Мой архив
 

Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки геттовца)

(Продолжение. Начало в №113)

V

Поздней ночью прибыли в Рауховку. Поезд остановили далеко от станции. Стали открывать двери вагонов. Скрежет откручиваемой проволоки, двери отодвинуты, и мы начинаем прыгать вниз, на косогор. Помогаю снимать детей и вещи. Без ударов прикладами не обходится.
Идем по направлению к Березовке. Темная ночь, не видно дороги, и попадаешь в ямки с растаявшим снегом. Ботинки и галоши полны ледяной воды.
Бесконечно тянется дорога. Бесконечно длится ночь. С трудом передвигаю ноги, но надо идти быстро, так требуют конвоиры. Приотстала старуха. Ей трудно дышать. Она просит идти медленней. Отстает все больше и оказывается в задних рядах. Упала. Конвоир выстрелом в голову убивает ее.
Раздается команда конвоиров идти медленней. Оказывается, они решили заняться грабежом на ходу. Подходили к каждому, ощупывали мешки, карманы и велели выкладывать ценности. У моего соседа по колонне забрали парикмахерские инструменты, у другого - марки немецкие, у третьего - туалетное мыло, кошелек с деньгами, у четвертого - ботинки из мешка, галоши, кольцо, бумажник с марками. Пятый попытался протестовать, но получил несколько ударов прикладом и угрозу "пушкат", замолчал, отдал шерстяную фуфайку, белье и марки. Грабеж продолжался до самой Березовки…
У Березовки на четверть часа остановились. Смена конвоиров. Новые солдаты повели нас в обход Березовки. Опять приказали идти быстрым шагом. Начался туман, снег таял все больше, и дорога превращалась в месиво. Ноги погружались все глубже, и их трудно было вытягивать. Ныли спина, поясница и руки от тяжести рюкзака и небольшого мешочка с едой, принадлежащего соседке по строю. Я помогал соседке, она несла на руках двухлетнего ребенка. Он плакал, просил хлеба. Мать его успокаивала.
Ребенок заплакал громче. Тогда конвоир подошел, выдрал из рук матери ребенка и отшвырнул далеко от колонны на землю. Ребенок закричал, мать бросилась к нему. Cолдат застрелил мать и ребенка.
Туман исчезал и начинался небольшой мороз. Подул холодный ветер, стали застегивать воротники пальто и заматывать шарфами шеи. Под ногами появились корки льда. Ногами эти корки раздавливали и попадали опять в воду и болото. Уж стало рассветать, а мы все шли, не уходя от Березовки и не заходя в нее.

Подорванный партизанами вражеский состав с боеприпасами

Мороз крепчал все больше. Когда совсем рассвело, мы остановились у небольшого дома. Часть конвоиров вошла в дом погреться. Через полчаса наших конвоиров опять сменили.
Я узнал этот дом по рисунку забора. В начале прошедшей ночи мы проходили мимо него. И вчера, и сейчас из-за дверей его слышна была та же румынская музыка, те же звуки скрипки, мандолины и гитары, тот же румынский "хок", с теми же вскрикиваниями танцующих. Оказывается, мы всю ночь кружили вокруг Березовки.
Продолжаем стоять в строю. Некоторые начинают стоя засыпать.
Приказали двигаться дальше по дороге на Мостовое.
После всей ночи на ногах ходить быстро трудно. Многие стали отставать, и колонна растянулась по дороге на большое расстояние. Конвоиры злились и чаще награждали прикладами отстающих. Вот приотстал старик, приотстала молодая женщина с пятилетним мальчиком. Конвоир остановился, снял с плеча автомат и пристрелил их. Подождал немного, пока отошла колонна, раздел убитых, сунул все в свою вещевую сумку и стал догонять нас.
Прошел еще час, утомление сказывалось все больше. Отстающих прибавилось. Они беспорядочно плелись по дороге.
Дорога шла в гору. Было тяжело подниматься. И все же, задыхаясь, все поднимались. Несколько конвоиров остановились внизу и ждали, пока все из колонны исчезнут за горой… Вот осталось нас внизу еще около полусотни. Конвоиры у какого-то рывчака задержали около десятка отставших, отвели в рывчак. Выстрелы, крики… И все смолкло. А через несколько минут конвоиры-палачи стали догонять колонну, пряча в сумки награбленное…
Бредем. Ноги одеревенели. Рюкзак кажется все более тяжелым. Веревки впиваются в тело.
И все же необходимо идти и соблюдать строй, отставание грозит смертью… Пользуюсь тем, что конвоиры от меня далеко, продвигаюсь вперед. Вот я уже на середине колонны. Занял место в строю. Впереди кто-то жалуется на боли в желудке, просит конвоира разрешения оправиться. Конвоир показывает автомат… Больной замолкает и плетется дальше, придерживая руками живот. Но вскоре он не выдерживает и снова просится у конвоира. Тот бьет его прикладом сначала по спине, а затем по голове… Человек падает. Тогда конвоир поднимает его, отводит в сторону и сильным ударом приклада раскраивает ему череп.

Бредем дальше. Строй не нарушается. Прошло уже много часов, как мы отошли от Березовки. Давно минул полдень. День близится к закату, а мы продолжаем без отдыха этот тернистый путь. Вдали виднеется село. Может быть, там отдохнем. Но это только "может быть", ведь опять, как в Березовке, могут переменить только конвоиров, а нас гнать дальше.
Но тяжело не только нам, но и конвоирам, которые тащат с собой мешки с награбленным. Убитых в этот день много. Мы насчитали до сотни человек, а может, ошиблись, - скорее всего, их было больше. Заслышав выстрелы и крики, мы только вздрагивали, спешили скорей уйти из задних рядов и забывали счет…
Когда подходили к селу, уже темнело. На западе небо было багровым и предвещало на завтра крепкий мороз с ветром. Потом еще долго ходили по селу, пока нас загнали в загаженные сараи. В них мест для всех не хватило, и мы, собрав сто марок, предложили конвоирам устроить нас недалеко от сараев в школе. Конвоиры согласились. Несколько сот человек препроводили туда. Не обращая внимания на грязь, мы расположились на партах и на полу и через несколько минут спали крепким сном.

***

Проснулись от криков:
- Кто разрешил вам ночевать здесь, в школе?
- Нас привели сюда румыны, - ответил один из проснувшихся.
- Не имеют они права! Здесь школа! Запрещено! - кричала женщина, - Выходите отсюда, сейчас же! Не буду я после вас тут убирать!
- А если уплатим - принесете соломы?
- По две марки с человека! Соберите, а то все сейчас - вон! - продолжала крикунья.
- Обратитесь к румынским солдатам! Нате двадцать марок, и дайте поспать.
- По две марки с человека или убирайтесь отсюда!
- Тогда ничего не получите и уберетесь отсюда вы, или румынские конвоиры вас выпроводят!
Крикунья выскочила и привела двух человек, которые назвали себя один - директором школы, а другой - старостой села.
- В школе нельзя ночевать! - заявил директор. - Выходите все.
- Мы не сами сюда пришли, а нас привели! - ответил один из нас.
- Тогда я пойду к румынскому или немецкому офицеру! - сказал рыжий староста, - и вам будет хуже! Иначе с вами, жидами, каши не сваришь!
- Зачем шуметь? Мы соберем немного марок, а вы нам привезете арбу сена и бочку воды! Вы, кажется, человек, и мы люди!..
- Жиды - не люди! Достаточно мы на вас работали! Но если будут марки, будет и сено, и вода.
Стали собирать марки. Собрали больше ста марок и вручили рыжему. Директор школы со старостой ушли и обещали через час привезти солому и воду.
Понятно, эти господа о воде и соломе и не думали. Их и след простыл.
Снова улеглись, и храп изо всех углов.
Начало светать. Мороз крепчал.
Ко мне подошел профессор Рубинштейн со своим ребенком. Профессор был без пальто и ежился от холода. Руки он прятал в карманы брюк и пытался от ветра укрыться в коридоре школы.
- А где ваше пальто, профессор?
- Забрали конвоиры да еще избили! У вас нечего мне дать, чтобы как-нибудь спастись от холода?
Я вынул из рюкзака байковое одеяло.
- Сколько вам уплатить за него?
- Ничего.
- Как ничего, ведь оно вам нужно?!
- Пока у меня еще есть пальто…
- Спасибо! Еще раз спасибо!..
- Надо помогать друг другу.
Слезы благодарности стояли в глазах профессора. Я подошел к его отцу - доктору Рубинштейну, работавшему в одесском Госстрахе.
- Помните, доктор, лет пятнадцать тому назад вы мне отказали в страховании жизни на десять лет потому, что у меня больное сердце, что я десять лет вряд ли проживу…
- Помню и удивлен, как это я мог ошибиться! Дай вам боже прожить еще двадцать лет! А вот за себя я боюсь! Вы были тогда очень толстым, а сейчас худой, как мой сын… и это для сердца здоровее…
- Я предпочел бы умереть от миокардита, то-есть естественной смертью - в постели, чем насильственной - от этих варваров!
- Молчите, а то услышат!..
Начала строиться наша колонна. Потом нас присоединили к основной колонне, которая ночевала в сараях.
Двинулись к Сухой Балке. Колонна опять растянулась по дороге на большое расстояние. Опять позади нас начались расстрелы. Опять задние норовили попасть в центр колонны.
Мороз жесткий. Ветер. Многие поверх пальто укрылись одеялами. Конвоиры подгоняют колонну. Шли быстро, и многие, задыхаясь, стали отставать, снова послышались выстрелы сзади.
Мы шли уже несколько часов, когда показалась горка, на которую колонна должна была взобраться. Замедлили шаг. По сторонам дороги шли овраги. В них довольно часто попадались неубранные трупы людей и животных, присыпанные снегом.
Торчали головы, ноги, руки… Таких колонн как наша по этой дороге, видно, проходило много.
Стали взбираться на горку. Я обернулся и увидел, что часть конвоиров остановилась у глубокого оврага.
Они задержали несколько десятков женщин и детей из последних рядов, отвели их к краю оврага, столкнули вниз и стали расстреливать. Несколько человек из конвоиров спустились в овраг. Вскоре они показались снова - с вещами убитых. Быстро стали догонять колонну, крича, чтобы все шли в строю, правильными рядами.
Стали спускаться с горы. Я догнал золовку с ее сестрами и пошел с ними рядом, взял у золовки тяжелую корзину с едой. Дорога вела к новому холму.
Быстро подымались на холм и чуть ли не бегом спускались в село Сухая Балка. Всех направили к свинарникам, окон и дверей в них не было. Вошли и сразу приступили к уборке снега, которым свинарники завалены. Отовсюду продувало морозным ветром. Снег засыпал свинарник все больше. Трудно найти местечко, где можно укрыться от ветра и рассыпчатого снега. Мы обошли все свинарники, повсюду одно и то же - снег и ветер. С трудом отыскали уголок, где можно было присесть и отдохнуть.

***

Темнело. Кровавые отблески зари на осколках стекла в провалах окон. Хлопья снега, падающие с разодранной соломенной крыши, в отблесках зари становились сначала розовыми, а затем превращались в кровавые пятна. Морозный чистый воздух портил трупный человеческий смрад…
В углу вздохи и всхлипывания женщины, держащей на руках мертвого ребенка, с которым она не хотела расставаться.
Спрятался от ветра и снега за камышом, стоящим пачками и засыпанным снегом. Поднял воротник, укрылся, стал засыпать…
Вдруг крики женщин и детей. Выглянул из своего укрытия: опять грабеж. Осматривали рюкзаки и мешки, искали "пушка", забирали самое ценное. Кричащих особенно громко выводили на улицу и там расстреливали…
Я глубже залез под камыш и как страус спрятал голову в воротник. Меня не заметили, шум обыска стал отдаляться к другому концу длинного свинарника. Я стал засыпать.
Удар прикладом по плечу заставил открыть глаза.
- Ин друму! Ин друму! - кричали конвоиры.
Поднялся и вместе с золовками вышел строиться.
Светало. Кругом сугробы. Трудно пробиваться к дороге. Вязли в снегу и шли дальше, понукаемые штыками конвоиров. У дороги стояли крестьянские подводы и сани. Возчики предлагали довезти до Доманевки за пятнадцать марок с человека с его грузом. Конвоиры разрешили нанимать подводы с условием, что подводы с грузом будут медленно двигаться сзади колонны. Некоторые условились везти только вещи, а не людей. Погрузились и пошли дальше. За поворотом дороги подводы и сани стали исчезать. В колонне подняли крик - вещи пропали. Конвоиры стали стрелять в колонну, и крики прекратились. На земле осталось несколько убитых. Потом уже в Доманевке нам рассказали о сговоре конвоиров с возчиками.
А мы двигались все дальше в сторону села Лидовка.
К полудню стали сворачивать с прямой дороги направо - к Лидовке. Вдруг наперерез колонне двинулась кавалькада немцев на лошадях во главе с двумя офицерами.
Немцы остановили колонну, выбрали из нее человек семьдесят, якобы для работы, и отвели в сторону шагов на сто от колонны. Я видел, как этих людей остановили у какой-то ямы. Немецкий офицер приказал раздеть их, бросить в яму и засыпать ее. До сих пор я не в состоянии понять, откуда взялись вдруг у немцев лопатки, чтобы забрасывать яму землей и снегом. Крики брошенных в яму были ужасны. Из ямы доносились вопли, вой, мольбы, - но яма заполнялась быстро землей под веселый хохот немцев. Но вот яма закрыта. Некоторые еще пытаются вылезти из-под земли.
Земля трясется, лопается в некоторых местах. Немцы бьют лопатками по высунувшимся головам с глазами, полными ужаса, добавляют земли и утаптывают ее ногами.
Румыны заставляют нас скорее уйти от этого места и не оглядываться. Все же я оборачиваюсь и вижу, как шевелится земля над ямой, а немцы танцуют на этой могиле еще живых людей, продолжают утаптывать.
Шли еще часа два, и колонна снова остановлена, но на этот раз украинским примарем села Лидовка. Он отобрал около сотни людей - наиболее здоровых и чисто одетых, с рюкзаками на плечах. В эту группу попали семья Грекиных, доктор Рубинштейн, его сын-профессор с ребенком и некоторые санитары из нашей больницы. Примарь обратил свое внимание на меня, но инстинктивно я уклонился в сторону и не пошел, скрылся в толпе. Примарь в сопровождении одного конвоира повел отобранных в Лидовку, колонна двинулась дальше по направлению к Доманевке. Пошли быстрее, чтоб до ночи попасть в местечко.
Чем ближе к Доманевке, тем больше по сторонам дороги трупов. Ими усеян весь скорбный путь евреев не только до Доманевки, но, как оказалось впоследствии, вся дорога до села Богдановки у Буга. Вьюга охватывает колонну. Сугробы увеличиваются. Но мы продолжаем пробиваться по еле заметной дороге. Кто-то застонал и упал. Колонна, опасаясь штыков конвоиров, обходит упавшего и, не останавливаясь, двигается дальше.
- Доктора, скорее доктора! - кричит девочка, - Мама заболела и падает! Скорее доктора! У нее плохое сердце!
Некоторые, думая, что я врач, просят дать женщине какое-нибудь лекарство.
- Я не врач, но валерианка у меня есть!
Когда я вытягивал из кармана бутылочку, это заметил один из конвоиров и подошел.
- Ла тини доктор? Вини кож!
- Я не доктор! Они просят дать больной валериан…
- Покажи карманы! Дай лекарство!
Я отдал бутылку, два куска туалетного мыла, несколько марок, носки, и получил взамен несколько ударов прикладом по голове и спине. Упал. Конвоир продолжал избивать лежащего. Наконец успокоился, оставил меня и стал догонять колонну. Я поднялся при помощи товарищей и стал в строй.
Мы подходили к Доманевке.

(Продолжение следует)
Фото из архива М. Пойзнера (Одесса)

____________________
© Александр Токарев

Вернуться на главную страницу


 

Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки геттовца)

(Продолжение. Начало в №113)

***

Прошел почти месяц нашего пребывания на Слободке. Месяц жизни затравленных животных в клетке из колючей проволоки.
На Слободке выловили почти всех евреев и отправили… на станцию Одесса-Сортировочная. На улицах Слободки пусто. На базаре редко кого встретишь…
9 февраля 1942 года утром госпиталь окружил отряд румын. Начальник гетто приказал всем без исключения - и врачам, и санитарам, и больным - выйти за ворота и построиться для отправки в Березовку.
Больных стали вытаскивать вниз на носилках и сажать на площадки и подводы.

Баррикады на фоне Оперного театра в Одессе

Пересыпь весной 42-го

Строй. Подводы с больными - за нами. Вокруг солдаты. Позади - пулемет. Вскоре пришли в другой такой же еврейский госпиталь, находившийся на той же Слободке. В этом госпитале было больше места, чуть ли не в три раза, больше палат и врачей, и руководила им румынский врач доктор Лещинская. Оказывается, решено было наш госпиталь ликвидировать, к штату этого добавить несколько наших врачей, санитаров и фельдшеров, а остальных вместе с некоторыми больными отправить на станцию Одесса-Сортировочная.
Нас разместили в комнатах третьего этажа: и здоровых, и больных вместе.
Как мне рассказывали санитары этого госпиталя, здесь умирало до 100 человек в сутки. Больных - больше, да и холоднее было и голоднее, чем у нас. У нас детское и родильное отделения отапливались, а здесь не топили нигде. Зато площади было сколько угодно. Но у ворот и у забора дежурили румынские часовые днем и ночью, и не допускали к больным никакой еды. Фактически это был не госпиталь, а тюрьма, с небольшой разницей, больных держали не в камерах, а в палатах, не закрывающихся на замок ночью.
Мы выбрали небольшую палату, в которой стёкла были более-менее целы. Расположились на койках и на полу. В это время Подкаминский и Петрушкин согласовывали с главврачом вопрос о том, кто из наших врачей и санитаров остается в этом госпитале. Утром узнали, что согласование ничего не дало, отправляют на станцию всех.
Снова появился комендант гетто и несколько офицеров. Выстроили во дворе всех: и штат госпиталя, и весь состав Комитета, и всех больных. Комендант зачитал список тех, кто остается в госпитале. Их загнали обратно в помещение, а остальным приказали собрать вещи и выстроиться у выхода для регистрации.
- Разрешите спросить, господин полковник? - вдруг выступил вперед Подкаминский.
Переводчик перевел.
- Пожалуйста! Я слушаю! - ответил начальник гетто, повернулся боком к Подкаминскому и устремил глаза к небу.
- Можно ли будет в Березовке или куда нас приведут, снова открыть Еврейский комитет и госпиталь для больных?
- Вы можете открыть только дом… для умалишенных! Их будет у вас достаточно! - ответил начальник гетто.
Офицеры расхохотались.

Я знал уже, что представляет из себя эта румынская "регистрация" с обыском. Встал позади всех, а когда зарегистрированных уже стало много, незаметно для часовых перешел к ним.
После полудня нас погнали на суконную фабрику. Здесь пересидели ночь, спать было негде. Грязно, вши. Снимали их с себя, очищали под собой место и садились вздремнуть.
Опять выгнали на улицу, построили и погнали в помещение школы, откуда отправляли на станцию.
В школе приказали готовиться к "поездке" на станцию. Здесь уже были приготовлены подводы для больных и для вещей за плату. А плата за подводы настолько высока, что не всякий решался обратиться за помощью к переводчикам.
Через час выяснилось, что остаются на Слободке якобы на два-три дня по распоряжению коменданта гетто члены Комитета Подкаминский, Гольдштейн, доктор Петрушкин, доктор Файнгерш с мужем и еще пара человек. Я вошел в комнату, где они устроились, и сказал, что все возмущены тем, как они спасают свои шкуры за счет общего золота. Все понимали, что только благодаря взяткам их оставили… правда, временно.
Подкаминский, прощаясь со мной, заплакал, просил передать всем, что он честен, и что ни одна копейка не прилипла к его пальцам…
- Пусть отсохнут руки тех, кто воспользовался деньгами Комитета для себя лично! - вскричал он патетически и предложил казначею Комитета выдать мне… пять марок, как помощь на дорогу. Я эту "помощь" не взял.
После сильных морозов наступила оттепель. Накрапывал небольшой дождик, скользко. Спотыкались, балансировали, падали, нарушали строй, и румыны палками или прикладом снова его восстанавливали. При проходе под арками Пересыпьского моста прошел трамвай, поднимавшийся на гору - в город. На минуту у меня мелькнула мысль вскочить на подножку и скрыться в городе. Осмотрелся, но получил от конвоира удар прикладом. Отправился дальше.
Пришли на станцию. Стали грузиться в эшелон. Вагоны товарные. Из них несет трупным запахом. На полах вагона - грязная мелкая солома. Из одного вагона вынесли трупик ребенка и положили среди других трупов, позади эшелона.
Грузились быстро. Солдаты били прикладами зазевавшихся. Набились в вагон, как сельди в бочку. Все стояли. Через часа два подали паровоз, и поползли от станции Одесса-Сортировочная по направлению к Березовке.

(Продолжение следует)

Фото из архива М. Пойзнера (Одесса)
и архива Евг. Оленина (Нью-Йорк)

___________________
© Александр Токарев

Вернуться на главную страницу


Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки геттовца)

(Продолжение. Начало в №113)

IV

На заседании комитета было решено, что все члены комитета выедут заранее на Слободку, чтобы подыскать для своих семей квартиры. Прокурор заверил Подкаминского, что члены Комитета смогут продолжить свою работу на Слободке, а в Березовский район будут отправлены последними…
С 10 января Комитет начал работать на Слободке.
Накануне Люба (моя дочь) по решению семьи и предложению управдома Шмидта ушла в другой район города, где ее не знали. Она могла жить под фамилией своего мужа - русского, да и сама она лицом походила на типичную "кацапочку" скорее, чем на еврейку. Взяла с собой продукты, кисти, краски, холст, немного книг по искусству, кое-что из одежды и обуви…

Военный комендант Одессы и Транснистрии выступает с балкона гостиницы "Пассаж"

Одесситы слушают его выступление

На другой день прислала свою подругу Лялю с предложением, чтобы мы на некоторое время скрылись у Мельниковых - испытанных наших друзей… Может быть, за это время изменится ситуация…
Я вспоминаю этот исторический для евреев Одессы приказ. Какой цинизм: евреев решили приобщить к общеполезному труду в отдельных трудовых лагерях, за стенами двойных оград из колючей проволоки, не допуская общения с окружающим населением… Им пришлют деньги, вырученные от продажи мебели, посуды и других вещей, оставленных в запертых и опечатанных управдомами квартирах!.. Ведь людей посылали не на работу, а просто в лагеря уничтожения, в такую же Богдановку… Мы с женой взяли рюкзаки и, заперев на замок двери, ушли к Мельниковым на Отрадную.
Мельниковы нас уже ждали и гостеприимно приняли, когда, крадучись, мы попали под вечер к ним в квартиру. Мы снова стали верить людям.
Мы находились в дружеской атмосфере участия, искреннего сочувствия к нам, отверженным… Накрыли стол, приготовили ужин. В комнате тепло, чистые постели. Мы снова стали оптимистами.
Мы сладко уснули. Но Мельников почти всю ночь не спал, чтобы в случае чего нас предупредить об опасности. Мы заранее договорились, кому куда спрятаться, если придут румыны или немцы…
Весь следующий день Мельников провел на улице. Возвращался с новостями, в большинстве своем трагичными: расстреляли дворника за сокрытие евреев, избили управдома за то, что своевременно не выгнал евреев на Слободку и держит еще их в доме, расстреляли жильца с другой улицы за предоставление убежища евреям и т.п. Рассказывая нам все это, Мельников дрожал, губы тряслись …
Еще одна ночь прошла под кровом Мельниковых… просыпаясь ночью, я видел Мельникова бодрствующим у дверей, прислушивающимся к малейшим звукам, доносившимся с улицы… И я решился. Утром сказал жене:
- Мы долго прятаться здесь не можем! Подвергать опасности Мельниковых не можем при всем их гостеприимстве. Нас могут найти если не завтра, так через месяц, через два… что это даст, кроме лишних мучений? Давай пойдем со всеми на Слободку! Погибнем - так со всеми, а может быть, и спасемся!..
- А Люба? - спрашивает жена.
- У Любы русское лицо и русский паспорт… Она спасется!.. А мытарствовать с нами ей не следует!
Снова рюкзаки на плечи, снова тяжелое прощание с дочерью и Мельниковыми, и мы во вьюгу и мороз пустились в направлении нашего дома, лежащего на пути к Слободке…
Мы прошли мимо дома, где жила золовка Маруся с семьей, и узнали, что их уже давно выгнали на Слободку. Пошли дальше. Пустые улицы города и разрушенные бомбардировкой дома.
Пришли к своему дому, решили захватить еще продуктов… Управдом Шмидт любезно открыл нашу квартиру, предложил взять все, что найдем нужным… Он предложил даже взять свои детские саночки, чтобы легче было перетаскивать вещи и продукты… Но продуктов и вещей уже не было в квартире. Их успели разобрать жильцы дома.
- Господин Шмидт! - сказал я, - может быть, мы можем остаться в городе в своей квартире как караимы, а не евреи?
- Вас здесь все знают как евреев, но если у вас документ караима - я пойду в полицию и узнаю, - может быть, останетесь!.. Я буду очень рад!.. Дайте документ!
Я передал управдому старый паспорт 1928 года с прибавленной в нем строкой Мельникова "нация - караим".
Участок полиции находился на Херсонской - на втором квартале, и Шмидт не заставил себя долго ждать. Возвращая обратно документ, он с улыбкой сказал:
- Комиссар полиции мне заявил, что на Слободке есть специальная комиссия во главе с прокурором, и там, на Слободке, перед этой комиссией возбудите ходатайство о разрешении вернуться в свою квартиру!..
Я понял, что слишком свежа надпись на паспорте и плоха подделка по почерку.
Запрягся в саночки, и мы отправились на Слободку. Встречный ветер наметал сугробы. Я задыхался от напряжения. Останавливался, делал передышку и тянул дальше. Жена помогала. Прошло много часов, пока мы дотянулись до Слободки.
***
Слободка встретила нас негостеприимно. Порывы ветра со снегом. От сильного холода выступали на глазах слезы. Лицо и руки у жены посинели.
Мы долго блуждали по Слободке, пока не встретили сестер Вайншенкер, знакомых еще по моей работе в Балте.
- Иосиф Александрович, Клара Львовна! Заезжайте в нашу квартиру. Вас тут примут, я скажу хозяйке, что будете платить! Согласны?!
- Ну, конечно, согласны! - ответили мы.

Дедушка Иосиф, бабушка Клара, мама 9-ти лет, и один из бабушкиных братьев, 1928

Мы вошли в дом. Хозяйка закрыла за нами ворота, а затем на запор и дверь квартиры. Мы очутились в маленькой кухоньке. Здесь был ночлег для восемнадцати человек. Постелили на полу, как и всё. Под голову положили вещи. Можно спать только на одном боку. Плита топилась, тепло…
На другой день, благодаря небольшой взятке часовому, жене удалось уйти в город к дочери, и я остался один. Я уверил, а может быть, мне только казалось, что убедил хозяев в моем караимстве, и перешел в помещение к ним. Там с ними ел и платил за ночлег советскими серебряными рублями, за которые румыны давали по четыре немецких марки за один рубль.
А мороз на улице все крепчал. Через два квартала был базар, и я отправился туда. На базаре шла меновая торговля. Евреи меняли вещи на хлеб, муку, сало, другие продукты. Я крутился по базару не для обмена, хотел увидеть кого-нибудь из знакомых, узнать адрес еврейского комитета, членом которого числился.
На базаре были не только жители Слободки, но и приезжие из города. Соблазняла дешевизна вещей. Новое теплое одеяло, покрытое шелком, можно было купить за пять-шесть немецких марок, пару ботинок модельных - за 8-10 марок, простыню - за 2-3 марки, рубашку верхнюю с воротниками или дамскую с кружевами - по 3-4 марки и т.д. Продавали все, что можно, лишь бы иметь марки и не тащить с собой в дальний путь лишнее… Людей было много, как будто толкучий рынок из города перенесли специально сюда.
Долго я гулял по базару, пока не встретил одного из членов Комитета. Он стал упрекать меня в неявке на заседание, рассказал, что на Слободке организуется Комитетом еврейский госпиталь, набирается штат госпиталя, а фактически штаты заполнены, ибо госпиталь будет эвакуироваться отсюда в последнюю очередь, сказал адрес Комитета и где найти председателя Подкаминского.
Я отправился к Подкаминскому, но его не нашел…
Зато увидел своего квартиранта Гольдштейна, который не очень дружелюбно меня встретил, но объяснил, что Подкаминский меня спрашивал и искал, и ему, мол, передали, что я скрылся в Одессе…
К вечеру вернулся на квартиру. Сестры Вайншенкер рассказывали новости: на Слободке много умерших с голоду и холоду - их даже не убирают, и трупы валяются просто на улицах, с квартир стали забирать людей и гнать на станцию Одесса-Сортировочная для отправки в Березовку, хозяйка стала у всех требовать деньги за квартиру посуточно, в противном случае всех выбросит на улицу или позовет румын, которые отправят всех в этап.
Я выслушал, посочувствовал, прошел к хозяйке и молча выложил ей на стол пять марок. Сказал, что каждый день буду давать столько же.
Хозяйка рассыпалась в любезностях и обещала выдавать меня за дальнего родственника - русского…
Наутро я вышел из комнаты хозяйки и увидел, что в кухне никого нет. Оказалось, что всех восемнадцать человек ночью забрали куда-то румыны. Хозяйка сказала, что заглядывали и к нам, но она объяснила переводчику, что, мол, я - русский, ее родственник. Румыны ушли.
В этот же день встретил на улице своего соседа Рофмана, он предложил перейти к нему на квартиру, владелец которой - бывший полковник.
Понятно, придется платить по две марки в сутки, а не по марке, как у других. Зато у него чисто и свободно. Я согласился.
Вернувшаяся из города жена помогла мне переехать на новую квартиру. Рофман с женой спали на кровати; а золовка Рофмана, двое их детей, соседка из нашего дома и я спали на полу. Но было свободно и сравнительно тепло.
Утром жена показала мне свой паспорт с исправленной надписью о национальности. Исправление было столь искусным, что даже я, опытный адвокат, констатировал хорошее качество подлога. Тогда я предложил:
- Ты должна жить ради дочери… Ты не должна подвергаться испытаниям. Если я погибну - хоть один… Иди к Любе! Живи, и пусть живет Люба!..
Я проводил ее к выходу из Слободки на Пересыпь. Мы попрощались.
Я остался один, и с этого момента родных не видел три года.

***

Отыскал комитет, а, главное, Подкаминского и доктора Петрушкина. Петрушкин назначен главным врачом организующегося еврейского госпиталя. Почти весь штат врачей сформирован, но продолжали поступать заявления от врачей и санитаров.
Жалования не платили никому, но всех соблазняла перспектива остаться на Слободке до конца гетто, ибо штат госпиталя румынский комендант обещал не трогать, пока все евреи из гетто не будут отправлены на места.
В еврейском Комитете шумно. Разбирают кандидатуры врачей в штат госпиталя. Рассматривают не с точки зрения пригодности, опыта и стажа, а сколько золота сможет внести врач или санитар "на содержание" госпиталя.
Больше всех волновалась заместитель главврача мадам Файнгерш, дама дородная, толстая. Она одновременно состояла казначеем госпиталя.
- Поймите, профессор Адисман очень хороший знаток своего дела, но он стар и может быть только консультантом.
- Кроме того, сможет ли он дать достаточно золота?!. Если сможет - следует зачислить!..
- Профессора Срибнера жалко, но у него нет денег! Сможем, чтобы спасти, устроить его на койке в качестве больного! Но и за это ему придется платить!..
- Нам нужен хороший кардиолог-терапевт, и чтобы был хорошим диагностом для амбулаторных приемов! - говорит Петрушкин, покручивая свои пушистые усы.
- У меня есть, - отзываюсь я, - доктор Косова, главный врач кардиологического санатория!..
- А деньги у нее есть? - спрашивает мадам Файнгерш.
- Вероятно, найдутся! - отвечаю я.
- Тогда позовите ее! - просит Подкаминский.
Я не заставил себя долго ждать и отправился на поиски… Мне посчастливилось встретить сестру Косовой, Варшавскую Аню, и она привела меня к золовке. Маруся быстро собралась, и мы пошли в госпиталь, где заседал Комитет.
Дело по занятию Косовой должности врача-диагноста в амбулатории при госпитале было быстро слажено. Меня назначили санитаром, исполняющим обязанности секретаря Комитета, и медрегистратора в амбулатории.
Достали где-то старые заржавленные койки, постелили их соломой, расставили по палатам - и госпиталь готов.
Врачей и санитаров распределили по отделениям и приступили к работе.
Каждому из работников госпиталя выдали так называемое "адеверинца" (удостоверения), подписанные начальником гетто с приложением румынской печати. На обороте адеверинца указывался состав семьи. Каждый из нас носил на рукаве пальто красный крест.
Вначале все шло гладко. Никого из работников госпиталя не трогали, и мы даже для улучшения наших бытовых условий поселились вместе с золовкой на новой квартире - на Спорытинской, 25. Здесь в двух комнатах проживали два врача - золовка Косова и кашкет - Бродская; два санитара - я и Грекин… и наши семьи. Я, Косова, ее сестра Аня, ее сын девяти лет и третья золовка - фельдшерица Косова - составляли одну семью, а санитар Грекин, его жена и двое детей - девушка четырнадцати лет и мальчик тринадцати - другую. Затем на эту же квартиру несколько позже перешел и шурин Зиновий Косов с мальчиком 11 лет, Валей. Его жена Аня устроилась где-то со своей подругой по педагогическому институту. Были еще две женщины - не работники госпиталя. Мы все, понятно, спали на полу и топили плитку углем и дровами, которые закупали в складчину на базаре.
Мороз не уменьшался. Резкий северный ветер продолжал строить сугробы, а владельцы домов целыми днями отгребали снег с тротуаров на мостовую.
***
И вот началось…
Покупал я как-то на базаре хлеб и вдруг остановился: в другом конце базара медленно двигалась густая толпа.
Женщины, мужчины, дети идут строем, в затылок друг другу. У каждого на плечах котомка. У многих на руках грудные дети. Идут, опустив головы. Если кто сбивался с ноги или с затылка, подбегал румынский солдат - и нагайкой по голове напоминал о необходимости строя. Всех этих людей направляли сначала в один из участков полиции для регистрации и отметки в паспортах, отбирали ценности, а затем таким же строем всю толпу по 2-3 тысячи человек препровождали на станцию Одесса-Сортировочная…
Такими количествами евреев гетто стали отправлять ежедневно. В определенные часы эти траурные процессии растягивались на несколько кварталов.
Количество замерзших тоже увеличивалось с каждым днем. Неубранных трупов, ограбленных "неизвестными", становилось все больше. По три, по четыре, а иногда по десятку на квартал они лежали без обуви, без верхней одежды, как дрова, занесенные снегом. Иногда из сугроба торчали только ноги или голова.
Румыны приказали силами санитаров госпиталя все трупы по улицам Слободки собрать и похоронить на кладбище.
Все санитары были мобилизованы. Прежде всего, очистили от трупов улицы, а затем - помещения школы и суконной фабрики.
О нашем госпитале пока не думали, хотя ежедневно в покойницкой прибавлялись новые умершие на койках госпиталя и погибшие на ближних от госпиталя улицах. Трупы выносили как дрова и складывали в штабели на кухне, которую превратили в покойницкую. Трупы раздевали, а одежду и обувь складывали в огромный сундук в коридоре.
Ценности и деньги передавались казначею. Одежда и обувь предназначались для плохо одетых, но одежды и обуви было мало: еще до поступления в покойницкую трупы были большей частью ограблены. Наконец, и этих убрали на кладбище.
Траурные процессии ежедневно продолжали тянуться по улицам.
Их выгоняли из суконной фабрики и помещения школы, где несчастные находили себе приют.
Когда суконная фабрика и школа опустели, румыны начали облавы: оцепляли две-три улицы, выгоняли из домов евреев и гнали на суконную фабрику и в школу. Началом всех процессий были только эти места… Облавы по улицам шли систематически, изо дня в день…
Я в это время работал медрегистратором в приемном покое и амбулатории госпиталя. Косова осматривала больных. Ассистенткой была доктор Бронфман. Рядом работал зубной врач Бронштейн.
Я регистрировал больных и принимал по полмарки за осмотр больного. Лекарств не было, поэтому Косова только ставила диагноз и писала рецепт в аптеку, которой фактически не было. Нет, аптека числилась, но помещалась лишь в одном небольшом шкафчике. Принадлежали лекарства аптекарю Брегману. Их было мало, и они выдавались лишь некоторым больным в особо острых случаях.
Амбулатория всегда была переполнена народом. Одна небольшая комната, но в ней приходилось и принимать больных, и регистрировать для осмотра. Здесь же на своем кресле лечил зубы Бронштейн. И здесь же я регистрировал. В пальто с красным крестом на рукаве я сходил за врача, все обращались ко мне с прибавлением "доктор". Осмотры больных производились в присутствии многочисленной публики, ожидающей очереди для приема, так как в стеклянном коридоре было тесно и холодно из-за отсутствия стекол в окнах. Публики было много, все жаждали занять койку в госпитале, - койка спасала от облав и отправки на станцию Одесса-Сортировочная. Некоторые в очереди просто прятались от облав, которые проводились румынами до обеда. Этим "больным" было выгодно уплатить полмарки и получить талончик в очередь.
А после полудня ожидающие исчезали и снова появлялись лишь на другой день. Но здоровых было мало. Больные гангреной, с ясно определившейся демаркационной линией. Их уже заранее можно было записать в число погибших, ведь ни лекарств, ни хирургического отделения у нас не было. У многих из-за грязи и недоедания на теле, особенно на руках и ногах были колоссальные раны, фурункулы. Приходили с отеками и опухолями от голода. А тифозных больных - без конца. За два-три дня все палаты госпиталя были переполнены. На одну койку помещали двух больных. Затем госпиталь расширили, устроив детское отделение и родильную палату. Через неделю на освободившееся место на койке стали ожидать очереди. Брали по десять марок за место, а предлагали больше - даже втрое и впятеро, лишь бы спастись от облав. Потом стали предлагать и брать за место на койке золотом. Некоторые врачи стали злоупотреблять своим правом оставлять на койке больных и брали взятки. Так, например, врач Бирман был снят еврейским Комитетом с работы за взятку, полученную у больного…
Домой спать я уже не уходил, а оставался на ночь в больнице в качестве дежурного и спал, сидя на стуле в детском отделении. Вообще старался не выходить из госпиталя даже днем, боялся облав. В детском отделении было сравнительно тепло.
Сидишь на стуле и дремлешь, а иногда засыпаешь…
Редко кто-либо выходил здоровым из госпиталя. Если больные не умирали от гангрены, - то от сыпняка, который там свирепствовал. Каждое утро из госпиталя выносили 10-15 трупов, но на каждую койку были десятки новых кандидатов.
Я дежурил. Вдруг слышу крик из родилки. Но не похоже на крики роженицы. Отправился туда. У родилки встречаю взволнованного врача Хаимовича. Спрашиваю:
- В чем дело? Что случилось?
- Не спрашивайте, а идите сами послушать!.. Сердце надрывается! - отвечает Хаимович.
Вхожу в переднюю родилки. На стуле всхлипывает молодая женщина. Ее окружили со всех сторон.
- Я только что со станции Сортировочной. Сбежала с этапа и спряталась недалеко от станции в развалинах. Оставила там свой рюкзак и еду в корзинке!.. Бог с ними, хоть жива… Но что я там видела?!. Господи, боже мой!.. Мы прибыли на станцию позавчера.. Не дай, господи, вам видеть то, что я увидала, когда ушла немного дальше от станции!.. На рельсах стояли вагоны без паровоза. При мне открывали двери товарных вагонов, из них вытаскивали, как колоды, замерзших и складывали в штабели на снегу сзади вагонов… вскрыли вагонов 20, а может, 25, и во всех вагонах были только трупы!.. Ни одного живого человека!.. А до вскрытия вагонов масса трупов уже лежала на снегу!..
Многие засыпаны снегом!.. На снегу много крови!.. Видно, нас никуда не увозят, а поезда ставят просто на путь!.. Вагоны закрывают, никого к ним не допускают, и люди за несколько дней там, в вагонах, замерзают или умирают с голода!.. Я испугалась и побежала сюда сообщить об этом родным, чтобы прятались!.. Ведь это смерть!.. Мы все погибли!.. - взвыла снова рассказчица.
- Нас гонят на смерть! Не нужно нам больше жить, - отозвалась врач Рабинович и ушла из госпиталя.
Мы накормили беглянку и усадили в родильной спать на стуле.
А наутро стало известно, что две сестры-врачи Рабинович покончили с собой, приняв стрихнин.
Через пару часов в госпиталь принесли на носилках одну из них. Ей сделали промывание желудка и положили на койку в палату для привилегированных больных. Она стонала, плакала, просила ее не трогать, не спасать, все равно она снова покончит с собой.
- Незачем жить так! Все равно погибнем - если не теперь, но позже на пару недель, на месяц! - говорила Рабинович сквозь слезы.
- Ничего, будете жить! Переживем и это время! - успокаивал я ее.
- Что-то плохо верится! Но мне кажется, что меня не спасли, я приняла слишком большую дозу яда! А как моя сестра? Она здесь? - стала беспокоиться больная.
- Не знаю! Сестру вашу разыскивают по Слободке, может, найдут!
- Найдут только ее труп - она стала угасать при мне! - сказала Рабинович, извинилась и повернулась ко мне спиной.
Я ушел на амбуланс и там узнал, что сестра Рабинович найдена мертвой, спасать ее было поздно.
В тот же день в госпиталь проникли супруги Каплан и Пустильник Соня, тоже бежавшие со станции Одесса-Сортировочная. Рассказывали:
- Мальчик-бессарабец подошел к румынскому капралу просить разрешения понести к поезду ведро с водой. Капрал схватил у мальчика ведро и вылил ему всю воду на голову. И это при тринадцатиградусном морозе… Стоявшим рядом немцам понравилась "шутка", и они принесли вдобавок еще несколько ведер воды, и ее также вылили на рыдавшего мальчика. Он превратился в ледяной столб… А немцы и румыны хохотали.
- Кричи теперь "Хайль Гитлер!", - требовали немцы.
Мальчик упал, и от него посыпались осколки льда, - закончила Пустильник.
- И не только это мы видели! - продолжала Каплан, - чуть ли не возле нас расстреляли старика и старуху - за то, что они просили помочь им подняться в вагон… Убили двух детей, которые не могли найти своих родителей… подняли на тесак грудного ребенка, оставленного на минуту матерью, чтобы внести в вагон вещи!.. Расстреляли хромого инвалида за то, что он слишком медленно пытался подняться в вагон без лестницы!.. Что-то страшное там творится… А ребенок так кричал, так кричал, а кровь из него так лилась, что весь снег подле поезда залит ею… Потом ребенок затих, скончался… а немцы и румыны смеялись! - Каплан закрыла лицо руками.
Количество самоубийств увеличилось. Наши санитары ежедневно подбирали 40-50, а иногда и до ста трупов.
Днем явился отряд румын во главе с офицером и врачом для проверки больных и штата госпиталя. Забрали человек двадцать, у которых не было "адеверинца", больных без повышенной температуры. Многие во время переполоха успели скрыться из госпиталя - сбежали вниз прятаться в уборной, а некоторые скрылись в покойницкой за трупами. В этот день на амбулаторном приеме было меньше народу. Оказалось, что улица, где помещался госпиталь, подвергалась облаве.
К вечеру Подкаминский заявил, что комендант гетто и прокурор оставили в штате госпиталя лишь небольшое число людей - врачей и санитаров, Комитет еврейский реорганизуется, а я, ввиду того, что не знаю свободно румынского языка и писать на этом языке не могу, перестаю быть секретарем Комитета. Вместо меня секретарем будет румынский еврей - мой сосед по дому, член Комитета, санитар и казначей госпиталя Гольдштейн. В связи с наметкой нового штата прежние "ауторизаты" ("адеверинца") необходимо ему, Подкаминскому, сдать, и завтра, мол, будут получены от коменданта гетто новые "ауторизаты". Кто получит новый "ауторизат" - останется в штате, остальные должны будут больницу оставить…
- Конечно, - подумал я, - Гольдштейн, спасая себя, раскрыл "мое истинное лицо" Комитету, и я не только снят с работы секретаря, но и с работы санитара и спасительного "ауторизата" уже не получу. Что делать?
Ночевал по-прежнему в госпитале, но не спал и, наконец, решил: если меня оставят санитаром и медрегистратором, а золовку не оставят - я ее возьму на свой ауторизат как жену, и, наоборот, если ее оставят, а меня уволят - она меня возьмет на свой ауторизат. Так мы и договорились.
На другой день в госпиталь привели много задержанных женщин и детей, которые утверждали, что их мужья и родные работают в госпитале. Среди них была Аня - сестра доктора Косовой. Я сказал румынскому солдату, что она - моя жена, и ее отпустили. Отпустили еще несколько человек, а остальных забрали на суконную фабрику.
Новых ауторизатов в этот день не принесли, и я снова ночевал в госпитале. Я голодал, и с каждым днем все туже затягивал пояс. Лишь изредка русские женщины со Слободки приносили в госпиталь за плату пирожки или хлеб. Пирожок стоил всего полмарки, но марок почти не было. Присланные из города дочерью марки иссякали.
Днем в госпиталь явился отряд румын во главе с комендантом гетто для раздачи новых ауторизатов.
Он собрал всех работников больницы в помещение амбуланса, в коридоре выстроил солдат и начал вызывать по фамилии. Вызванному выдавал ауторизат, удостоверяясь раньше в личности, и отправлял в следующую комнату. Остальные ждали с трепетом вызова.
- Ну, слава богу, - подумал я, - Косова получила ауторизат, значит, мы спасены!
Но вот вызваны все, кто "удостоился чести" быть работником больницы, им выданы ауторизаты, а мне нет… Значит?..
- Все, кого я не вызывал, немедленно в коридор!
Оставшихся было человек тринадцать, мы вышли. На улице нас построили вместе с другими задержанными евреями. К носившим красный крест на рукаве пальто подошли солдаты, сорвали повязки, избили и погнали к регистрационному пункту. Часть задержанных имела рюкзаки, торбы с едой, которые всегда были с ними в больнице. А у меня ничего не было - ни белья, ни еды.
Пункт регистрации находился на полквартала ниже суконной фабрики - ближе к городу. В помещение впускали по три-четыре человека. В первой комнате солдаты раскрывали торбы, рюкзаки, вынимали оттуда мало-мальски ценное, а затем обыскивали каждого в отдельности. После этой процедуры впускали в следующую комнату, где у большого стола сидел целый синклит румынских и немецких офицеров во главе с румынским прокурором. На документе прокурор ставил штамп - большую букву "Е", что значит "еврей".
Когда дошла очередь до меня, я обратился к прокурору на немецком языке:
- Прошу не ставить мне штампа и отпустить меня, ибо я не еврей!
- А кто же вы? - спросил у меня немец и зло посмотрел на меня.
- Я - караим.
Прокурор внимательно рассматривал мой старый паспорт, в котором Мельников сделал приписку "нация - караим".
- Какая-то приписка подозрительная! -почему-то по-французски сказал прокурор своему соседу - румынскому офицеру.
- Она не подозрительна! - ответил я прокурору по-французски же, - паспорт выдан еще в 1928 году… приписка сделана в милиции перед выдачей новых паспортов… А новый паспорт остался в Одессе… в военкомате.
- Мы вас отпустить не можем, а из Березовки возбудите ходатайство о возвращении перед губернатором Транснистрии и Тирасполя!.. - сказал прокурор и возвратил мне паспорт обратно, не поставив буквы "Е".
Во дворе я стал в строй зарегистрированных для отправки на суконную фабрику.
Отправились. Всего два солдата румынских.
Я без вещей шел в стороне от строя.
Почти у самой фабрики отошел совсем, будто наблюдая, куда ведут задержанных.
Так и ушел потихоньку к госпиталю. Меня никто не остановил. Явился в контору больницы, как будто ничего не случилось.
- Ну, слава богу! - сказал Подкаминский, - а я уж думал послать на суконную фабрику Грекина вас спасать!.. Как вам удалось вырваться?
Я рассказал.
- Вы - ловкий человек и умный!.. Такие нам нужны. Пока я договорился с доктором Косовой, что вы будете на ее ауторизате как муж!.. А потом надюсь добиться ауторизата и для вас!..
- Спасибо! - я с трудом сдерживал злобу, понимая, что он просто боится моих разоблачений о комбинациях Еврейского комитета с золотом, которое приклеилось к липким пальцам комитетчиков!..
Я снова одел повязку красного креста на рукав пальто, и снова круглые сутки проводил в больнице. Но когда изредка приходили румыны для проверки, врачи прятали меня в укромное местечко.
Когда долго не меняешь белье, начинают беспокоить вши. Кусают. Приходилось часто уходить в уборную для "вытрясывания".
К счастью, тифозная вошь меня еще не тронула.
Косова, ее сестра и золовка Рахиль Косова договорились с женщиной, у которой была квартира во дворе больницы. За ночлег - по две марки с человека. Вперед платить за пять дней. Условились, что мы пойдем под вечер на Спорытинскую, 25 забрать свои узлы. Запасся документом иждивенца Косовой - пошли. Переночевали на Спорытинской. Помылся немного и переменил белье. Стало легче.
Утром всех вещей не взяли, чтоб не было подозрительно. Косова надела белый халат врача поверх пальто, будто шла оказывать помощь больному. Пробирались задними улицами. Один патруль все же остановил нас, посмотрел документы и пропустил. Евреев и даже русских на улицах видно не было - боялись облав. Когда закрылись за нами ворота больницы, на душе стало легче. Вещи перенесли к новой хозяйке. Но я все же продолжал круглые сутки проводить в больнице. Ночью спал в конторе на столе как дежурный, или в детском отделении, сидя на стуле. Напряжение не покидало. Все прислушивался к звукам с улицы и шагам на лестнице, хотя ночью румыны редко нас беспокоили… Только однажды появился румынский офицер с небольшим отрядом для проверки документов. Но когда я сказал, что все отделение переполнено тифозными и гангренниками, а ежедневно умирает около тридцати больных, он моментально исчез.
- Надо поджечь этот госпиталь вместе со всеми жиданами! - он на прощанье хлопнул дверью.

Фото из личного архива А. Токарева
и архива М. Пойзнера (Одесса)

(Продолжение следует)

____________________

© Александр Токарев

Вернуться на главную страницу


Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки геттовца)

(Продолжение. Начало в №113)

III

Комната Зиновия Косова почти сгорела, в наше отсутствие случился пожар. Румынские солдаты искали в магазине "Бакалея" (что под нами) папиросы и табак, не найдя, подожгли магазин факелами. Дворник предупреждал солдат, что может быть пожар, но на него только раскричались. Еврейские женщины и дети из этого дома пошли было в Дальник согласно приказу оккупантов, но их с дороги вернули. Хорошо, что хоть они не узнали ужасов тюрьмы!
Когда начался пожар, моя жена с дочерью и жена Зиновия Аня ушли из дому прятаться, - боялись, что их заподозрят в поджоге, как на Садовой улице и на Греческой, где поджоги свалили на евреев, и бросили их в огонь. Но эта беда миновала. Дворник и соседи заявили румынскому следователю, что подожгли дом солдаты, что солдат предупредили.
Семья Косова и моя поместились в двух комнатушках.
Я подошел к книжному шкафу взять бритвенный прибор, оказалось, что его нет. Хватились пальто, некоторой одежды, - тоже исчезли.
Внизу у Гольдштейна бомбой разбита квартира, и его семья перешла к нам. Мы с семьей Гольдштейна поместились в маленькой комнатушке Любы. Спали все на ходу, но были довольны, что нет уже ужасов тюрьмы.
Я был угнетен, и родные приняли угнетение за страх. Меня стали упрекать в трусости. Я не возражал, не протестовал, целыми днями сидел в комнате и молчал.
Дверь всегда держали на запоре и на всякий случай имели два или даже три выхода из квартиры. Кроме черного и парадного ходов в результате пожара у нас образовался и третий - отверстие в полу коридора. Это был выход в подвал магазина, а оттуда - во двор.
Постучали в дверь черного хода. Открыли - ввалились четверо румынских солдат. Начинают искать.
- Унди пушка? (1)
- Никаких пушек у нас нет! - отвечаю.
Подошел Гольдштейн, хорошо говоривший по-румынски. Он отводит солдат в маленькую комнату, беседует с ними на родном языке, угощает сахаром, угощает чаем. Солдаты довольны, поняли все и уходят.
Через полчаса смотрю из кухни на наш разбитый бомбардировкой двор и вижу группу немцев. Их пятеро. Сосед Новиков - антисемит - показывает им наши окна. Немцы стучат к нам. Я по требованию Любы ухожу в сгорешую комнату Зиновия. Неожиданных "гостей" принимает Люба. Весь разговор слышу из своего убежища.
- Иуде? - спрашивает сержант.
Ответа не последовало.
- Отдайте все золото и серебро, иначе расстреляем!
Ответа не слышу. Только шаги гулко раздаются в коридоре. Видно, вошли в нашу комнату.
Что-то долго не выходят. Наконец слышен стук затворяемой двери и железной перекладины. Пришли ко мне жена и Люба. Сказали, что фрицы ушли, забрав мои золотые часы, что были за пазухой у жены. Её избили, забрали пару ковров, немного белья и продуктов, ушли, обещав еще раз зайти.
Под вечер снова явились. Их сопровождал переводчик - немецкий колонист с большой свастикой на рукаве. Начался обыск. Забрали одеяла, простыни, ковры, белье, тетради чистые, подушки. Искали повсюду, даже за картинами. Забрали вышивальные нитки, трусы и даже бюстгальтеры.
- Зачем вам трусы женские и бюстгальтеры? Зачем нитки?!
- Мольчать! Все нужно! - и высокий офицер ударил дочь.
Я, было, бросился к офицеру, но жена остановила меня.
- Ради бога, он тебя убьет! Сдержи себя! - сказала тихо жена.
Я сел в угол и прикрыл лицо руками. Грабители ушли.
Мы стали прятать все оставшееся в развалинах сгоревшей квартиры. Все зарыли перегоревшими кирпичами и мусором. Продукты перенесли на антресоль и прикрыли разным хламом. В квартире остались лишь пустые шкафы, чистые столы, пара кроватей без матрацев и несколько стульев. Ночью стучались, но мы никого не впустили.
Утром явились румынские солдаты и начали новый грабеж.
Присутствовал управдом, которого мы позвали. Управдом заявил, что во дворе немецкие и румынские офицеры, и они сейчас придут сюда.
Тогда солдаты убежали. Оказалось, это управдом прибег к уловке. Он использовал ее уже не впервые.
В этот день налетчики больше не беспокоили. На другой день был издан приказ о марксистской литературе, о вообще запрещенных книгах, пластинках, о запрещенных песнях "жидовских" авторов и композиторов. Я стал жечь книги. Всю жизнь собирал их, любил их. Все свободное время я отдавал книгам. У меня собралось до пяти тысяч томов. Чего у меня только не было: по философии, по истории, политэкономии! Каких только мировых классиков я ни приобретал! Кажется, не было ни одной новинки по художественной литературе, по юриспруденции, по общественным наукам, которой не было бы у меня в шкафах.
И я вынужден был почти половину сжечь. Почти неделю я топил нашу печь книгами.
Пришел Гольдштейн и сказал, что меня заочно выбрали в члены еврейского комитета и просят явиться в комитет по регистрации евреев. Что это за Еврейский комитет, в чем его функции? Апатия к жизни несколько уменьшилась, и я отправился на Ольгиевскую, 18.
Меня познакомили с председателем комитета господином Подкаминским. Познакомился и с членами этого Комитета. Функции Комитета заключались пока в регистрации все евреев VI района, и в помощи по возвращению отобранных квартир и имущества.
- Пускай так! - решил я, - лишь бы не думать, лишь бы что-нибудь делать и забыться!
Я ходил с председателем Комитета в жилуправление по поводу квартир, и там мы узнали, что ожидается переселение всех евреев города в новое гетто на Молдаванку. Будет выделено несколько улиц, их обнесут колючей проволокой, оттуда выселят всех русских и поселят евреев. Границы гетто охватят улицы Малороссийскую, Среднюю, Степовую и бывший "толчок". Евреи будут, мол, работать в гетто и даже вне гетто, а на ночь возвращаться. Евреи будут носить на груди шестиконечную звезду, их права будут ограничены, но жизнь будет сохранена.
Подкаминский и другие члены комитета были убеждены, что самое страшное уже позади, жизнь евреев при румынах потечет теперь молоком и медом…
Комитет имел еще одну, печальную функцию: собирать у евреев района ценные вещи и преподносить их прокурору и другим власть имущим румынам. Эту работу проводили почти все члены комитета. Я от сборов денег и ценностей категорически отказался, а взял на себя хождение с председателем Комитета по учреждениям для сбора информации.
Но жизнь идет своим чередом, а желудок требует пищи. Пришлось моим распродавать оставшиеся после налетов вещи.
Начали с кроватей, швейной машинки, стульев - все уходило на село в обмен на муку, картофель, масло, крупу. Продукты ценились дорого, а вещи дешево. Например, за швейную машину, почти новую, получили только полтора пуда картофеля, за никелированную кровать - один пуд муки и пуд картофеля.
Обменом занимались Зиновий и Люба, которые почти целыми днями крутились по базару, выискивая покупателей… Но дело шло туго, и мы голодали.
Прислушивались к известиям с фронта… Но к нашему ужасу фронт отодвигался все далее на Восток…
В Комитете продолжалась регистрация евреев. Та же работа проводилась и в комитетах других районов города. Взяток для прокурора и для работников румынской полиции давали все больше.
Наконец, председатель Подкаминский собрал Комитет для сообщения информации, которую он получил от прокурора.
- Понимаете ли вы, мои дорогие братья, что мы, евреи, лишь недавно снова висели на краю большого несчастья… но, слава богу, нас эта беда снова минула. Мы все должны были попасть в гетто, огороженное от всего мира колючей проволокой, но этот проект провалился благодаря нашему прокурору, которого мы кормим подарками… Сейчас мы можем жить спокойно в своих жилищах и искать свой кусок хлеба… Мы должны "возблагодарить" прокурора и бога за то, что они думают о нас… Я кончил, но членам Комитета предстоит работа собрать побольше новых подарков… Прокурор мне заявил, что ему теперь необходимо достать золотые часы хорошего качества, золотое кольцо с большим бриллиантом для его жены, два теплых новых одеяла, пять штук новых простынь, четыре пододеяльника, хороший красивый посудный сервиз и кухонную посуду.
- По этому вопросу прения открывать не следует. Надо немедленно приступить к работе по сбору этих вещей! - сказал член комитета доктор Петрушкин.
- Уважаемый доктор! Я вижу, вы умный человек и поняли меня с полуслова! Надеюсь, что и все такого мнения?! Объявляю заседание закрытым! - кончил Подкаминский и стал вытирать свои очки.
Ходили по домам, собирали деньги, вещи и радовались, что наступило относительное спокойствие. Понимали, конечно, что оккупанты надолго нас в покое не оставят…
Конец декабря. Холодно. Уголь и дрова у меня еще с прошлого года. Хватит на всю зиму. Топим "буржуйку" (железный казанок). На нем кипятим чай и варим картофель в мундире. Тепло уходит на улицу, стекол нет, картон недостаточно сохраняет тепло…
Комитет почти закончил работу по регистрации. Закончили эту же работу комитеты и остальных районов. Оказалось, что в Одессе осталось около 70.000 евреев.
Дежурю как-то в Комитете. Сижу у печки, греюсь. Вошла молодая женщина. Голова у нее забинтована. Левая рука висит плетью.
- Где тут председатель?
- Я его заменяю, в чем дело?
- Меня не хотят пустить в мою квартиру… Соседи забрали у меня всё имущество… Мне негде спать и нечего есть…
- А где вы были до сих пор?
- Я только сегодня утром добралась из Богдановки! - тихо сказала пришедшая.
- Как - из Богдановки? А где эта Богдановка? Что вы там делали?
- Богдановка - это село у Буга. Туда нас загнали румыны из Одессы через Дальник!.. В Богдановке было до 80.000 евреев… не только из Одессы, но из Бессарабии, Буковины и даже из Польши. Нас гнали из Дальника, куда мы пришли по их приказу. По дороге в Богдановку отставших расстреливали или просто убивали прикладом по голове! Вы же понимаете, среди нас было много стариков и старух, много детей!.. Только здоровые могли пройти столько километров пешком, в плохой одежде, в плохой обуви и голодные!.. Ведь к нам не допускали крестьян с едой и питьем. Нас в села не пускали.
- Что же вы делали в Богдановке?
- Нас там поместили в свинарниках… работы не давали… еды не допускали… Питались мы тем, что несли с собой из Одессы на плечах. Свинарники очистили от снега и свиного помета и спали, прижавшись друг к другу!.. Изредка отдельным смельчакам удавалось пробраться на село и обменять одежду на хлеб и молоко… Так мы жили до 22 декабря… А с этого числа…
Женщина вдруг разрыдалась. Я с трудом ее успокоил:
- Так вот, 22 декабря началось… прибыли немцы, румыны и русские полицаи. Они стали выводить по одной - по две тысячи человек к Бугу, к оврагам, и расстреливать…
Опять импульсивные рыдания женщины. С трудом успокоилась.
- Меня с другой партией вывели 23 декабря к оврагам. Тут же стояли бочки открытые. Нескольким здоровым евреям приказали нас раздеть… Оставляли нас в одном белье на морозе… Евреи, которые нас раздевали, вынимали из одежды ценности и бросали в одну бочку серебро, в другую - золото и золотые вещи!.. а одежду складывали в кучи!.. а потом оставили нас у оврагов - лицом к ямам, и расстреливали нас сзади.. Я должно быть, упала в обморок, ночью пришла в себя и в одной рубахе пробралась в село! Спасибо крестьянину, что перевязал мне раны, дал кое-что надеть, покушать, показал дорогу, и я пошла!.. Сегодня с трудом пришла в Одессу - и негде быть!.. Все растащили.
- Я вас устрою! - сказал я.
Подождали, пока пришел Подкаминский, и я отправился искать убежище для пострадавшей. По дороге расспросил ее, как жили до начала расстрелов.
- Что говорить?! Жили в свинарниках… заболевали, и без медицинской помощи умирали!.. Умирали многие с голоду… Все равно все бы погибли там с голоду, холоду, от болезней и без расстрелов… Лучше, что расстреливали… Там было много врачей, профессоров, инженеров!.. Там было всего около 80.000 человек… Думаю, что лишь немногим удалось спастись… Это тем, которые ушли из Богдановки раньше, до расстрела…
Я устроил женщину в семье врача и ушел домой расстроенным.
Через пару дней явилось еще несколько человек из той же Богдановки. Они подтвердили те же печальные известия о 22, 23, 25 и 26 декабря. Картины расстрелов и жизни евреев в этом лагере уничтожения были нарисованы такие же, как и первой женщиной.
Прошло еще несколько дней, и над еврейскими жителями города Одессы снова нависли тучи. Появился слух, что на Слободке-Романовке строится. Вокруг Слободки ставились заграждения из колючей проволоки.
Этот слух мы проверили через еврейский комитет Слободки. Председатель этого комитета подтвердил, что проволочные заграждения строятся, но что русская часть населения Слободки ходатайствует о невыселении их из собственных домов, тем более, что еврейский лагерь на Слободке носит, мол, временный характер.
- Однако, - добавил председатель, - боюсь, что еврейскому населению угрожает большая опасность уничтожения.
Начало января 1942 года. Стоят сильные морозы. Когда морозы несколько ослабевали, падал густой снег, покрывший мостовую и тротуары почти на полметра. Дворники целыми днями сметали снег с мостовой на тротуары вокруг деревьев, чистили дорожки для пешеходов. Начались вьюги, и вихри снега переносились с места на место, образуя сугробы. Работа дворников приостанавливалась до времени, пока ветер не утихал. Руки и ноги мерзнут. Топлива нет. На базарах все невозможно дорого.
На улицах вывешен приказ командования, чтобы до 10 января все еврейское население города отправилось на Слободку - в гетто - для переотправки оттуда в Очаковский и Березовский районы Одесской области или так называемой Транснистрии. В приказе подробно рассказывалось, что можно с собой взять из вещей, сколько и какие инструменты для работы и т.д.
Одним словом, приказ этот говорил о том, что для еврейского населения города начались новые мучения. Весь приказ - под страхом смерти в случае неисполнения. Управдомам и дворникам под тем же страхом смерти приказано изгонять евреев из домов…
И начался исход евреев из Одессы
.

(Продолжение следует)

____________________
1- Оружие.

 

© Александр Токарев

Вернуться на главную страницу


Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки узника гетто)

(Продолжение. Начало в №113)

II

17 октября 1941 года.
Немцы и румыны приступом Одессу не взяли. Лишь через сутки, обнаружив, что в ближайших окопах никого нет, они медленно, с опаской стали подходить к городу.
В Одессу вошли без единого выстрела.
Осторожно двигались фашисты по улицам города, ожидая ловушку.
Тишина и спокойствие. Жители угрюмо стоят у своих домов.
Разукрашенные лица румынских локотинентов и самодовольные рожи немецких офицеров в высоких фуражках. Противно.
Мы тщательно закрыли двери и окна квартиры. В окнах после бомбежек не осталось стёкол - вместо них мы вставили картон и заклеили бумагой, но даже малейший звук с улицы все равно слышен.
Говорим шепотом. Снизу раздается протяжное посвистывание румынского часового, а потом он начинает напевать "дойну". У солдата хороший голос, красивая песня…

* * *

Рано утром к нам постучал дворник и сказал, что всем мужчинам согласно приказу германского командования нужно пройти регистрацию в милицейском участке IV района. Мы с шурином оделись и пошли.
Из участка нас перевели во двор Херсонской городской больницы.
По всему двору растянулось несколько очередей. Выстроили нас, всех мужчин, по-военному, по четыре в ряд. Стоим и ждем. Нас окружает отряд румынских солдат. Здесь же и немецкие эсэсы. Мужчин собралось несколько тысяч, а на улице, в ожидании - ещё больше.
Медленно продвигается очередь к румынскому офицеру, который обыскивает у каждого карманы и ценное забирает. Сидящий рядом писарь отмечает фамилию и имя.
Некоторые из очереди стали выбрасывать из карманов в траву дискредитирующие их документы, вещи и даже револьверы. Делали это тогда, когда часовые отходили в сторону или были заняты в другом месте.
Но вот раздался крик. Это регистрируемый. Офицер ударил его два раза в лицо за то, что ему показалась недостаточной почтительность регистрируемого к нему, офицеру.
- Ла тини есте жидан?!
Избитый молчит. Удар ногой в живот. Он падает и кричит от боли:
- Не понимаю, чего он хочет?
- Ты жид? - спрашивает переводчик.
- Вот тебе крест, что я русский!
Избитого вместе с другими зарегистрированными перевели в другую колонну, выстроенную за оградой, на улице.
После этого стали избивать почти всех подряд: то за профкнижку, то за советский документ, то за то, что "жидан".
К шурину подходит часовой и требует ножик. Шурин выкладывает.
- Жидан? - спрашивает часовой.
- Я - еврей! - поправил шурин.
И удар в зубы, ногой в живот следуют один за другим.
Я сам выкладываю свой ножик, прибавляю к нему пару серебряных рублей и передаю часовому. Он улыбается. Но вдруг лицо его перекосилось, хищной птицей бросается на моего соседа сзади и хватает у него часы…
Несколько крепких ударов довершают грабеж часов.
Таких сценок с ограблениями и избиениями во дворе больницы много. Это продолжается почти весь день. Но вот, наконец, всех зарегистрировали и выстроили на улице. На тротуарах стояли женщины и ждали случая передать что-нибудь поесть своим близким. Но часовые никого не допускали.
Команда идти вперед. Длинной вереницей, военным строем всех ведут к Слободке - Романовке. На площади между Слободкой и городом всех выстроили как на параде.
Команда офицера: немцам выйти из строя. Вышли немцы, и их отправили домой. Остальных после речи какого-то колонела о победах немцев и их союзников над красными и о том, что скоро будут взяты Москва, Киев и Ленинград, выстроили снова и отправили сомкнутым строем искать мины, заложенные перед уходом из Одессы.
Заставляли быстро двигаться, а часто пускали всю колонну бегом. Я не молод - астма, сердце. Задыхался и чувствовал, что вот-вот упаду. Но отстающих и падающих убивают, поэтому пересиливаю себя и бегу дальше.
Слободка. За психиатрической больницей, у пригородного села устроили небольшой привал. Снова быстро погнали обратно в город, а затем на Молдаванку - по Прохоровской улице (Хворостина) и по Дальницкой (ул. Иванова).
По дороге врача, который был среди нас, раздели хулиганы, и он бежал в одном белье. Над ним смеялись. Было уже темно, а нас все гнали, и мы, задыхаясь, бежали и обязаны были под угрозой смерти ещё топать ногами - авось попадём на мины!.. Стало холодно. Нас усадили на Головковской улице, напротив завода на земле ночевать. Раздетый босой врач дрожал и плакал.
Только стало светать, как нас снова погнали по минам. Бесконечный бег до обеда, и отдых в разрушенной школе на Молдаванке.
Почувствовал голод. Вчерашний день прошёл без еды и даже без воды. Сегодня родные стали приносить покушать. Их допускали. Чудом они узнавали наше местопребывание.
Вечером всех распределили по этажам. Я попал на третий этаж. Пол усеян битым стеклом и сором. Я быстро уснул под каким-то столом, но вскоре проснулся от крика. Били еврея. Сначала обобрали, потом избили. Вмешаться нельзя, ибо тебя постигнет та же участь.
Тесно. Все не помещаются в школе, хоть она и велика. Многие спят во дворе, окруженном охраной. Солдаты-оккупанты даром времени не теряют - отбирают кошельки с деньгами, ножи, кольца…
Утром 20 октября погнали на Болгарскую улицу (Будённого). Объявили, что во дворе школы проводится новая регистрация, но уже с распределением по национальностям.
Отпускали домой всех кроме евреев. Евреев отвели во дворы, разрушенные при бомбардировках.
Стоим колонной и ждём, пока нас перепишут. День клонится к вечеру. Много избитых солдатами - не понравились еврейские рожи.
"Ферфлухте" и "жидан".

* * *

По улицам, через Воронцовку, погнали одних только евреев.
Идем по направлению к еврейскому кладбищу.
- Почему туда, за город, к кладбищу? - спрашивает с дрожью в голосе старик, идущий рядом со мной.
- Не знаю.
- Неужели нас хотят расстрелять? - волнуется старик и начинает громко шептать "Шма, Исраэль".
- Не знаю!
Я невольно вспоминаю свою жизнь, каюсь, что не уехал, как только началась война, что вместе с семьей не ушел пешком, испугался трудностей…
Прошли кладбища - еврейское и русское. Погнали дальше - к тюрьме. У тюрьмы остановились.
- Неужели всех евреев - в тюрьму? Ведь не поместятся. Евреев в Одессе осталось около ста пятидесяти тысяч! - опять волнуется старик.
- Может быть, кроме этой тюрьмы нашли и другое помещение для тюрьмы, - ответил я тихо.
Впустили в тюрьму. Ворота за нами закрылись.

***

Между воротами и главным корпусом всех задержали, чтоб объявить волю и приказ начальника тюрьмы. Он говорить по-русски не умеет, и поэтому переводчиком с румынского пригласили еврея-бессарабца.
Начальник заявил, что евреи будут находиться здесь, может быть, месяц, так что следует вести себя прилично и не пытаться бежать. Побег карается смертью. Всё, что он, начальник тюрьмы, прикажет, должно быть беспрекословно выполнено - опять-таки под угрозой смертной казни. Евреи должны выдать из своей среды коммунистов, комсомольцев и всех активистов. Евреи должны выдать всё золото, которое у них есть, часы и другие ценности под той же угрозой смерти.
Начали было задавать вопросы, но начальник тюрьмы, - или, как он звал себя, "начальник гетто", - заявил, что тут не большевистский митинг, и приказал разойтись по камерам. Оказалось, что первые этажи этого огромного здания уже заняты. Их заполнили ещё днем.
Мужчины, женщины, дети. Не только камеры двух этажей этого довольно вместительного корпуса были битком набиты людьми, но и проходы, коридоры. Нас погнали на третий этаж, но и он вскоре был набит, точно сельдями бочка, и нас перегнали в камеры четвертого, последнего этажа, возле витой, почти разрушенной лестницы, ведущей на чердак.
В этой небольшой камере нас уместилось более шестидесяти человек. Мужчины, женщины, дети. Все улеглись вповалку на нарах, на полу и даже под нарами.
В камере - настороженная тишина. Света нет. Никто не спит. Плачут дети, женщины. Переговариваются шепотом. Чутко прислушиваемся к малейшим звукам, доносящимся со двора, из коридора, с улицы. Изредка слышны выстрелы. В окне видно пламя большого пожара, зарево.
Ночью во дворе раздается несколько очередей из автомата. Предсмертные крики… и все стихло.
Утром иду оправиться. Уборная на втором этаже. Единственная в корпусе - на несколько тысяч человек.
Одуряющая вонь. Зажимаю нос и вхожу. Не стесняясь друг друга, мужчины и женщины сидят вперемежку. Повсюду течет. Попадаю ботинками в эту жижу. Меня начинает рвать. Жижа просачивается в коридор, где лежат люди…
Пробираюсь во двор тюрьмы. Там - вторая уборная для других корпусов. Та же картина, что и наверху. Оправляются вместе мужчины и женщины. Нас не считают людьми.
Во дворе - тысячные толпы евреев. Встречаешь тех, кого не видел годами. Все подавлены, заплаканы. Только некоторые румынские и бессарабские евреи почему-то веселятся. Подозрительна эта весёлость и успокоительные их заявления. Эти "весёлые" евреи ходят с палками и загоняют ими людей в корпуса, где тесно и душно.
Некоторые обращаются к этим "ицелям", как их называют, с просьбами, обещая вознаградить, "если удастся"…
Этих просителей "ицель" зовёт в комнату для переводчиков и там уже ведет откровенный торг. Золотые кольца, кольца с бриллиантами, часы простые, часы золотые, цепочки, пятёрки, десятки - эти слова склоняются "ицелями" во всех падежах. Отпуск с румынским пропуском на день за продуктами в город стоит два золотых кольца, на два дня - две десятки, на три дня - золотые часы и т.д. Эти "ицели" вежливо назывались бригадирами, хоть никто их бригадирами не назначал. Но румынской администрации тюрьмы-гетто было приятно наблюдать, как эти "бригадиры" жестоко избивали своих же евреев. Они хохотали, наслаждаясь зрелищем. Особенно отличался своей жестокостью "бригадир" Заламон. Он и золото брал, и избивал, ругаясь при этом матом так, что превосходил румын, больших специалистов в этой области. За это хождение в город многие поплатились жизнью. Правда, жизнь в тюрьме не очень дорого стоила.
Продуктов и даже хлеба у многих не было. Некоторых схватили прямо на улице, а у других и дома ничего не было.
21 октября мужчин и женщин стали брать на работу.
Пришли несколько вооруженных румын наверх, в нашу камеру, и кричат:
- Гайда! Ла лукру!
Даешь им сахар, мыло - они любезно раскланиваются и уходят. Но уже через несколько дней приходилось отдавать часы, деньги. Получив всё это, румыны всё равно гнали вниз, во двор. Только с большим трудом удавалось по дороге скрыться и вернуться позже другим ходом обратно в камеру.
Взятые на работу 21 октября вечером вернулись. Это несколько успокоило, и люди перестали бояться работ. Но 22 октября из взятых на работу примерно восьми тысяч человек никто не вернулся. Одни говорили, что их отправили в село Дальник по приказу немецко-румынского командования; другие - что их расстреляли в том месте, где погибло очень много румын при осаде Одессы.
28 октября утром мы увидели на улице возле тюрьмы виселицу, и на ней шесть повешенных. С ужасом я узнал двоих из них - это были мои коллеги и друзья, даровитые одесские адвокаты, Виктор Бродский и Костя Чертков. Впоследствии мы узнали, что они через "бригадира" получили пропуск в город и пошли. При выходе их схватили и тут же повесили. Оказалось, что таких виселиц в самом городе было очень много - на каждом перекрестке, на каждом углу, на каждой площади. По этому поводу был вывешен приказ командования, что за каждого убитого немецкого или румынского офицера будет уничтожено 200 евреев, а за каждого солдата - 100 евреев. Был взорван штаб немецкого командования, и в нем погибло несколько десятков офицеров. Месть обрушилась на Одессу. Хватали на улице прохожих, надевали на шею петлю и вешали.
Каким-то чудом пригнали в тюрьму в этот день новую группу евреев. Они рассказали о том, что творилось в городе. Весь город в виселицах.

* * *

Террор в Одессе продолжался ещё несколько дней. Никто не выходил на улицу. Все прятались в подвалах и на чердаках. Из тюрьмы выводили ежедневно по несколько тысяч человек, и они исчезали неизвестно куда. По одним слухам, их расстреливали пулеметами недалеко от Дальника, по другим - отправляли в село Богдановку Доманёвского района у реки Буг в специально устроенные для евреев лагеря.
25-го утром "бригадиры" и солдаты объявили, что бессарабцев отпускают домой в Бессарабию.
Бессарабцы, а их было довольно много в тюрьме, обрадовались и быстро стали собирать свои торбы с вещами и продуктами. По камерам забегали "бригадиры", сгоняя бессарабцев вниз, в колонну.
Террор еще не кончился, и трудно было поверить в такую "милость" по отношению к евреям, даже бессарабским. А кроме того, насмешливые улыбки румын и их прихвостней "бригадиров" вызывали подозрение…
Рядом со мной была молодая женщина-бессарабка с девочкой лет десяти. Она тоже собирала свои котомки, чтоб идти.
- Знаете, - обратился я к ней, - подождите пару деньков. Коли есть приказ отпускать бессарабцев-евреев, то отпустят и потом. Слишком подозрительна эта внезапная свобода. После всех событий!..
Радость бессарабки омрачилась. Она задумалась.
- Я вас послушаю, - сказала она и положила свои котомки на место.
А через полчаса мы из окна увидели, как выстроили огромную колонну бессарабцев - женщин, детей и стариков. В колонне было, наверное, тысяч десять человек. Когда колонна двинулась из ворот, у всех стали отбирать торбы с вещами и продуктами. Солдаты сбрасывали торбы в огромные кучи, в специально открытые для этого случая сараи. Бессарабцы плакали, умоляли вернуть хоть что-нибудь… Солдаты были неумолимы:
- Вам ничего не нужно. Вы идете домой. Там все найдется!
Колонну вывели на улицу, выровняли и увели не в сторону вокзала, а по Люстдорфской дороге к Артиллерийским пороховым складам.
Когда бессарабцы ушли, "бригадиры" и солдаты снова забегали по камерам - брать мужчин на работу.
В этот день в тюрьму привели моего шурина, Косова Генаха, его жену Рахиль, мою золовку, врача Косову с ее мальчиком лет восьми Котей и ее сестру Аню.
Из нашей камеры погнали на работу меня, обоих моих шуринов, Шварцмана, моего соседа по дому, и еще несколько человек. Я был под впечатлением только что виденного, и, решив скрыться, сказал об этом своим. Когда сходили вниз по забитой людьми лестнице, мы с Зиновием скрылись в темноватом проходе и другим ходом вернулись к себе в камеру. Там я залез под нары, и женщины закрыли меня торбами и ногами. Несколько часов я пролежал, не шелохнувшись. Женщины были начеку и в случае опасности начинали кашлять.
Наступил вечер. Мы, шестеро мужчин, полезли по винтовой лестнице на чердак тюрьмы. Лестница ржавая, многих ступенек нет, держится с трудом. Но все-таки взобрались. Закрыли, или, вернее, опустили железную чердачную дверь, заложили сверху деревянными и железными балками, и ощупью в темноте и глубокой тишине стали пробираться вглубь чердака. У отдушины прилегли. Ночь была темная, и часовые внизу нас увидеть не могли. Мы находились фактически на уровне шестого этажа. Все-таки, осторожности ради, в отдушину не смотрели.
Устроились на земляном полу. Холодно, тихо. Лишь крысы возятся где-то рядом.
Прошло несколько часов. Нервы напряжены до крайности. Если нас здесь накроют - расстрел или виселица. Никто не спал, и лишь изредка кто-нибудь вздыхал. Вдруг четко один за другим стали раздаваться взрывы. Двое из нас тихо поднялись и подошли к отдушине, выходящей в сторону дороги на Люстдорф. Всё светилось кругом. Яркое пламя бушующего огня.
- Горят, по-моему, артиллерийские склады. Наверное, их взорвали, - сказал наблюдатель у отдушины.
- Тише, тише! - зашикали мы на него. - Нагнись!
Ужасная догадка мелькнула у меня в голове. И будто в ответ на нее издалека послышались предсмертные крики тысяч людей. Они неслись из пламени. Много ружейных выстрелов. И наконец всё смолкло.
Могильная тишина. Свет от пламени пожара причудливо отражается на стропилах чердака.
- А ведь в этом направлении сегодня днем шли бессарабцы! - прошептал Зиновий.
- Боюсь, что это они погибли.
- Нам всем предстоит этот конец, - сказал старик, бывший с нами, и стал тихо молиться.
Снова тишина. Холодно. Сидим, тесно прижавшись друг к другу.
Утром, когда рассвело, мы обошли, тихо ступая, весь чердак, и обнаружили второй ход на другом его конце. Этот ход тоже заложили разным хламом. Вернулись на середину. В темном, еле заметном углу, нашли большой квадратной формы чан для воды. Чан был заржавлен и в середине пуст и сух. Мы все поместились в нем, улеглись и стали прислушиваться. В этом чане пролежали весь день без пищи и воды. И вторую ночь на чердаке провели в этом же чане…
Утром 27 октября голод выгнал нас с чердака. Осторожно спустились вниз, пробрались в камеру и жадно набросились на сухари и остатки хлеба. Очень много пили воды, довольно грязной, которая с трудом добывалась из колодца во дворе.
Но не успели мы окончить свой скромный завтрак, как открылась дверь и солдаты вместе с "бригадиром" показались на пороге.
- Гайда! Ла лукру! (1)
Мы стали выкладывать все, что у нас было. Дали золотую цепь, кольцо, часы. Все это солдаты взяли, улыбнулись и все-таки забрали нас, мужчин, с собой вниз.
- Амба! Пропали! Теперь трудно вырваться! Последний день моей жизни! - подумал я.

* * *

Нас повели во второй дворик тюрьмы. Здесь один отряд эсэсовцев с пулеметом и автоматами, и второй - румынские солдаты. Приказали разобрать стоящие тут же заступы. Записали каждого. Мы выстроились и пошли за ворота тюрьмы. На улице нас окружил отряд, численностью больший, чем нас было. А было нас сто двадцать один человек. Пулемет везли за нами.
Шли, как приказали, четким строем, с лопатами на плечах. Шли понуро. Многие старики молились. Шли по дороге к пороховым складам. Кругом на тротуаре валялись трупы. Останавливались, копали ямы, бросали туда убитых, закапывали и шли дальше. Трупы в большинстве своем были ограблены, лежали в одном только белье, без обуви. Раны на голове, кровь на белье. У некоторых череп и лицо размозжены в клочки.
Пришли к артиллерийским складам. Вошли за колючую проволоку. От корпусов остались одни прокопченные стены, потолков и дверей уже не было. Возле зданий валялись куски тел человеческих, трупы без голов, без ног, без рук. Одежда на них частично сгорела. Из помещений складов - удушливый дым с одуряющей вонью обуглившихся человеческих тел.
Между двумя корпусами нас остановили. Мы стояли, не двигаясь. Со всех сторон эсэсы и румыны с пулеметами. Мы ждали приказа рыть себе яму.
Немецкий офицер обратился к нам с речью на ломаном украинском языке:
- Большевики перед уходом из Одессы расстреляли здесь много тысяч немцев, румын и евреев. Немцев и румын мы похоронили сами, а евреев должны похоронить вы… Перенесите разбросанные тела в одну яму. Накопайте земли и засыпьте трупы, находящиеся в складах, но так засыпьте, чтобы их видно не было!.. Немедленно приступить к работе!
Вблизи валялись обломки досок. Из них сооружали носилки. Куски тел и трупы переносили к яме, заполненной водой. Здесь трупы сбрасывали в воду. Яма была вместительной, но все же через каких-нибудь два часа она была переполнена, и пришлось рыть новую. Но вот и новая переполнена. Приказали ямы засыпать землей, а остаток трупов перенести в склады и засыпать.
Я занимался переноской трупов носилками. Чувствовал, что задыхаюсь от смрада… Сердце колотилось… Отдыхал несколько минут, когда другие укладывали труп на носилки.
Дали пятиминутный перерыв. Заметил золотое кольцо, документы и деньги. Поднял кольцо и паспорт. Паспорт оказался бессарабским на имя какой-то Спектор. Недалеко другой паспорт - тоже бессарабский… и другие поднимали документы - все бессарабские!.. Вот где погибли радовавшиеся, что идут домой, и от радости целовавшие солдат-палачей.
Бедные женщины, дети и старики! Сколько их мы тут переносили в ямы! Сколько их - детские и женские искалеченные ручки и ножки, головы и мозги мы хоронили! Грудные дети, двухлетние и старше - в чем они виновны?..
Пятиминутный перерыв кончился. Приказ немедленно продолжать работу.
Огромный склад трупами переполнен. Под верхними слоями видны нижние… Их тут более двух тысяч. Женщины, дети, небольшое число стариков… - все сожжены недавно: из-под трупов поднимался небольшой белый дымок, пахнувший гарью. На почерневших от копоти лицах застыл ужас. Один из трупов, совершенно голый, стоит над всеми. Волосы сгорели, глаза выкатились из орбит, рот открыт. Женщина прижала к груди ребенка. Мать и дочь черны, лежат, как перевернутое скульптурное изваяние из черного мрамора… Таких прокопченных изваяний здесь много. Гарь и разложившееся человеческое мясо…
Почувствовал, что теряю сознание. Начал падать, но удар прикладом по спине привел меня в себя… Схватил упавшие было носилки и пошел за новым печальным грузом….
Переноска трупов закончена. Приступили к переброске земли. Покрывали тела слоем земли толщиной в четверть аршина. Земли не хватало. Работа шла в девяти складах. Все девять забиты трупами. По моим расчетам и по мнению работавших со мной, в артиллерийских складах погибло свыше 30.000 человек!..
Солнце уже заходило, когда мы закончили эту работу. Приказали собирать лопаты и построиться. Построились. Офицеры посчитали нас. Все налицо. Ждем, что вот-вот прикажут рыть новую яму, но уже для нас самих…
- Предупреждаю, - заявляет тот же офицер, - каждый, в случае, если его спросят, где он был, должен ответить, что на разборке баррикад! Если хоть один скажет, что здесь, то будут расстреляны все, кто здесь работал!
Быстрым шагом двинулись к тюрьме. Было уже темно, когда мы сдавали заступы в первом дворике внутри тюрьмы. С трудом пробрался к своей камере. Инстинктивно лег не на свое место, а под нары, заставив себя вещевыми мешками. Уснуть не мог. Перед моими глазами мелькали почерневшие трупы.
Ночью явились румыны с эсэсом и искали тех, кто днем работал на артиллерийских складах.
Я спасся снова. В эту ночь уничтожили почти всех тех, кто со мной работал.

* * *

Под нарами я пролежал весь следующий день и ночь. Мужчин, кроме меня, в камере уже не было, и поэтому румыны не приходили за "рабочей силой". Румынским солдатам кричать "Ла лукру" было незачем. Золовка Маруся меня кормила незаметно для других, продвигая сухари под койку. Иногда передавала несколько глотков драгоценной для всех грязной воды. Только ночью в темноте я выбирался из-под нар, чтобы пойти оправиться и быстро возвращался в свое убежище…
Убийства мужчин в тюрьме почти прекратились. Лишь изредка ночью слышны одиночные выстрелы часовых. За ценности начальник гетто через своих бригадиров давал отпуска в город за продуктами. Сосед мой по дому, румынский еврей Гольдштейн, договорился за часы Зиновия - редкий хронометр - отпустить четырех человек в город. Пошли я, Гольдштейн и другой мой сосед по дому, Рофман. В это время пришел приказ отпустить до I/XI всех из тюрьмы на жительство в город. Но не терпелось. Хотелось скорее быть дома, увидеть семью, покушать и вдоволь напиться воды.
Отпускали женщин, детей и стариков. Я уж походил на старика и мог незаметно слиться с толпой. Мы, давшие взятку, прошли вместе с первой партией отпущенных женщин. Я благословлял небо и землю, когда очутился за воротами тюрьмы.

____________________________

(1) Пошли! На работу!

(Продолжение следует)
___________________
© Александр Токарев

Вернуться на главную страницу