное, устраивал "малины" в городских развалинах и заброшенных домах. А часть нашей молодежи сумела к тому времени раздобыть оружие с намерением все-таки добираться наудачу до партизан.
Беспокойство особенно возросло во второй половине октября 1943 года. Тревога витала в воздухе. По ночам молодежь выставляла "разведчиков", дабы в случае чего всех разбудить, и тогда уж пусть каждый поступает по своему разумению. 28-го числа на рассвете я спросонья услышал крики: "Евреи, вставайте!! Скорее вставайте!! Вставайте!! За нами приехали!!!" Кто успел, спустился со второго этажа по деревянной лестнице. Но ее вскоре перекрыли, и люди прыгали из окон.
Еще до того, как полицейские приказали всем выйти во двор на построение, начались самоубийства. Доктор Гриша Гольдман принял цианистый калий и перерезал себе вены. Таким же способом покончила с собой и его сестра Сима. Один из наших, Шура Апешкин, повесился. Особый случай произошел с Бенци Шафиром. Он заранее условился с женой - расстаться с жизнью всей семьей. В то утро они поднялись на чердак, взяв с собой малолетнего сына и еще какую-то девушку по ее настоянию. Но Бенци сделал только три выстрела из пистолета, а четвертый, в самого себя, - не смог, рука не поднялась… Он спасся, пережил Катастрофу и, по слухам, эмигрировал в Америку после войны.
… В том, что 28-го октября 1943 года проводилась окончательная акция - в однозначном понимании нацистами этого слова - не было ни у кого даже тени сомнения. Однако действительные события никто не предвидел. Они стали полнейшей неожиданностью. Покинув крепость, колонна обреченно двинулась под конвоем в последний путь, но когда она прибыла на место, люди с удивлением увидели железнодорожный состав наготове. Всех затолкали в вагоны для скота и повезли, как потом оказалось, в Ригу. А там - концлагерь Кайзервалд, в дальнейшем - Штуттгоф на территории Польши, Бухенвальд в Германии и прочие лагеря, в жернова которых попали уцелевшие евреи Даугавпилса. Но это уже другая, отдельная история.
Папу моего не увели из крепости. Ему удалось с несколькими знакомыми выйти в город и укрыться в одной из "малин". По рассказам свидетелей, он горевал по мне, предполагая, что я погиб. Группа довольно долго отсиживалась в своем убежище, пока ее не обнаружили и не отправили вслед за остальными евреями в Ригу. Больше о папе я ничего не слышал.

ПОБЕГ В НИКУДА

О своем побеге со всеми его приключениями помню до мельчайших подробностей. Когда "разведчики" разбудили нас криками "Вставайте!", я мигом оделся и бросился с расстегнутыми пуговицами и незашнурованными ботинками к деревянной лестнице. По ней навстречу уже поднимался один из полицейских, но я каким-то образом увернулся от него и ринулся во двор. Я знал, что в соседнем пустующем доме окно на первом этаже не закрывалось изнутри, и залез в него, а затем выбрался на прилегающую улицу. Здесь уже находилось несколько парней, подходили другие. И когда кто-то предупредил, что нас окружает полиция, мы поспешили к ближайшим, западным воротам крепости. Но они были заперты. Нам пришлось карабкаться на крепостной вал и прыгать с наружной отвесной стены на дно защитного рва.
После удачного приземления мы первым делом спороли желтые звезды с одежды и выдернули остатки ниток. Потом все, кроме меня, разорвали на мелкие клочки немецкие шайны - картонные карточки красного цвета с указанием фамилии, даты рождения и т. д. Я почему-то сохранил свое свидетельство, только оторвал в нем уголок со словами "der Jude" (еврей). Эта ошибка могла стоить мне жизни. Я спохватился слишком поздно…
Парни постарше, имевшие при себе оружие, сочли меня и еще одного подростка, Носю Гельфанда, недостаточно взрослыми, чтобы уходить вместе с ними. Мне тогда было четырнадцать лет, а Носе - пятнадцать, может, даже чуть больше. "Вы, мальчики, будете нам в тягость, - сказали нам напрямик. - Надо вам отделиться, ничего не поделаешь…"
Оставшись вдвоем, мы стали думать-гадать, куда бы податься. Нося предложил - в Краславу, его родной город. Почему именно туда? Что нас там ожидает? А, впрочем, не все ли равно? В Краславу, так в Краславу - лишь бы скорее да подальше отсюда. Нам предстояло одолеть более сорока километров. Поначалу, чтобы не привлекать к себе внимания, вышли на берег Даугавы и продвигались вдоль нее вверх по течению. Но река то и дело кружила, к тому же приходилось огибать всякие преграды, что утомляло и занимало много времени. Поэтому решили, была не была, идти большаком. Желая отвести от себя подозрения полицейских и немцев, мы при встречах с ними притворно шутили, смеялись или, наоборот, принимались спорить о чем-то, даже ругаться. Я при этом старался говорить погромче, поскольку не было у меня выраженного еврейского акцента (дома у нас чаще разговаривали по-русски, чем на идише).
Мы прошли уже больше двадцати пяти километров, когда увидели у дороги дом с почему-то открытыми настежь дверями. Нас потянуло посмотреть, что там, но заглянув внутрь, мы отпрянули. На стене висел портрет Гитлера, а на вешалке - немецкая шинель. Отойдя подальше, мы начали обсуждать, стоит ли вообще продолжать путь в Краславу. Сомнения появились, во-первых, потому, что могли не успеть до наступления комендатского часа, а во-вторых, из опасения, что на подступах к городу расположены полицейские посты. И мы не придумали ничего лучше, как… вернуться в Даугавпилс, чтобы переночевать где-нибудь в развалинах, ну а дальше видно будет.
Вот и двинулись обратно тем же большаком. У меня возникла проблема: натерлись ноги. Да так сильно, что я ковылял, превозмогая боль, и плелся позади Носи, а он часто останавливался, поджидая меня. Попробовал разуться, но ходить босиком было совсем невмоготу. На обеих ногах вздулись большие волдыри. С трудом удалось снова надеть ботинки.
Окраины Даугавписа мы достигли уже в сумерках. В районе, называемом "Новые строения", немало было домов, сгоревших в начале войны. В одном из них отыскали ход в неглубокое подполье и, спустившись в него, наощупь нашли каменную плиту. Уселись, опираясь друг на друга. Нам очень хотелось спать. Но всю ночь, длившуюся бесконечно долго, мы дрожали от холода и сырости, зуб на зуб не попадал. Когда, наконец, настало утро, вышли, стряхивая гарь, на улицу. И опять перед нами встал вопрос: куда же теперь? Побрели к единственному пешеходному мосту через Даугаву. А там - проверка документов! Пошли, не оглядываясь. И с уже испытанной напускной веселостью благополучно миновали контроль. Никто нас не окликнул. Пронесло!
Второй день мы метались с места на места, меняли дороги, шли бесцельно, в никуда. Как и вчера, я, хромая на обе ноги, еле тащился за Носей. В двух-трех километрах от моста - поселок. Надеясь утолить голод, стучимся в первый попавшийся дом. У женщины, которая открыла нам дверь, просим чем-нибудь накормить. В ответ на вопрос, кто мы такие, говорим наобум: "Беженцы из России". Эти слова, впервые произнесенные здесь, прочно прилипли ко мне отныне. Женщина дала по куску хлеба, сочувственно повздыхала и выпроводила нас.
Нося нервничает, теряет самообладание. Он не может простить себе, что вчера так и не дошел до Краславы, сдался, струсил вместе со мною. Чем больше он рассуждает об этом, тем сильнее становится его желание снова идти туда! Я отчаянно отговариваю его, но он не слушает меня. И тогда я прибегаю к последнему доводу: "А как же мост? Разве ты уверен, что еще раз удастся его проскочить?" Наш спор прерывает оглушительный скрежет: по дороге проносится грузовик с солдатами. Непонятно, почему это вызывает оживление у моего товарища. Оказывается, машина - из крепости, с того склада, где Нося работал. Он убежден, что машина отправилась сейчас на погрузку и скоро поедет назад. А водят ее два шофера - немец или его сменщик, русский военнопленный. Если сегодня за рулем второй из них, то уж он наверняка поможет перебраться через мост… Такая "идея" появилась у Носи.
Втечение следующего часа возник еще один план. Неподалеку от нас возвышалась железнодорожная колея, на которой стоял товарный поезд. А вдруг он пойдет на фронт? Давай заберемся в какой-нибудь вагон! - предлагаю я. Нося не возражает. Но как только мы поднялись на насыпь, раздался окрик "Halt!", и мы едва успели ретироваться. В одном из дворов поселка видели стог соломы под навесом. Обоим хотелось в него зарыться, отдохнуть. Нас клонило ко сну.
Мы как раз пересекали дорогу, когда услышали скрежещущие звуки "нашего" грузовика. Вот он уже на виду, и Нося напряженно всматривается, кто там за ветровым стеклом. Грузовик неожиданно тормозит прямо перед нами. В кузове громоздится мебель, на ней - солдаты. А из кабины выскакивают два немца, один из которых, водитель, узнал Носю! "Как вы, евреи, тут оказались? - орет он, - вы удрали!" Нося бросился, что было сил, бежать вперед, по ходу движения машины, я - назад… Вернее, я шел, бежать не мог, и, оборачиваясь, видел, как оба немца погнались за Носей и схватили его. Так он исчез навсегда…
А немцы кричали мне, приказывая немедленно вернуться. До них было метров сто. Куда деваться? Почти у самой дороги я вдруг обратил внимание на забор, чуть приподнятый над землей, и ползком протиснулся под ним в чей-то двор. Все это было на виду у немцев. Хотя они, возможно, не видели, где я притаился. Меня прикрывал редкий кустарник. Солдаты, спрыгнувшие с кузова, кинулись в мою сторону. Но в те считаные секунды, пока они приближались, я успел юркнуть в дощатую уборную, стоявшую во дворе напротив небольшого дома. И заперся в ней на крючок. Вспомнив, каким способом спасались некоторые узники гетто, я попытался пролезть в отверстие деревянного стульчака. Но ватные штаны не пускали меня (окажись я в выгребной яме, страшно подумать, что бы со мной было!)
А немцы уже рядом, слышны их голоса, откуда-то доносится длинный прерывистый свисток. Я боюсь шелохнуться. Меня ищут, расспрашивают прохожих, но никто не догадывается заглянуть в уборную. Потом все стихает. Только скрежет удаляющегося грузовика оглашает окрестность. А я еще долго не смею двинуться с места, и когда решаюсь все же покинуть свое укрытие, нахожу другое: залегаю в канаве, присыпав себя опавшими листьями. Лишь пару часов спустя я поднялся и пошел…
Ранняя ночь на исходе осени, вторая после побега из крепости, застала меня в перелеске. Я сидел на подстилке из хвороста, прислонясь к дереву. Меня, мало сказать, трясло - меня колотило от пронизывающего холода. Едва дотерпев до рассвета, я еще выждал, пока станет совсем светло, и только тогда вышел на новую незнакомую дорогу. Крестьянин, ехавший на телеге, попутно меня немного подвез. От него я узнал о близко пролегающей границе с Литвой.

ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ СМЕСЬ КРОВЕЙ

Мои скитания кончились у ж. д. станции Курцумс. Я спросил человека, возившегося возле дома по хозяйству, как пройти к литовской границе. Он указал на дорогу, поднимавшуюся в гору, назвал ориентир - усадьбу старосты, объяснил, куда повернуть за нею. Затем спокойно, как бы вскользь обронил: "А известно ли тебе, что, встретив чужого в наших краях, мы должны сообщить о нем?.. Партизаны появились…" Впрочем, мой собеседник выглядел незлобивым. Он даже вынес мне горбушку хлеба на прощание…
Что-то в пути заставило меня оглянуться назад. Я увидел немецких солдат на велосипедах с несущимися рядом собаками. Несмотря на чувство опасности, я все же надеялся, что это не погоня за мной. Да мало ли, зачем и куда они едут! Солдаты опередили меня, спешились и преградили дорогу, сдерживая на поводках собак. Я услышал одно только слово: "Dokumente!" Но оно прозвучало так неожиданно, что я, не успев опомниться, протянул припрятанный шайн - ту самую красную карточку из картона с оторванным уголком. И только теперь до меня дошло: что я наделал!! Как это я не сообразил, насколько легко выяснить, кем и кому выдано свидетельство с отстутствующим словом "еврей". Тем более что в нем записана моя настоящая фамилия.
Меня доставили в расположение части, завели в квартиру, начали допрашивать. Изъяснялся я на ломаном немецком, как принято было среди населения в годы оккупации. Выдал себя за беженца, отставшего от поезда. Немец в чине фельдфебеля велел мне лечь на кушетку, схватил полено, лежавшее возле печки, и занес его над моей головой: "Будешь говорить правду?!" Мелькнула мысль, что сейчас у меня - единственный шанс попытаться исправить свою роковую оплошность. И я ответил: "Скажу… Скажу всю правду, только не бейте…" А "правда" состояла в том, что предъявленное свидетельство, якобы вовсе не мое, а чужое и найденное совершенно случайно. После короткого, поверхностного допроса составили протокол, который, должно быть, отражал обстоятельства моего задержания.
Штаб пограничных частей, куда меня отправили с конвоиром, располагался в городке Земгале неподалеку от Курцумса. Солдат дал мне везти его велосипед, а сам следовал позади. В любом случае, думал я, меня разоблачили бы даже и без такой улики, как шайн. Сознавая полную безнадежность своего положения, я не мог с этим смириться. И мною овладел неудержимый порыв - бежать! Прямо сейчас! Теряя чувство реальности и контроль над собой, я лихорадочно выбирал момент… Мы шли по холмистой проселочной дороге. И когда оказались на очередном пригорке, я нажал ногой на педаль велосипеда и уже собирался перебросить вторую ногу через седло, как в тот же миг немец вцепился в багажник. Он даже рассмеялся: "Я бы тебя за двести метров достал!" И, щелкнув затвором, дальше повел меня уже под ружьем. По дороге я вспомнил про мальчишеские сувениры в одном из моих карманов и незаметно избавился от красноармейской звездочки и зажима от пионерского галстука.
В штабе мне учинили основательный допрос с помощью переводчика. У меня, конечно, не было заготовленной легенды, кроме байки о беженце из России. Все придумывал на ходу. Вопросы задавал немецкий гауптман, а я отвечал почти без запинки. Говорил, что взбредет в голову. Счет шел на секунды. Фамилия? Островский. Имя? Иван. Постоянное местожительство? Город… Брянск. Национальность? Я едва справился с замешательством, но все же уверенно ответил: мать - русская, отец - татарин. Необходимое пояснение. Мне было известно, что татары являются мусульманами, а те делают мальчикам обрезание. Но вот незадача: я в жизни не видел татар и понятия не имел об их внешности. Для того, чтобы как-то "оправдать" свои черные волосы и брови, я добавил на допросе, что бабушка моя была… цыганкой. Совершенно не ведая о том, что и цыгане преследуются нацистами!
В итоге я представился Иваном Островским, жителем Брянска, сыном русской матери и отца-татарина, а также внуком цыганки. Такое мог наворотить разве что подросток в моем тогдашнем состоянии. Но нужно было еще и хорошо запомнить все то, что я о себе говорил и, значит, было зафиксировано в документах. Это обстоятельство еще сыграет со мною злую шутку…
Гауптман после допроса подошел ко мне и, хитро прищурившись, изрек: "Аlso hast du drei Bluten Gemisch? Aber sag mal die Wahrheit: bist du kein Icik?" (Так что же, у тебя смесь трех кровей? Но скажи-ка правду: ты не Ицик?) Вскоре напугал меня другой случай. При штабе служили не только немцы, но и украинцы. Один из них обратился ко мне: "Ты из Брянска, что ли?" Я подтвердил. "Так твой земляк ищет тебя, - сказал он, - желает погутарить". Мне только этого не хватало! Аж сердце оборвалось. Но тут меня позвали в медпункт перевязывать ноги. Со своим "земляком" я так и не встретился.
С вечера я находился под присмотром дежурного унтер-офицера в отдельной комнате. Сюда заходили и другие немцы. Из разговоров я уловил, что утренним поездом меня отвезут в Даугавпилс и передадут в Sicherheitspolizei. То есть - в гестапо (гестапо - составная часть полиции безопасности. - прим. авт.). О том, что меня ожидало, не стоило гадать. Это - конец.
… Дежурный отпустил меня в туалет. В коридоре я кинулся к входной двери, а она - на замке. Как же так?! Еще недавно была открыта… Через какое-то время я опять симулировал расстройство желудка. Все повторилось в той же последовательности. Я и третий раз получил разрешение выйти. Но теперь, когда отчаянно рванул дверь, она отворилась, и я … уткнулся в дуло винтовки. Так немцы изволили "пошутить" надо мной. А унтер-офицер сказал своему сослуживцу, что я безусловно еврей, а евреи - все они очень хитрые!..
Дальше произошло нечто странное, непонятное. Оставшись со мной наедине, мой страж тихо произнес на… идише: "Их вейс, ду бинст а клюгер ингл" (я знаю, ты умный мальчик). И отвернулся. Слова эти навсегда врезались в мою память, и я по сей день теряюсь в догадках, что скрывалось за ними. Я также не знаю, сыграл ли тот унтер-офицер какую-либо роль в моей дальнейшей судьбе.


В ГЕСТАПО - ПОД ДВУМЯ ФАМИЛИЯМИ

Поезд отошел от станции Земгале еще затемно. Меня конвоировал рослый молодой солдат. Хотя в пути были недолго, поездка запомнилась тем, что солдат пресек мою попытку выпрыгнуть из вагона на ходу. В Даугавпилс прибыли рано утром. От вокзала шли по пустынной Рижской улице. А когда дошли до Аллейной, я пустился наутек! Солдат не мог догнать меня и кричал: "Ich schiese!" (стреляю!) Тогда я начал бежать зигзагом. Свернул с Аллейной улицы на Саулес и еще успел пробежать до конца квартала, но два немецких офицера, шедших навстречу, бросились мне наперерез. После поимки солдат не отпускал мою руку, сжав ее как клещами.
Он доставил меня поначалу в СД - службу безопасности. Она размещалась в центре города, напротив сквера "Тарелочка". Здесь вскрыли конверт с сопроводительными документами. Эсэсовец, просматривавший бумаги, заметил, что в протоколе говорится о некоем шайне, изъятом у задержанного. Где же он, указанный шайн?! Почему его не приложили?! Конвоир немедленно связался по телефону со своим штабом. Что ему там сказали, не знаю. Но шайн так и не нашелся! Невозможно объяснить, как немцы с их педантичностью допустили такое. Для меня это было ниспосланным чудом. Одним из многих чудес, спасавших меня всякий раз, когда моя жизнь висела на волоске.
При чтении сопроводительных документов неоднократно упоминалась фамилия Орлов. То ли я не расслышал, о чем шла речь, то ли не понял, но я растерялся. Меня охватило беспокойство: неужели перепутал фамилию? Вроде бы я назвал себя Островским?.. Или… может быть, все-таки Орловым? Никак не мог вспомнить. Сбился с толку. Но, преодолев колебания, решил, что раз в протоколе значится Орлов, то это и есть "моя" фамилия. В действительности же она принадлежала человеку, который вчера угостил меня горбушкой хлеба и тотчас донес на меня немцам у ж. д. станции Курцумс. Но об этом я узнал гораздо позднее. А тогда, находясь в СД, стал зубрить в уме: Орлов, Орлов, Орлов… Брянск, Брянск, Брянск… Орлов, Орлов…
До Sicherheitspolizei, куда вскоре повел меня конвоир, было минут пять ходьбы. У дверей стоял на посту эсэсовец, рядом - мужчина в кожаном пальто. Так я оказался лицом к лицу с Совером, тем самым, чье появление наводило страх на обитателей даугавпилсского гетто. Конвоир передал ему конверт и предупредил, что я несколько раз пытался бежать. Совер улыбнулся в ответ: "Haben Sie keine Angst, von unsere Haende kommt niemand weg!" (Не бойтесь, из наших рук никто не уходит!) Внутри здания меня обыскали, вывернув все карманы. Потом завели в большую комнату и усадили среди многих пойманных беглецов-военнопленных. Они занимали длинные скамьи, расставленные вдоль стен. Любые разговоры пресекались окриком надзирателя: "Молчать!" Но когда он поворачивался спиной, все же можно было шепотом переброситься отдельными словами. Сосед спросил меня: "Откуда ты?" Я ответил, что из Брянска. Он: "Знаю, бывал там не раз." Я - с мольбой: "Пожалуйста, расскажите мне хоть что-нибудь о Брянске!" Пленный взглянул на меня с удивлением и все понял. Ему удалось урывками сообщить мне, что Брянск стоит на Десне, что имется там крупный вагоностроительный завод и что вокруг сплошные леса. С тех пор, признаться, я больше ничего не знаю об этом городе.
Водворяя меня в подвальную камеру, эсэсовцы записали с моих слов фамилию - Орлов. Мог ли я предположить, какая в связи с этим возникнет забавная ситуация! В Sicherheitspolizei как бы исчез задержанный. Согласно документам, сюда был доставлен Островский, но ни в одной камере он не числится. Зато в журнале учета заключенных фигурирует невесть откуда взявшийся Орлов. Надо мной в который раз нависла угроза разоблачения.
Я оказался вторым в крохотной камере. Меня подселили к некоему железнодорожнику по фамилии Лейманис, арестованному по поводу аварии поезда. Усевшись на койке, я поспешил снять с себя кожаный ремень, и булавкой нацарапал на нем два слова: Орлов и Брянск.
- Что ты там пишешь? - заинтересовался железнодорожник.
- Фамилию, - сказал я, - чтобы пометить свои вещи - ведь в тюрьму скоро отправят.
- Какая еще тебе тюрьма! Ты вылитый жид! Кокнут тебя, и все…
Через пару часов была проверка. Двое надзирателей сличили фамилии по журналу. Один из них, просто так, для порядка, с размаху ударил меня кулаком по голове. Я не удержался на ногах. В тот же день меня почему-то перевели в карцер, сырое, кромешно-темное помещение, но потом столь же неожиданно возвратили на прежнее место, к Лейманису.
Как-то утром я услышал в подвале голоса. Вызывали: Островский! Островский! Ко мне моментально вернулась память - это меня разыскивают! Когда фамилия прозвучала за нашей дверью, мой сокамерник откликнулся: "Нет у нас такого!" Но я закричал: "Есть! Есть! Я! Я Островский!" Железнодорожник аж рот открыл от недоумения…
И вот я снова на допросе. Мне приказывают снять шапку, надвинутую так, чтобы прикрыть "подозрительные" брови. Стараюсь вести себя непринужденно. Рассказываю "свою" биографию, обрастающую всякими подробностями. Мол, отец мой умер, когда я был ребенком, мать всегда работала прачкой, и в последние годы стирала белье "для немецкой зенитной батареи". Говорю и о том, как нас эвакуировали, и про поезд с беженцами, от которого я отстал где-то в этих краях. Лишь один вопрос поставил меня в тупик - адрес проживания в Брянске. "У лесника Алехина!", - выпалил я, не найдя лучшего ответа.
- Нет, адрес! Как называлась улица? Какой номер дома, квартиры? - допытывался человек в форме СС в присутствии другого чина полиции.
А я все твердил свое , прикидываясь не понимающим, чего от меня хотят, и даже стал описывать, как выглядит дом Алехина на опушке леса… Так и не добившись внятного ответа, следователь оставил меня в покое и сел печатать что-то на машинке. Он отдал бумагу одному из эсэсовцев, а тот велел мне идти с ним. Мы вышли в город, на свежий воздух. Было пасмурно, прохладно…
Как долго я находился в Sicherheitspolizei? Представление о времени, проведенном в подвале, стерлось начисто. Но у меня сохранились документы (о чем речь еще впереди). И по ним я определил точные даты. Оказывается, мое пребывание в полиции безопасности длилось ровно двое суток. Всего-навсего…
Прибыв с эсэсовцем к месту назначения, я глазам своим не поверил. Мы переступили порог Биржи труда (Arbeitsamt). Эсэсовец быстро уладил формальности и удалился.
В моих руках - официальное письмо от 2 ноября 1943 года. На бланке с надписью "Der Kommandeur der Sichereitspolizei u. d. S. D. Lettland" (Командир полиции безопасности и СД Латвии) напечатаго несколько строк. Вот перевод с сохранением стиля: "Изначально - на Биржу труда. Письмо направляется одновременно с препровождаемым Островским. Сведений о нем в Полиции безопасности и СД до сих пор не было. Розыск не предстоит. Подпись: гауптшарфюрер СС Шеффер".
Случилось невероятное. Документ нежданно-негаданно легализовал мое положение! И какой парадокс: мне надо было попасть в гестапо, чтобы впервые обрести надежду остаться в живых! Без "помощи" гестапо я пропал бы. Судьба и впрямь неисповедима.

ПОСЛЕДНИЕ ЧУДЕСА

На бирже труда мне был задан вопрос: "Где ты хочешь работать - в городе или деревне?" Надо ли говорить, что я выбрал деревню.
- Тогда, может быть, поедешь на хутор к моему отцу? - спросил чиновник.
- Конечно, поеду! Я согласен!
- В таком случае будем знакомы: моя фамилия Маскалан.
Чиновник созвонился с отцом и выписал направление от биржи труда (так у меня появился второй официальный документ!) Ночевал я в его квартире на улице Виестурас. А на следующий день он купил мне билет и проводил к поезду. На станции Ваболе меня ожидала подвода…
Маскалан-старший, владевший довольно большими угодьями, имел уже двух работников и желал обзавестись еще одним. Но ему нужен был взрослый, крепкий мужчина. Поэтому он сразу уступил меня крестьянину Иерониму Лаздану из деревни Зелтеневка. В его хозяйстве я помогал кормить скот, чистить хлев, трепать лен, носил воду из колодца, топил печи, ездил в лес за хворостом.
Через месяц меня вызвали в полицеский участок Калупской волости, чтобы получить специальное удостоверение с пометкой "Только для военных беженцев с территорий СССР". И тут со мной произошел конфуз. Я не знал, что ответить на простой вопрос: к какой области относится Брянск? Сказал: "К Калининской" - лишь потому, что оттуда понаехало много беженцев. На мое счастье, в полиции не нашлось сведущих в географии. Мне выдали удостоверение № 3091 с моими отпечатками пальцев, в котором так и записано на латышском языке: "место рождения - город Брянск Калининской области". Документ датирован 9 декабря 1943 года.
Мне пришлось сменить и второго хозяина. Из девяти месяцев моего существования под вымышленной фамилией, я полгода провел в деревне Кейши - у Андрея Мукана. Он да жена и дочь с маленьким ребенком - вся его семья, если не считать сына, служившего в дивизии вафен-СС. Муканы были мною довольны. У них я прижился. Привык к тому, что звали меня то Иваном или Ваней, то на латышский манер - Янкой. Усердно занимаясь разными подсобными работами, я также старался примелькаться на людях, дабы никто не подумал, что я чего-то опасаюсь, отсиживаюсь на хуторе. Не избегал соседей, регистрировался в полиции, покупал продукты по карточкам и т. д.
Но не все проходило так уж гладко. Иногда меня охватывал страх. Не зная, что я понимаю латышский, хозяева говорили при мне о чем угодно. У них закрались подозрения, когда они услышали, что я во сне разговариваю "не по-русски". Значит, могло быть - только на идише! Теперь, ложась в постель, я боялся заснуть. А бывали иные случаи. Так, однажды наварили пива, пригласили гостей. Один из них, полицейский, долго присматривался ко мне, пока не выдержал: "А ну-ка скажи "кукуруза!" Гость отстал от меня лишь после того, как я ублажил его слух отчетливым произношением требуемого слова.
Быстро летели дни и месяцы. Наступила весна 1944 года. Я учился пахать землю, рыхлить ее бороной, сеять зерновые… А с приходом лета распространились слухи о стремительнои приближении фронта к границам Латвии. Я, затаив дыхание, прислушивался к разговорам о поражениях гитлеровских войск. Вдруг на мое имя прибыла повестка от волостного старосты. В ней сообщалось, что я мобилизован на рытье окопов в Даугавпилсе. Двадцатого июня ровно в семь утра надлежало явиться к дому правления волости, взяв с собой постельные принадлежности. За неявку, предупреждала повестка, "грозит наказание по законам военного времени".
Казалось, рушились все надежды. В городе опасность подстерегала меня на каждом шагу. "Раз есть приказ, Ваня, я не имею права держать тебя", - сказал хозяин… Была у меня единственная зацепка - просить о помощи у Маскалана из биржи труда, пославшего меня работать к его отцу. Но я смекнул сперва пойти к врачу с жалобой на боль в руке. Он прописал мне какую-то мазь для втирания. Прихватив рецепт, я отправился в Даугавпилс искать знакомого чиновника.
По пути на одной из главных улиц города увидел вывеску "GEBIETSKOMMISSAR". Не разберусь, что толкнуло меня на безрассудный поступок - войти в приемную высокопоставленного нациста. Но все обернулось сказкой. Вынув из кармана рецепт врача, я обратился к сидевшей за столом женщине. Она благосклонно выслушала меня и… напечатала ходатайство в Управление труда за своей подписью - референта гебитскомиссара. Больше я не хотел рисковать. На радостях позабыл про Маскалана, не отнес ходатайство по адресу, а вернулся в деревню Кейши. Хозяин мой Андрей Мукан по слогам прочитал бумажку и махнул рукой: "Ладно, оставайся."
Тем временем из армии дезертировал сын Муканов Антон. Завидев немцев или полицейских, он с пистолетом и я заодно бежали прятаться на сеновал. А во второй половине июля уже доносились глухие отзвуки канонады. Поговаривали, что красные взяли городок Вишки километрах в двадцати от нас. Гул все нарастал, орудия бухали уже из соседнего леса. И вот однажды в поле показались два советских конных разведчика. Потом стало необыкновенно тихо. Ни немцев вокруг, ни русских. Деревня Кейши могла еще не раз переходить из рук в руки, но я больше не в силах сдержать себя и объявляю хозяевам, что я еврей, что никакой я не Иван Островский, что я вовсе не из Брянска, а из Даугавпилса, и все такое прочее…
А 27 июля 1944 года я стою на обочине дороги, по которой нестройно шагает колонна советских пехотинцев, усталых, с заломленными пилотками, в пыльных, потрепанных гимнастерках. Они на войне. А я уже на свободе! Я вижу их своими глазами и не могу насмотреться. Но к чувствам, которые переполняют меня, совсем не кстати примешивается то ли обида, то ли удивление. Многие солдаты, проходя мимо, покатываются со смеху:
- Ой, глядите, жиденок! Мордух! Шмулик! Еврейчик!..
Такими были первые слова, услышанные мной из уст освободителей. Что я могу сказать? Так было. Из песни слов не выкинешь…

Вернуться на главную страницу


Кто вы, штурмбанфюрер Коренцвит?


Старший офицер элитной нацистской системы, штурмбанфюрер СС (в дословном переводе "вождь штурмового знамени") по военному рангу был равен армейскому майору. На деле, однако, эти два чина были абсолютно несопоставимы по своему рейтингу в военной и государственной иерархии нацистской Германии. Штурмбанфюрер входил в "Черный орден" СС, который пронизывал и контролировал буквально все органы и звенья гитлеровского рейха. Потому-то, штурмбанфюрер - особа высокого класса эсэсовской "табели о рангах" - пользовался соответствующей степенью власти и доверия, ибо сомнений в его верности фюреру не могло возникнуть ни у кого...
Эти краеугольные постулаты нацистского менталитета припомнил старший лейтенант Евгений Волянский, начальник разведки партизанского соединения, которым командовал полковник Иван Мельник, когда ему в землянку принесли чемодан, захваченный накануне при налете на германскую комендатуру. Во время налета был убит эсэсовский офицер и захвачен штабной вездеход. Судя по всему, эсэсовец оказался в комендатуре проездом, потому что его вещи оставались в вездеходе. В чемодане был полный комплект выходной униформы - фуражка и черный мундир с погоном на правом плече и спаренными молниями на петлицах. На столе Волянского были также документы штурмбанфюрера, включая служебное удостоверение.
Внимательно рассмотрев их, Евгений улыбнулся - озорная мысль осенила разведчика. Он примерил форму немца. Надо же, сидит как влитая! И фуражка хороша. Почему бы не навестить немцев в таком виде?
И Волянский приказал ординарцу привести "Моню-гравера". Так в бригаде звали бойца, который до войны был известным одесским аферистом. Он и сейчас мог подделать любой документ, пользуясь самыми примитивными орудиями. Волянский показал Моне документы штурмбанфюрера и спросил:
- Сможешь на меня их переделать, земляк?
- Вопрос! - ответил, ухмыляясь, Моня. - Только карточку свою в этом черном клифте сделайте, и на следующий день получите корочки в лучшем виде, даже Гиммлер не усомнится. Да, а фамилию какую писать?
- Напиши как на этой бумажке, - ответил разведчик и дал Моне листок из полевой книжки, где по-немецки было написано Iahim Кorenzvit.

Когда боец вышел из землянки, старший лейтенант весело рассмеялся. Еще бы! Ведь это же его собственные родовые имя и фамилия. Хаим Коренцвит - именно так и нарекли его, когда 25 мая 1921 года он появился на свет в семье одесского ремесленника. Окончив среднюю школу, он поступил в 1939 году в Одесский технологический институт. Но осенью того же года по комсомольскому спецнабору пошел на командирские курсы. Получил "кубарь" младшего лейтенанта и должность командира стрелкового взвода, с бойцами которого и встретил кровавый рассвет 22 июня 1941 года. Через несколько месяцев под Смоленском полк, где служил Коренцвит, попал в германский "котел", его бойцы и командиры были почти полностью уничтожены или пленены. И только младший лейтенант Коренцвит с тем, что осталось от взвода, пробился сквозь германские заслоны в Смоленские леса.
Всего 16 бойцов было у него, когда, пополнив боеприпасы за счет брошенных красноармейскими частями, Коренцвит атаковал германский конный обоз и полностью уничтожил всех повозочных. Такого рода диверсий его отряд за два месяца самостоятельных действий провел более десятка.

В декабре 1941-го он встретился с партизанским соединением под командой легендарного "Дедушки", который сразу же назначил Коренцвита начальником разведки в один из своих полков. Вскоре о нем стало известно в Украинском штабе партизанского движения.
Коренцвиту присвоено звание лейтенанта, и он направляется в распоряжение командира партизанской дивизии полковника Якова Мельника в качестве начальника разведки его соединения. Однако теперь его звали Евгением Волянским, таков был приказ штаба, где твердо придерживались принципа: командир в нееврейском партизанском отряде должен иметь славянские имя и фамилию…
Штабной германский вездеход и комплект униформы СС штурмбанфюрера предоставили Евгению новые возможности для разведывательных операций.
Расскажу лишь о некоторых.
Весной 1943 года Волянский наведался в комендатуру Калинковичского железнодорожного узла и поинтересовался графиком движения воинских эшелонов. Начальник узла с готовностью показал документы штурмбанфюреру СС. Волянский обратил особое внимание на бронепоезд, который должен был прийти из Гомеля через два дня. Таких бронированных поездов у немцев было очень мало, использовались они в исключительных случаях. И Волянский решил этот поезд подорвать.
Задача была весьма непростой: пути охранялись, заряд требовался немалый, и Евгений решил сам командовать группой партизан, выделенной для этой диверсии. По его замыслу, мощный заряд устанавливался непосредственно перед проходом бронепоезда. А взрывался после того, как его минуют контрольные платформы, которые немцы цепляли перед каждым воинским эшелоном.
Убрав часовых, партизаны быстро вырыли камеру под рельсами, заложили заряд и протянули провод в ближний лесок. Пропустив платформы, Волянский крутанул ручку подрывной машинки. Взрыв буквально разорвал на куски броневагон над зарядом и сбросил с насыпи остальные. Погибло более сотни солдат и офицеров. Партизаны захватили несколько уцелевших немцев, подобрали трофеи и документы. За эту акцию лейтенант Волянский был награжден орденом Красной 3везды.
А он уже готовил новую, еще более дерзкую операцию. В небольшом городке неподалеку от партизанского леса разместился штаб германской охранной дивизии, которая готовилась к окружению и уничтожению соединения полковника Мельника. Партизанская разведка и сам Волянский тщательно изучили расположение германского штаба, систему его охраны. Однако атаковать городок было чревато большими потерями. Но Волянский, с благословения своего комдива, решился на
крайне рискованную авантюру.
Впрочем, он рассчитал свои действия до секунд. А главное - положился на мундир и авторитет штурмбанфюрера. И не ошибся: охрана штаба, проверив документы, пропускала вездеход, в котором восседал штурмбанфюрер Коренцвит, беспрепятственно.
Пропустила она его и в домик генерал-майора фон Лаухерта. Не обращая внимания на вскочившего адъютанта, штурмбанфюрер прошел в кабинет генерала, отсалютовал и представился. Затем, подойдя вплотную, направил парабеллум на ошеломленного генерала и отчеканил:
- Генерал, мне терять нечего. Хотите жить - идите передо мной и садитесь в мой транспортер!
Фон Лаухерт выбрал жизнь, и Волянский отвез его в другой штаб - партизанский. На допросе фон Лаухерт изложил план операции своей дивизии по окружению соединения Мельника, благодаря чему партизаны сумели без потерь выскользнуть из намечавшегося "котла". Вскоре генерал-майор фон Лаухерт был вывезен самолетом в Москву. Полковник Яков Мельник направил с этим же самолетом представление лейтенанта Евгения Волянского к званию Героя Советского Союза. Через месяц Центральный штаб партизанского движения сообщил, что Волянский награжден орденом Красного Знамени и ему присвоено звание старшего лейтенанта.
Евгений с сожалением расстался с мундиром штурмбанфюрера, который был окончательно скомпрометирован: его рация часто перехватывала приказы немцев о задержании штурмбанфюрера Иохана Коренцвита, за его поимку была назначена награда в 100,000 рейхсмарок.
Впрочем, и без эсэсовского мундира Волянский вполне успешно руководил разведкой партизанской дивизии. О доблести и боевом мастерстве старшего лейтенанта Волянского свидетельствуют полученные им награды: до лета 1944 года - ордена Красного Знамени, Отечественной войны и Красной Звезды.
29 августа 1944 года в Словацких Западных Карпатах началось восстание против гитлеровцев и их ставленника Тисо. Основу восставших составляли партизаны и некоторые части словацкой армии. Но еще за месяц до восстания в Карпаты были переброшены 7 оперативных групп из отборных советских партизанских командиров; они должны были стать ядром повстанческой армии. Капитан Евгений Волянский возглавлял группу, которая влилась в партизанское соединение словацкого полковника Ладислава Калины. Оно вело тяжелые, но успешные бои и в начале сентября 1944 года, после освобождения города Левача, было преобразовано во 2-ю партизанскую бригаду "За свободу славян". Бригада насчитывала более 1600 бойцов и дислоцировалась в городе Зволен. Капитан Волянский участвовал в действиях партизан в качестве заместителя комбрига. И когда полковник Калина был тяжело ранен, Волянский принял командование бригадой, которая за короткое время провела ряд дерзких операций. Но кольцо германских войск сжималось вокруг партизанской армии. Ей на помощь командованием 4-го Украинского фронта были переброшены две бригады из чехословацкого корпуса, но переломить ситуацию не удалось.
К концу октября освобожденные районы были захвачены немцами, и они перешли к преследованию немногих уцелевших партизанских соединений. В их числе была и бригада Волянского.
И комбриг решился на маневр, подобный суворовскому в Альпах: он решил прорваться через самые непроходимые кручи Нижних Татр. В это время года они обледенели и были занесены снегом. А бойцы в бригаде, да и сам ее командир одеты были по-летнему. И, тем не менее, они прошли по маршруту, который немцы считали непроходимым, сумели прорваться через Татры, захватить город Валовец и закрепиться в долине. Но сам Волянский, ведя бригаду, отморозил обе ноги и
полностью поседел.
Согласно архивным данным генштаба Словацкой республики, бригада капитана Евгения Волянского в ходе восстания уничтожила не менее 3000 гитлеровцев, до 30 танков, более 50 орудий, 12 эшелонов с личным составом и техникой противника. На захваченном ею вражеском аэродроме было сожжено 6 боевых и 7 транспортных самолетов. Под командованием капитана Евгения Волянского бригада "За свободу славян" удержала занятый ею район вплоть до подхода войск 4-го Украинского фронта в начале февраля 1945 года. В составе фронта действовал и чехословацкий корпус генерала Людвика Свободы. Он направил в Москву представление капитана Евгения Волянского к званию Героя Советского Союза за беспримерный прорыв через горы и удержание важнейшего стратегического участка.
Вскоре последовал приказ штаба партизанского движения о расформировании бригады "За свободу славян", после чего Евгений Волянский был отозван в Союз. Вместо Золотой Звезды он был награжден лишь орденом Боевого Красного Знамени. Впрочем, Волянский все равно стал героем - Народным героем Чехословацкой республики: тогдашний президент Чехословакии Бенеш вручил ему "Золотой крест Героя". И кавалером пяти чехословацких орденов стал Евгений, а также почетным гражданином четырех городов Словакии, которые в свое время освободила от немцев его бригада.
Но все это было уже потом, после войны. К сожалению, капитана Евгения Волянского в мае 1945 года уволили из армии по инвалидности - отморожены обе ноги. И пенсию назначили как инвалиду. Он уехал в Одессу и поступил в тот же институт, в котором учился до войны. Но теперь - не как Хаим Коренцвит, а как Евгений Павлович Волянский. И с этой фамилией он и прожил до конца дней своих.
Поселился в общежитии и жил, конечно, небогато - на инвалидную пенсию не больно-то разживешься. Правда, подспорьем была стипендия, которую Волянский получал из Праги как Народный герой Чехословакии. Но в 1947 году его вызвали в известную организацию и предложили написать заявление на имя чехословацкого президента, что он отказывается от этой стипендии. Каким бы бесстрашным воином ни был партизан Евгений Волянский, в кабинете у гебиста он строптивости не проявил. Хватило мудрости не сопротивляться. Потом, конечно, не раз вспоминал чехословацкие деньги, отнюдь не лишние для его скудного бюджета.
По окончании института Волянский поселился в Киеве, работал инженером. На родине его воинская доблесть была забыта: семь советских, пять чехословацких орденов и "Золотой Крест Героя" не вызывали ни восхищения этим уникальным воином, ни даже намека на благодарность страны, за которую он так беззаветно сражался. И только в Словакии Волянского не забыли. Почти каждый год один из пяти городов приглашал своего почетного гражданина в гости. И Евгений прямо оживал. Он прикалывал свои награды к суконной куртке - лучшему его наряду, бережно укладывал ее в чемодан. Кстати, почти никогда Евгений не появлялся в таком парадном виде ни на улицах Киева, ни в монтажном управлении, где он работал. Скромность этого человека поистине равнялась его доблести.
68 лет было ему, когда он после тяжелой болезни умер в январе 1988 года. Кроме портрета в Киевском музее партизанского движения, ничто сегодня не напоминает гражданам Украины и России об этом герое.

Марк ШТЕЙНБЕРГ, "Одесский листок",
Лос-Анджелес


Всем, кто знает и помнит...

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
ко всем бывшим гражданам Советского Союза, ко всем участникам Второй мировой войны, ко всем, кому что-либо известно о воинах-евреях, погибших, пропавших без вести в боях с нацизмом, к их родственникам, друзьям, боевым товарищам - гражданам Израиля и любой другой страны

Всё дальше уходят от нас события 1941-1945 годов, стираются из памяти имена тех, кто отдал жизнь в войне за Победу над фашизмом. Свыше 200 тысяч воинов-евреев принесли свои жизни на алтарь Победы над этой "коричневой чумой", более страшной, чем все известные чумные эпидемии минувших веков.
За истекшие годы издано много Книг Памяти воинов, погибших в той войне: однотоных, двух- и многотомных. Но все они разрознены, охватывают не все имена, не всем доступны. По всей планете разбросаны многочисленные памятники Неизвестному солдату. Но это безымянные памятники-символы.
И пока живы мы - поколение, которого в той или иной мере коснулась трагедия самой жестокой в истории человечества войны, мы должны сделать всё, чтобы был увековечен поименно каждый погибший воин-еврей. Потомки должны знать эти имена и вечно чтить память предков-героев, отдавших жизнь ради осуществления вековой мечты еврейского народа - создания своего государства.

А. Заславский с Книгой Памяти
Фото Гр. Рейхмана

Собрать все имена в одном издании, даже очень многотомном, до сих пор по ряду причин оказалось практически невозможным. Однако в век всеобщей компьютеризации и Интернета это можно сделать, создав единую электронную Книгу Памяти воинов-евреев, погибших в борьбе с нацизмом, сохранив навечно их имена.
Сейчас такая Книга создана. В ней уже собрано 130 тысяч имён и 5 тысяч фотографий павших воинов-евреев. Сведения и фотографии, полученные от родственников и друзей, размещены на сайте http://www22.brinkster.com/zasalex в Интернете. В дальнейшем все поступающие сведения будут помещены в этом электронном издании и переданы музею "Яд ва-Шем" на хранение.
Как автор и редактор электронной Книги Памяти я обращаюсь с открытым письмом к вам и прошу каждого, кто знает и хочет увековечить имя еврея-воина, партизана или подпольщика, погибшего в годы Великой Отечественной войны, зайти на наш сайт, ответить на вопросы имеющейся там учётной карточки и прислать материалы мне любым удобным для Вас способом. Семейные, памятные фотографии, если Вы заранее попросите об этом, я возвращаю.
Возможно, у кого-то имеются издававшиеся ранее Книги Памяти, книги воспоминаний, где есть сведения о погибших воинах-евреях, или, может быть, у Вас есть доступ к таким материалам - пришлите, пожалуйста, либо выборку имеющихся там сведений, либо непосредственно эти материалы во временное пользование.
С благодарностью,

Александр ЗАСЛАВСКИЙ, Ашкелон

Мой почтовый адрес:
Alexander Zaslavsky, Oley Hagardom 23/16
ASHKELON 78300, ISRAEL
Электронный адрес: zasalex@mail.ru
Телефон - 08-671-4964
Пелефон - 054-805-0269

Вернуться на главную страницу


Через годы, через расстояния...

Григорий РЕЙХМАН, "Вести"

Заголовок кажется банальным, и тем не менее, трудно подобрать более походящий для рассказа о встрече двух пожилых людей, брата и сестры, считавших друг друга погибшими целых 65 лет!.. Случайна ли она? Вряд ли...

В ноябре 2004 года на Интернет-сайте мемориального комплекса "Яд ва-Шем" появилась база данных - имена более трех миллионов жертв Катастрофы - www.yadvashem.org, чему предшествовала многолетняя кропотливая работа по сканированию Листов свидетельских показаний (Дапей Яд ва-Шем), а также внесение имен из архивных документов и Книг Памяти. В первый же год виртуальную базу Зала имен Института изучения Катастрофы и героизма европейского еврейства "Яд ва-Шем" посетили 7 миллионов человек из более чем 200 стран мира. В настоящий момент число посетителей перевалило за 10 миллионов.
Именно наличие виртуальной базы данных "Яд ва-Шем" и позволило новой репатриантке из Эстонии, ныне жительнице Ашдода, 75-летней Хильде Шлик (урожденной Гласберг) встретиться с ее родным братом Симоном Гласбергом, ныне живущим в Оттаве (Канада) которого она считала погибшим в Катастрофе вот уже 65 лет, как, впрочем, и он ее...

...Хильда Гласберг родилась в Черновцах (Буковина), у нее было четверо братьев и три сестры. (В 1940 году по договору с Румынией Черновцы вошли в состав Украинской ССР, а в годы Второй мировой войны находились в зоне так называемой Транснистрии).
Девочке едва исполнилось десять лет, когда в июне 1941 года гитлеровцы вторглись в Восточную Буковину. В суматохе эвакуации семья распалась, и девочка бежала на Восток со старшей сестрой Бертой Шаффер и ее дочерью Кларой. Берта, будучи самой старшей из сестер, выдала Хильду за свою дочь, дав ей, соответственно, фамилию Шаффер. Муж Берты, офицер Красной армии, погиб в боях. Дорога эвакуации привела беженцев в Узбекистан. За это время двухлетняя Клара скончалась. Вдова же, выйдя вторично замуж, вернулась в Эстонию с новым мужем и младшей сестрой (а фактически - с дочерью Хильдой).

Симон с Хильдой - встреча спустя 65 лет

Берта скончалась в 1970 году и похоронена в Эстонии.
Сама Хильда вышла замуж за Эли-Ицхака Шлика, у них двое детей, Зали и Герта. В 1991 году семья Зали Шлика репатриировалась в Израиль, и в 1998 году Хильда переехала к нему в Ашдод. Герта в настоящее время проживает в США...
65 лет Хильда была уверена, что вся семья погибла в Катастрофе. К счастью, она ошиблась. И своей ошибкой она обязана... двум своим любознательным внукам, Давиду и Бени, сыновьям Зали Шлика. Несколько месяцев назад, беседуя с бабушкой, юноши выяснили, что настоящая фамилия бабушки не Шаффер, а Гласберг - ведь во время эвакуации девочка вынуждена была скрывать свою настоящую фамилию, поскольку была записана... дочерью своей старшей сестры, и страх "разоблачения" преследовал ее еще долгие годы...
Желая более подробно выяснить все обстоятельства и внести недостающие имена, внуки Хильды набрали в базе данных "Яд ва-Шем" две фамилии - Шаффер и Гласберг, и получили Листы свидетельских показаний с фамилией и именем... бабушки!.. Кто-то считал ее погибшей, как и старшую сестру Берту Шаффер, урожденную Гласберг, ее дочь, малышку Клару, среднюю сестру Пепи... И этот "кто-то", заполнивший "Дапей Яд ва-Шем" в 1999 году, - человек по имени Кароль Вайнер. Единственная ошибка Кароля - неверно указанный год рождения бабушки, 1934-й. Но сомнений не было - Хильду считали погибшей!..
Внуки выяснили, что девичья фамилия их прабабушки... Геня Вайнер. Давид начал поиск. Через Интернет он вышел на Монреальское общество уцелевших в Катастрофе - выходцев из Черновцов и связался с д-ром Эриком Вайнером из Монреаля, сыном Кароля Вайнера, увы, скончавшегося в том же 1999 году. Заполнявший был ... самым старшим из четырех родных братьев Гласбергов. (Почему же он - Вайнер? Как объяснил автору этих строк сын Хильды Зали Шлик, Кароль взял себе девичью фамилию матери, чтобы после войны перебраться на Запад через Польшу - мать имела польско-еврейские корни).

Давиду удалось выяснить следующее: родители его бабушки, Геня и Бенцион, выжили в Катастрофе и умерли в Монреале в одном и том же 1980 году, обоим было за 90. Сестра Пепи погибла в годы Катастрофы; брат Эдди Гласберг скончался в Монреале в 2004 году; Симон (81 год) и Марк Гласберги проживают в Канаде - Симон в Оттаве, а Марк (он, к сожалению, не смог прибыть по состоянию здоровья) - в Монреале.
После Катастрофы Симон и Марк прибыли в Израиль, приняли активное участие в Войне за независимость (на снимке: Симон в форме воина "Гивати"), а в 1950 году эмигрировали в Канаду, где уже жил старший брат Кароль.
На пресс-конференции в "Яд ва-Шем", собравшей представителей ведущих СМИ Израиля, США и Канады Давид Шлик говорил о том, что нелегко было подготовить бабушку к встрече с братом Симоном, который не скрывал своих слез - слез радости.

Внук Давид

"Жаль, что эта встреча состоялась так поздно, но лучше поздно, чем никогда", - говорит Хильда. Немало интересных подробностей поведал и Симон, говорящий на семи языках, включая, разумеется, идиш и иврит, поскольку служба в ЦАХАЛе и Война за Независимость в составе прославленных частей сделали свое дело...
У всех Гласбергов есть дети и внуки, живущие в Израиле, Канаде и США.

В Зале имен директор "Яд ва-Шем" Авнер Шалев сказал следующее: "Есть некая закономерность в том, что эта встреча, полная радости и боли, проходит в канун Рош ха-Шана и Йом ха-Кипурим. Она - призыв ко всем нам, евреям, где бы мы ни жили - еще и еще раз обратиться к своим корням, поименно вспомнить о тех, кто погиб в годы Катастрофы и занести их имена в Базу данных "Яд ва-Шем". Миллионы погибших еще безымянны, а ведь у каждого человека должно быть Имя!..".
Симон не скрывал слез: "Я счастлив, что сестра жива. Наши родители, вспоминая ее, горько плакали...".
Мои коллеги-журналисты задали Хильде вопрос, собирается ли она со временем переехать в Канаду к брату. Хильда ответила, что обязательно погостит у брата, но дом ее - в Израиле...

В Зале имен института "Яд ва-Шем"

 

____________

"Встали мы плечом к плечу..."

С душевным волнением прочитали мы книгу "Встали мы плечом к плечу. Евреи в партизанском движении Белорусии. 1941- 1944 гг.", написала которую директор Музея истории евреев Беларуси д-р Инна Герасимова при участии директора Национального архива Республики Беларусь Вячеслава Селеменева. Эта книга выгодно отличается от аналогичных мемориальных произведений, поскольку содержит на своих 187 страницах исключительную информацию о судьбе евреев, вырвавшихся из гетто и ставших на путь партизанской борьбы с палачами своего народа. Советская историография на протяжении многих десятилетий тщательно исключала из многочисленных научных и мемуарных изданий тему участия евреев в партизанском движении. Это первое издание такого уровня (опубликовано в издательстве "Асобны Дах", Минск), полностью посвящённое участию евреев в партизанском движении Белоруссии в годы Второй мировой войны. В книге представлены уникальные документы и материалы из Национального архива республики и Музея истории и культуры евреев Беларуси, рассказывающие борьбе евреев в отрядах и бригадах на территории Белорусии в годы её оккупации нацистами в 1941-1944 гг.
Главное достоинство книги: в ней помещены два поименных списка евреев-партизан с данными о годах рождения, сообщается, откуда они попали в партизанский отряд, приводится название партизанского формирования и место его дислокации. В первом списке оказалось 7442 человека, в том числе 92 руководителя формирований (батальонов, полков, отрядов, бригад), доживших до соединения с частями Красной армии. Во втором - 1023 человека, погибших в боях. Итого - 8465 человек. В списки включались только те партизаны, которые в документах отрядов проходили как евреи. Но ведь известно, что в условиях нацистского геноцида, под угрозой неминуемой гибели, многие, кому это удавалось, меняли национальность, имена и фамилии на нееврейские. Вряд ли кто-нибудь вправе их упрекнуть за такой шаг. Все это относится и к некоторым евреям, ставшим партизанами. Понятно, что не все сведения о евреях-партизанах имеются в архивах, по разным причинам многие случаи не были документально зафиксированы. Мы думаем, что достоверную цифру евреев-партизан предстоит уточнить в дополнительных исследованиях. Однако уже сегодня можно предположить, что реальное их количество было значительно больше. Особая тема - соотношение числа узников, бежавших из гетто и добравшихся до партизанских отрядов. Есть все основания полагать, что попадал в отряды лишь каждый третий, а может быть, и каждый четвертый. Остальные погибали по дороге к лесу.
Кроме упомянутых выше списков, в издании приведены впечатляющие документы о евреях-партизанах: докладные, донесения, отчеты, приказы, копии личных листков, воспоминания партизан. Одни из этих документов говорят о мужестве евреев-партизан, которые не щадя жизни мстили гитлеровцам. Другие, увы, - о случаях враждебного отношения к евреям со стороны некоторых партизан и местного населения. Тяжело читать эти свидетельства: зерна гитлеровской пропаганды иногда падали на почву, хорошо унавоженную предрассудками, а также "мудрой национальной политикой отца народов". К счастью, было и иное, человеческое отношение к людям, чудом спасшимся из нацистского ада. В этом смысле повезло тем (особенно женщинам и детям), кто попал в еврейские, так называемые семейные отряды. И об этом тоже рассказывает книга.

Особый интерес вызывает раздел фотоиллюстраций, где на читателя смотрят лица 143-х героев-партизан и отображены реальные приметы партизанского быта.
При написании книги авторам пришлось проработать архивные списки Белорусского штаба партизанского движения 1942-1944 годов, содержавшие имена более трёхсот тысяч партизан, сражавшихся с гитлеровцами на земле Беларуси. А в конце книги читатель знакомится с большим списком фамилий тех бывших партизан и их потомков, которые живут сегодня в Израиле, Беларуси, США и которые помогали Музею материалами и документами. Хорошо, что составители книги не забыли поблагодарить их за помощь.
Книга "Встали мы плечом к плечу..." предназначена не для узкого круга родных, знакомых и просто любителей мемуарной литературы - она, несомненно, вызовет неподдельный интерес у широкого круга читателей и, в частности, у историков, изучающих трагедию еврейского народа, оказавшегося под властью нацистского тоталитарного режима.

Бывшие узники Минского гетто и партизаны Михаил Трейстер (справа) и Павел Рубенчик у памятника погибшим партизанам 106-го еврейского отряда, которым командовал Семён Зорин (Налибокская Пуща)

Книга привлечет внимание широкого круга исследователей и читателей, интересующихся историей Второй мировой войны, Катастрофы европейского еврейства и движения Сопротивления. Публикация этого издания стала значимым событием и для Израиля, где сегодня живут многие евреи-партизаны, узнавшие себя в списках и фотографиях. Несомненно, личное мужество и стойкость евреев-партизан, проявленные в тяжелейших условиях, где каждый прожитый день был подвигом, должны стать примером для последующих поколений граждан Израиля, к счастью, лично не знакомых с Катастрофой.

Мы уверены, что у читателей эта книга вызовет неподдельный интерес к людям, которые с оружием в руках сражались с врагом в исключительных жизненных обстоятельствах. Книга "Встали мы плечом к плечу..." - важный документ, по которому современная молодёжь может познакомиться с правдой о Катастрофе и с ценой, которая была заплачена за свободу. Несомненно, книгу следует рекомендовать как учебное пособие для школ, где изучают историю Катастрофы и Сопротивления. Она должна быть в каждой библиотеке.
Кроме этого, думаем, что появление такого документального материала послужит стимулом для его пополнения новыми сведениями, собранными на основании свидетельских показаний участников тех событий. Надеемся, что и в других странах найдутся энтузиасты, которые на основании архивных данных попытаются воссоздать правду об участии евреев в партизанском движении в прибалтийских странах, в Украине и в оккупированных нацистами областях России.

Бывшие узники Минского гетто и партизаны, упомянутые в книге, ныне жители Петах-Тиквы Абрам Рубенчик (справа) и Ефим Гольдин у памятника героине Сопротивления Маше Брускиной,
установленного в Тель-Авиве.

Нам хочется посоветовать автору, чтобы это произведение стало "скелетом", основой полного варианта книги, с включением дополнительных сведений из воспоминаний героев тех событий. Продолжение работы над изданием может быть дополнено новыми для читателей материалами, именами и подробностями партизанской жизни и быта в отрядах. Желаем Инне Герасимовой и её коллегам благополучия и творческих успехов в продолжении благородного дела. Это нужно современникам и потомкам. По нашему мнению книга, созданная Инной Герасимовой, заслуживает самой высокой оценки.
По рекомендации автора книги мы обращаемся к читателям со следующей просьбой: в книгу по разным причинам не вошли многие имена. Поэтому авторы собирают дополнительные списки евреев-партизан Беларуси и обращаются к бывшим партизанам и членам их семей присылать в адрес Музея: ( 220123, Беларусь, г. Минск. ул.В. Хоружей, 28), электронной почтой - jewish_museum@mail.ru или по телефонам: +375-17-286-79-33, 286-79-61 следующие данные: фамилия, имя и отчество (настоящие и те, под которыми находились в отряде), год и место рождения, гетто, название партизанской бригады, отряда; места дислокации (область, район), фотографии военных, а если нет, то довоенных или послевоенных лет.

Давид ТАУБКИН, бывший узник Минского гетто, заместитель председателя Всеизраильской ассоциации "Уцелевшие в концлагерях и гетто", Петах-Тиква,
Михаил ТРЕЙСТЕР, бывший узник Минского гетто и партизан, председатель Белорусского объединения евреев - бывших узников гетто и нацистских концлагерей

Фото - из архива Д.Таубкина
Дополнительная информация - по тел.: + 972-3-9214641; 0560-860-954.

Вернуться на главную страницу


Юрий ШТЕРЕНБЕРГ, Бостон

Как моя теща спасла свою семью во время немецкой оккупации Северного Кавказа

Предлагаю вниманию читателей «МЗ» фрагмент из будущей книги воспоминаний близкого друга моей семьи кандидата технических наук Юрия Овсеевича Штеренберга, человека во всех отношениях очень одаренного. Хотя в целом книга посвящена послевоенным событиям, этот отрывок описывает удивительную историю спасения от нацистов тещи автора Сарры Наумовны Рихтер и ее двух детей - Нонны (жены автора) и ее брата Юры.

  Реувен БЛАТ, Хайфа

Моя теща, я почему-то так и не смог называть ее мамой, была незаурядным человеком. Умная и волевая, она была, безусловно, главной в своей семье. Но этого мало, она была смелой женщиной, способной принимать решения, которые доступны далеко не каждому мужчине. Здесь я хочу рассказать о событиях военного времени, трагически повлиявших на судьбу членов ее семьи и в полной мере проявивших ее характер. Информацию, неполную и не всегда понятную, я получил, слушая воспоминания жены Нонны и читая рассказ ее брата Юры Рихтера, опубликованный в журнале “Лехаим” №18-19 за 1993 год.
Несмотря на начало войны, сразу же после окончания шестого класса Нонна поехала в Кисловодск к бабушке и дедушке. Поездки туда на все лето давно стали для нее привычными и желанными. Она была самой любимой внучкой и отвечала на эту любовь сторицей: за неделю до отъезда в Ростов, к родителям, ее глаза не просыхали от слез – так не хотелось расставаться со стариками. Нонне полюбилась кавказская природа, кисловодские парки и горные речки, пешеходные маршруты, но особое удовольствие и счастье – это слушание на открытой эстраде концертов Ленинградского симфонического оркестра, ежегодно приезжавшего в Кисловодск. Но ей этого было мало – она не пропускала ни одной репетиции. Оркестранты давно заприметили хорошенькую девочку, всегда сидевшую в первом ряду, а одна музыкальная семья привязалась к ней на всю жизнь…
Сейчас трудно установить, от кого исходила инициатива, но было решено, что Нонна пока не возвращается в Ростов, и будет учиться в седьмом классе в Кисловодске. Это было правильное решение, потому что в ноябре Ростов был захвачен немцами, передовыми отрядами действующей армии. Продержались они там недолго, около месяца, и ничего особо плохого совершить не успели, видимо карательные органы где-то подотстали, евреями пока никто не интересовался. Более того, были случаи чуть ли не дружелюбного отношения отдельных немецких солдат к населению. Юра рассказал об эпизоде, свидетелем которого ему пришлось быть.  На их улице собралось несколько человек с “невинным” желанием забраться в склад, ворота которого выходили на улицу, чтобы поживиться его содержимым. Они пытались использовать какой-то инструмент, трубы, но у них ничего не получалось. Тут неожиданно появился немецкий солдат, он сходу понял, что задумали эти люди, и решил…им помочь. Он приказал им отойти на безопасное расстояние, и когда они выполнили приказ, вытащил и бросил гранату под ворота склада.
Мне также не удалось выяснить, зачем и когда Нонна вернулась домой, в Ростов. Действительно, зима и весна 1942 года были на юге России достаточно спокойными. Но все равно Ростов находился в прифронтовой полосе, а это не такое место, куда без особой необходимости приезжают люди, тем более дети, тем более - еврейские. И вот в первой половине лета началось немецкое наступление на Кавказ и Сталинград. Бегство из Ростова стало жизненно необходимым. Неизвестно, как бы справилась с этой задачей мама с двумя детьми, причем, Юре тогда было только девять лет. К счастью, воинская часть, в которой служил старший лейтенант Матвей Семенович Рихтер, стояла под Ростовом. Главное – это выбраться из города. Отец помог нанять возницу с лошадью и погрузил на телегу наскоро собранные узлы с вещами. На телеге они выехали из города и где-то за ростовскими пригородами остановились. Возница сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться, попоить лошадь.  Почему-то мама, слезая с телеги, прихватила с собой два небольших рюкзака. “Это наши самые ценные вещи, пусть они всегда будут с нами”.  Ни возницу, ни естественно, своих узлов они больше никогда не видели.
Делать было нечего, надо двигаться дальше, к Дону. Тропинка извивалась среди высокой травы, но тут они в ужасе остановились. В нескольких метрах от себя они увидели немца. Он полз по траве и почему-то делал вид, что не видит женщину с двумя детьми. Или действительно не видел. Эта картина навек запечатлелась в памяти всех троих. Дальше все развивалось, слава Богу, для них благополучно, если не учитывать тот факт, что все их перемещения по правому берегу проходили в условиях не прекращающейся бомбежки. С большим трудом им удалось переправиться на лодке на другой берег реки, и через некоторое время они вышли к железнодорожной станции с очень симпатичным названием “Злодейская”. Там они погрузились на открытую площадку эшелона, перевозившего какие-то зачехленные орудия, и так добрались до станции Минеральные Воды.
У Бельчиковых (такова была фамилия дедушки и бабушки) к этому времени уже жили их ближайшие родственники – дочь Рахиль со своей дочкой Софой, которая была на пять лет старше Нонны и работала в то время в военном госпитале. Муж Рахили, Вениамин, скромный московский инженер, попал в конце тридцатых годов в сталинскую мясорубку. Семья разрушилась, спасаясь от репрессий, применяемых к членам семьи врага народа, мать и дочь уехали из Москвы. Софа лето проводила в Кисловодске вместе со своей двоюродной сестрой, а осень и зиму – вместе с мамой в Ростове, у Рихтеров, где она окончила школу и поступила в мединститут.  Как и многие другие невинные жертвы, Вениамин после смерти Сталина был реабилитирован, а Софа, в порядке компенсации, даже получила небольшую квартиру в Сестрорецке.
Приятно и радостно встретиться самым близким людям даже в такой ситуации. А что можно сказать о ситуации, когда всё вроде нормально?  От немцев, слава Богу, удрали, они где-то далеко, а мы вместе.
Но события развивались слишком быстро. Немцы стремительно приближались.  Некоторые из соседей уезжали. Решила ехать и объединенная семья Бельчиковых. Дедушка незамедлительно пошел в горсовет за эвакуацинными листами, облегчающими срочный отъезд и дальнейшее пребывание в эвакуации.  Но там ему сказали, что листы закончились, а когда отпечатают новые – неизвестно. А ведь эти “достойные” советские работники видели, кто стоит перед ними и отлично понимали, что ждет старого еврея и его семью, когда придут немцы. Конечно, надо было бежать и без эваколистов, но так нелегко трогаться с привычного места старикам, да еще с детьми. Кстати, по моим расчетам, возраст стариков в то время не превышал шестидесяти пяти лет, и они не были лежачими больными. Что ж, оставалось надеяться только на еврейского бога.
Немцы появились тихо, без стрельбы. Через несколько дней по городу был развешан приказ, обязывающий всех евреев, независимо от возраста, появляться на улице только с желтой звездой Давида. За нарушение – расстрел. У дедушки, который шил дома головные уборы, нашелся подходящий материал, и всем пришили эти звезды. Были и другие антиеврейские приказы, но, находясь в мареве непроходящего кошмара, люди как-то на них не очень реагировали. За исключением одного, завершающего. Этот приказ обязывал всех евреев, без исключения, собраться в определенном месте к определенному часу для отправки в малонаселенные районы Украины. С собой взять минимальный запас продуктов, одежду и все драгоценности. За неисполнение – расстрел на месте. Это означало, что любой человек, признанный на улице или в доме евреем, расстреливается без каких-либо юридических процедур. Более того, дабы исключить укрывательство евреев, расстрелу подлежали также лица, в домах которых будут обнаружены эти люди, поставленные вне закона.
Ни Нонна, ни Юра не помнят, как проходило обсуждение вопроса о том, что делать, идти ли на сборный пункт или не идти, что сводилось, скорее всего, к одному и тому же результату. Но человек живет надеждой: а вдруг немцы говорят правду и всё обойдется? В конце концов, решили, что на сборный пункт пойдут бабушка и дедушка в сопровождении Рахили. Мама Нонны, Сарра Наумовна, сказала, что она не пойдет и детей своих не поведет: “Что мне скажет Мотя, если я не попытаюсь спасти своих детей?”. Как будто это самое главное, что потом и кому скажет муж. Но дело не в словах, а в делах, в решимости бороться за жизнь, свою и детей. И сама решимость в этих страшных условиях была сродни героизму. Что касается Софы, то она еще до этого события оказалась в семье своего жениха Димы, раненного советского летчика, в русской семье, которые приняли ее как родную дочь и оберегали всё время немецкой оккупации.
Из дома вышли все вместе. Старики, поддерживаемые дочерью, пошли в одну сторону, мама с детьми – в другую. Куда? В никуда. Они направились на окраину города и бродили, стараясь не привлекать к себе внимания. Бродили до самой темноты. Затем, без особой надежды, подошли к домику одной хорошей знакомой бабушки, которая жила вместе с дочерью и внучкой. К сожалению, имена и фамилия этих замечательных женщин не сохранились в памяти, но они, как и некоторые другие, с риском для собственной жизни оказали неоценимую помощь этой семье и достойны того, чтобы быть причисленными к Праведникам народов мира. Больше чем неделю Сарра Наумовна не могла позволить себе находиться в этом доме, и дальше кризисная ситуация повторилась. Она повторялась еще несколько раз, и каждый раз находились добрые, самоотверженные люди, которые тайком помещали несчастных в какую-нибудь комнатушку. Само собой понятно, что о выходе взрослых, а Нонна была причислена к таковым, не только на улицу, но даже во двор, нельзя было даже помечтать. А это очень тяжело - сидеть в четырех стенах и думать, думать…Однажды в окне, выходящем во двор, Нонна увидела девочку - видимо, жившую в этом же доме, которая с удобством устроилась под деревом, растущем во дворе, с книгой в руках. “Почему, почему даже такая радость мне недоступна? Чем я хуже ее?” В другой раз случилось совсем непредвиденное. Заболел зуб. А зубы у Нонны были белоснежные, красивые. Что делать? Надо идти к зубному врачу, благо его кабинет располагался неподалеку. “Иди, Нонночка, но ты можешь сделать только один визит, это очень опасно”. “Ты знаешь, девочка, твой зуб надо лечить”. “Нет, доктор, я прошу вас его удалить”. “Почему, он тебе еще долго прослужит”.  “Нет, я хочу его удалить”. “Но у меня, к сожалению, нет обезболивающих средств”. “Рвите так, я вытерплю”. Она даже не вскрикнула...
После почти месячного нелегального пребывания в Кисловодске, исчерпав практически все реальные возможности прятаться у знакомых, Сарра Наумовна решила перебраться в Пятигорск. Пятигорск больше Кисловодска, и, может быть, там легче будет укрыться. К тому времени у них пару раз побывал Дима, каждый раз приносил немного продуктов. Но он принес и страшную весть, которую они с ужасом ожидали, но втайне надеялись на лучшее. Да, все евреи, пришедшие на сборный пункт, были убиты, а сам Дима в ту ночь слышал нечеловеческие вопли и выстрелы… В полученной потом, в июле 1943 года, справке исполкома Кисловодского горсовета поименно перечисляются все трое и говорится, что они были не просто расстреляны, но “замучены немецко-фашистскими извергами”. 
В Пятигорске их приняла с открытым сердцем хорошо знакомая еще с детских времен Анна Петровна Гуськова. Дом Гуськовых, обнесенный высоким забором, находился в центральной части города. (Много лет спустя, отдыхая в Пятигорске, мы с Нонной побывали в этом доме.  И очень тепло были приняты теперешней хозяйкой, тоже Гуськовой, тогда еще совсем молодой женщиной). Сарра Наумовна, похожая на армянку, в Пятигорске разрешила себе чуть-чуть большую свободу. Пару раз она выходила из дома, но всегда была очень внимательна и насторожена. И однажды, когда она пошла на рынок, она услышала громкий крик: “Сарра!”, а увидев приближающегося к ней человека, с ужасом поняла, что это зовут ее. Подошел мужчина, и она узнала его – это был приятель Матвея Семеновича по реальному училищу Жора Манаян. “Как ты можешь так громко произносить мое имя, ты забыл, кто вокруг нас?” “Я действительно немного забылся. Что ты здесь делаешь?” Они отошли в сторону, и Сарра Наумовна, рассказав свою историю, сообщила также, что какие-то карачаи берутся перевести ее с детьми через горы к партизанам, а в качестве платы берут табак и мыло. Вот за этим она и пришла на рынок. “Не делай этого. Они все у вас заберут, а вас убьют”. “А что мне делать, мне нужна хоть какая-нибудь бумажка. Я бы отдала за нее единственную оставшуюся ценность - золотые часы, подарок Моти”. “Знаешь что. Я не обещаю, но попробую кое-что сделать. Давай встретимся завтра в это же время”.
На следующий день мама вернулась домой счастливая. “Доченька, сегодня, в день твоего рождения, мы можем считать, и ты и мы все родились во второй раз”. И она достает бумажку, простую бумажку, но на которой стояла печать управления Пятигорской полиции и которая была подписана самим начальником полиции. Бумажка называлась «Временное свидетельство на жительство № 33», выдана она на срок один месяц госпоже Вартанян Александре Григорьевне, родившейся в гор. Баку, в виду заявления госпожи о том, что ее документы похищены во время болезни. Как оказалось потом, это было свидетельство не на жительство, а на жизнь, и, если не на вечную, то, во всяком случае, не на месяц. При отступлении нашим удалось внедрить нескольких человек в органы управления города, в том числе в полицию. И вот один такой человек помог выжить этой семье.
Получив документ, Сарра Наумовна решила, что пора освободить Гуськовых, у которых пришлось прожить неделю, и так как они теперь армяне, то можно даже переехать в город, где никто их не признает и где им удастся жить, не привлекая к себе внимание. В качестве такого города она выбрала Краснодар. По дороге туда они познакомились с одной семьей, и эти люди уговорили их выйти из поезда до Краснодара, в станице Тбилисской. Там они прожили относительно спокойно все оставшееся время немецкой оккупации, т.е. до весны 1943 года. Однако понятие “относительно” слишком относительно. Ведь им надо было общаться с хозяевами и соседями, выдавая себя за армян, не зная армянского языка. Больше того, дом, в котором они жили, выходил прямо на главную дорогу – грейдер, по которой постоянно перемещались немецкие войска.  Несколько раз немецкие солдаты и младшие офицеры останавливались в их доме на постой, и они вынуждены были иметь с ними контакты. Один молодой унтер-офицер успел влюбиться в хорошенькую девочку и попросил у фрау разрешения после войны посвататься к ее дочери. “Мой отец богатый человек, у него большая фабрика по переработке свинины”. Что ему можно было ответить? 
Они кое-как обеспечивали себе скудное пропитание, обменивая оставшиеся вещички из тех заветных двух рюкзачков, на продукты питания. Здесь главным специалистом по обмену, наиболее удачливым, оказалась Нонна. Крестьяне, видимо, с удовольствием делали “бизнес” с молоденькой бесхитростной девочкой. Иногда ей приходились тащить на себе нелегкий мешок многие километры. Но вот наступили холода, а у них нет ни теплых вещей, ни постелей. Мама решает ехать в Кисловодск – в квартире родителей, если все осталось на месте, есть то, что им нужно. “Но это ведь очень опасно, тебе придется иметь дело с большим количеством людей и преодолевать трудности, которые заранее невозможно предвидеть”.  “А что делать, дети, я уверена – все будет хорошо”. И она ушла. Это было очень тяжело ждать маму. Прошла неделя, прошла вторая – мамы не было. Каждый вечер Нонна и Юра выходили на грейдер, чтобы встретить, чтобы как можно раньше увидеть ее. Примерно на исходе третей недели мама пришла. Она шла пешком за телегой, а в телеге находились ее два или три узла, больше она поднять не могла. Мама рассказала, что до Кисловодска она добралась без приключений. Бывшие хозяева родителей – Акоповы – оказались добрыми и порядочными людьми. Они ее очень тепло встретили, вместе поплакали по погибшим. “Все вещи наших дорогих Симы и Наума на месте, и вы можете взять все, что вы захотите”. Вначале ей повезло и она вместе с вещами как-то пристроилась на площадке товарного вагона. Но где-то уже в Краснодарском крае, на какой-то станции ее прогнали с площадки, и в течение нескольких  дней она делала безуспешные попытки сесть в другой поезд. Почти отчаявшейся, ей всё же удалось уговорить симпатичную женщину-крестьянку, проезжавшую мимо, погрузить хотя бы только её узлы. С какой радостью Нонна устроила пиршество – угощала свою семью и гостью заранее приготовленными варениками с диким тёрном.
Уже в начале 1943 года по некоторым признакам можно было предположить, что положение немцев ухудшается. Однажды ночью в их доме остановились двое военных, приехавшие верхом на лошадях. Первое, что удивило в их поведении, – отношение к оружию. Автоматы они занесли в комнату, где ночевали, а пистолеты сунули под подушки. Все привыкли к тому, что немцы обычно сбрасывали все свое оружие прямо на входе, в прихожей. На следующий день хозяйка отозвала Нонну и сказала ей, что она слышала, как эти двое говорили по-русски, и она уверена , что это советские солдаты, скорее всего, разведчики, а один из них, Сережа, точно армянин. “Ты можешь с ним поговорить по- армянски”. Нонна испугалась и рассказала маме – что делать? “Вот что, я выйду на улицу, а ты ему скажи, что я ему должна сообщить что-то важное”. Сарра Наумовна рассказала этому человеку, он действительно был армянин, их историю и попросила не заговаривать с ними по-армянски. “Немцы еще здесь, а хозяйка, мне кажется, давно подозревает нас в том, что мы не армяне”. Сережа пообещал и свое обещание выполнил.
На следующий день после того, как в станицу Тбилисская вошли советские войска, Сарре Наумовне удалось попасть к военному комиссару. Она предъявила хранимый ею денежный аттестат мужа-офицера и попросила помочь ей выехать из станицы. Военком поднял оставшиеся от немецкой комендатуры документы и, найдя какой-то листок, даже присвистнул:  “Да вы, гражданка, в рубашке родились. Вы в этом списке числитесь как подозрительные и подлежащие ликвидации!” Комиссар тут же выписал временные документы и пообещал отправить их одним из первых поездов.
Станица Тбилисская не очень большая, не очень многолюдная, однако когда гнали пленных, на выходе из станицы собиралось немало народа.  Так было, когда гнали советских пленных, так случилось и сейчас, когда гнали пленных немцев. И жители станицы, не забыв о горе, которое им было причинено немцами, нет, не обязательно вот именно этими, но все же немцами, не забыли и того, что они сами есть люди. И эти люди, и в их числе мама со своими оставшимися в живых двумя детьми, вынесли и раздавали пленным сваренный специально для них суп, хороший суп, горячий…

Вернуться на главную страницу


Слово редактора
mz
mz
Аналитика
mz
 
Дайджест "МЗ"
mz
mz
mz
mz
mz
mz
mz
АтлантИдиш
mz
mz
Парк культуры
mz
Почти Серьезно
mz
Будьте здоровы
mz
mz
mz
mz
Архив
 
 
israelinfo.ru - Израиль на ладони
Dolfi
Ben Zion. Еврейский ответ на еврейский вопрос. Все о сынах Сиона в мире и пост-советском пространстве. Обсуждение актуальных проблем антисемитизма и шовинизма. Множество статей о еврейской культуре. Еврейские анекдоты. Еврейская музыка. Еврейская литература

Ami 24273 байт

redlights.gif
languages-study.gif
jew_p.gif
supreme.jpg
Jerusalem Chronicles

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Электронный адрес, по которому вы можете обращаться к нам :

shkolnik2002@yahoo.com

Главный редактор – Леонид Школьник   

 © Все права на материалы, находящиеся на сайте   http://www.newswe.com     охраняются  в соответствии  с международными законами, в том числе положением об авторском праве.  При любом использовании материалов сайта  ссылка на www.NewsWe.com обязательна.