Мой архив
 
Иосиф Алексaндрович

ПУТИ СМЕРТИ

(Записки узника гетто)

Предварить публикацию интереснейших записок Иосифа Александровича мы хотели бы кратким экспресс-интервью с публикатором этого произведения, российским художником Александром Токаревым. Он родился в Одессе в 1946 году. В 1966 окончил Одесское художественное училище, в 1972 - ВГИК (художественный факультет). Член Союза художников СССР с 1974 года. Участвует в выставках с 1966 года. В 1974 состоялась первая персональная выставка в Москве. Сегодня произведения Токарева находятся в музеях страны, в частных коллекциях Франции, Америки, Японии.

- Александр, почему на протяжении нескольких десятилетий вы не забывали о рукописи вашего деда?

- Знаете, когда-то я написал такие строки:

Один мой прадед был раввином,
Другой был русским дворянином.
Один именья пропивал,
Другой читал Талмуд и Тору,
О смысле жизни размышлял.
И так досталось мне в наследство
Кровей безумное соседство…

Дед написал эту книгу в год моего рождения - 1946. Они с бабушкой меня воспитывали. Родители были молоды. Они были художниками, вели бурную творческую и светскую жизнь. Я знал о существовании этой рукописи с детства и очень приблизительно знал историю семьи. Взрослые не отягощали детей воспоминаниями. Наступила мирная и прекрасная жизнь, они наслаждались ею. А мы - играли на пустырях на улице Баранова (теперь Княжеской), где до войны стояли дома. Дед умер в 1961 году, а с 1966 года я уже жил в Москве.
Впервые я прочитал рукопись уже в середине 70-х, забрал ее в Москву и в конце 70-х перепечатал и отредактировал впервые, в надежде на то, что ее можно будет опубликовать. Случай представился, но судьба распорядилась по-своему.
Человеческая память имеет свои обязательства, обязательства не только перед нашими близкими и любимыми людьми, но и перед теми, кого я не знал, но чьи кости лежат в том месте, где были артиллерийские склады, и бог знает где еще. Потребность деда, когда он писал эту рукопись, была не в самоутверждении, как это часто бывает у писателей, а в необходимости рассказать то, что он пережил и видел своими глазами. И что кроме него никто другой этого не сделает, потому что их уже нет в живых. Он выжил чудом.
- В какой Одессе вы росли, какая среда вас формировала как художника и гражданина?
- Я называю Одессу роддомом мировой культуры. Звучит возвышенно, но доля правды в этом есть. Мы жили в доме номер 15, а в 13-м номере жил Валерий Ободзинский. Он был старше меня лет на восемь, защищал и брал с собой на первые свидания. В пятом номере жил рыжий Мишка Кац, с которым мы потом учились в художественной школе, и который впоследствии стал замечательным кинорежиссером.
Я учился в художественном училище, и меня приняли в "Парнас-2" Витя Ильченко, Миша Жванецкий и Рома Кац, который нынче Карцев. Потом они перебрались к Райкину в Питер, а я продолжил учиться актерскому мастерству у Лии Исааковны Буговой, замечательной актрисы, звезды Еврейского театра, а позже звезды Одесского русского театра.
Но, естественно, самое большое влияние на меня оказали родители и их близкие друзья-художники, поэты, писатели. Отец был народным художником Украины, а мама - художник более камерный, тонкий, изысканный. Человек с безукоризненным вкусом. 60-70-е годы были золотой эпохой одесской художественной жизни.
Потом я поступил во ВГИК и остался жить в Москве, но каждый год, а то и по несколько раз в год, возвращался в Одессу, чтобы побыть с ними, и они часто приезжали в Москву. Мы стали друзьями-коллегами. Это ощущение более сладостное, чем взаимоотношения родителей и детей.
- Как вы, с высоты сегодняшнего времени, смотрите на нынешнее молодое поколение? Не замечаете ли некой духовной деградации, отмирания таких понятий, как "честь", "порядочность", "бескорыстие", "сердечность"?
- Мне кажется, что все времена одинаковы, и люди в принципе не меняются в зависимости от времени, в котором живут. Суть не меняется. Меняются лишь внешние признаки - манера поведения, мода, стиль. И сетования старшего поколения на "нонешнюю молодежь" всегда одинаковы. Замечательное растет поколение - свободное, веселое и пытливосвободомыслящее. Может быть, они меньше читают книжек и больше времени тратят на кнопочки (ТВ, Интернет и пр.). Но тут свобода выбора, путь и способ познания. Время пожирания сникерсов проходит у каждого, и тогда наступает потребность осмысления жестокости и прекрасности этого мира. Дай им бог.
- Чем сейчас занят художник А. Токарев?
- Художник Токарев всегда занят одним и тем же - пачканием холстов и бумаги. В том же самом стремлении понять, что такое эта жизнь, что такое искусство и что есть истина. Но поскольку сие не удалось еще никому, я занимаюсь поисками метафор, по возможности наиболее емких и многозначных. Только что закончил два полиптиха. Один состоит из пяти довольно больших холстов, он называется "Идиоты". Это пять персонажей, центральный из которых - "Большая Пятикукишница" - толстая сумасшедшая голая тетка с пятью руками, каждая из которых тычет своим кукишем в ночь, в дождь, в грозу. Она свирепа и беспомощна. (Вообще, это неблагодарное дело - пересказывать холсты словами). Это полиптих о жестокости, о безумии мира, о любопытстве, поэзии и надежде. И второй полиптих, который складывался на протяжении многих лет, называется "Двенадцатикнижие" и состоит из двенадцати небольших триптихов, соответственно месяцам года. Эдакий поэтический календарь: "Книга январь", "Книга февраль" и т.д. Надеюсь, мне удастся показать эти опусы на моих будущих выставках.


Предисловие

Мой дед был человеком замечательным - мудрым, ласковым, с чуть хитроватым всепонимающим прищуром сквозь поблескивающие кругляшки маленьких очков по моде 50-х. Сигарета "Дукат" в прокуренном почти дочерна пластмассовом мундштуке и пишущая машинка "Олимпия", неторопливо клацающая ночи напролет. Журналист, юрист, он издавал еще до революции копеечную газету "Одесский листок", член Бунда, политрук у Котовского. У него был литературный псевдоним - Иосиф Александрович (ударение на предпоследний слог). Под этим именем он прожил всю оставшуюся жизнь, оно же написано на его надгробии. А настоящая его фамилия - Каплер. Во время Гражданской войны его расстреливали с большой командой заключенных, но пуля лишь скользнула по спине. Потом он выбрался из-под трупов, наспех присыпанных землей. У него собирались бойцы бригады Котовского, писали воспоминания о героических походах. Они совсем не были похожи на героев: степенные старички в сероватых льняных костюмах, опирающиеся на обязательные палки с резиновыми наконечниками. Чудеса и легенды его жизни - романтика моего детства.
Эта книга - документальная повесть. Все в ней - бесхитростная правда, история, записанная сразу по окончании войны, пока еще все свежо в памяти. Рассказы моей матери о тех же событиях совпадают с рассказом деда. Мама прятала бабушку за шкафом. Они во время оккупации оставались в Одессе. Кормила их швейная машинка "Зингер", которая чудом сохранилась. Мама, внешне не похожая на еврейку и вышедшая замуж за русского (она носила его фамилию) за несколько месяцев до начала войны, довольно легко получила оккупационные документы и не боялась ходить по городу, носила в тюрьму передачи, а позже посылала их через партизан в гетто. Выжили чудом.
Рукопись была подготовлена к изданию в 1946 году в одесском издательстве "Маяк", но до печати дело не дошло. Редактором был Нотэ Лурье, известный еврейский писатель. В начале 1980-х годов, лет через двадцать после смерти деда, мы разговорились с Лурье, оказавшимся нашим соседом по даче. Он хорошо помнил деда и эту рукопись. Узнав, что она сохранилась, предложил опубликовать ее в журнале "Советиш геймланд" ("Советская Родина"), членом редколлегии которого являлся. Я отнес рукопись в редакцию на улице Кирова в Москве. Они долго думали, но печатать так и не решились. Социалистическая Румыния была в то время большим другом Советского Союза. Вспоминать о том, что во время войны румыны воевали на стороне немцев, было политически некорректно. Никому не хотелось вспоминать Одесское гетто, Богдановку. Достаточно Бабьего Яра.
Политические казусы... Листки рукописи давно пожелтели, им около 60 лет. Но я продолжаю верить в то, во что верил мой дед, - историческая правда рано или поздно бывает востребована.

* * *

Я позволил себе отредактировать рукопись, стараясь сохранить стиль изложения, присущий времени, убрал вставные "конъюнктурные" куски со снами о Великом Вожде, написанные с наивной надеждой, что при соблюдении правил игры книга может увидеть свет.
Есть еще один момент, который смущает, - цифры, количество погибших. Они не имеют отношения к статистике. Это цифры - эмоции, их нельзя отрицать, но их нельзя принимать на веру. Впрочем, на белом свете достаточно людей, которые умеют считать. Живые обязаны считать убитых.

© Александр Токарев. Москва, 2005 г.

I

Я - юрист и был всегда убежден, что свои международные обязательства каждое государство выполняет свято. Но Германия, только недавно заключившая с Советским Союзом договор о ненападении, без объявления войны начинает бомбить наши города, её армии переходят наши границы, она нападает коварно и неожиданно. Я подумал было, что это опять дела "коварного Альбиона", что Англия в сговоре с Германией решила столкнуть лбами большевизм и фашизм. Загребать жар чужими руками - это на них похоже… Оказалось, однако, что Англия продолжает воевать с Германией и даже заключила с нами союз о совместных военных действиях.
Ничего не понимаю!
Вспомнил первомайский парад на Красной площади в Москве, который я видел своими глазами: блестящие вылеты самолетов, эффектные выезды танков…
Конечно, мы победим!
Но… мы отступаем.
Как-то не верится в это отступление, в сдачу одного города за другим, в эти разговорчики о том, что в Красной Армии много предателей и шпионов.
Чушь какая-то! Не верю!
Иду в военкомат вступать в Красную Армию.
- Старики нам не нужны, - говорит военком. - 55 лет. Больной, слепой. От вас больше вреда, чем пользы.
- Но ведь я бывший красный партизан!
- Теперь партизаны не нужны. Извините, у меня много работы - сами видите… - он жмет мне руку и выпроваживает за дверь.
В шесть утра, в двенадцать часов дня, в шесть вечера и в одиннадцать ночи включаю приемник - слушаю последние известия.
Всё то же. Отступление продолжается. Занимаюсь общественной работой: читаю лекции о международном положении, агитирую за подписку на заём, помогаю делать стенгазету, слежу за светомаскировкой.
Фронт приближается. Уже появились в Одессе эвакуированные из Буковины и Бессарабии. Они осаждают пароходные и железнодорожные кассы. Длинные очереди тянутся на целые кварталы. Глядя на них, и одесситы начинают готовиться к отъезду. Очереди растут с каждым днем. Началась спекуляция билетами и талонами на поезда и пароходы для эвакуации. Со спекулянтами борются, но это мало помогает.

* * *

Очень много в Одессе эвакуированных евреев. Они прибывают отовсюду и спешат, не задерживаясь ни на минуту, ехать дальше. Они хорошо знают, что ждёт их. Сообщения о том, что делали с евреями немцы в Варшаве, Люблине и других городах Польши и Буковины, вселяют в них ужас. Еврей считает минуты, когда эшелон, на котором он получил место, отойдет от Одессы.
Пароходы переполнены беженцами. Перегружены до отказа. Они идут в Мариуполь и к берегам Кавказа. Немецкие самолеты бомбят эшелоны и пароходы. Тысячи людей гибнут.
Фронт приближается.
Ко мне приехали сестра с мужем и сыном из Бессарабии. Немцы уже подошли к Кишинёву. Надо спешить, поскорей уехать из Одессы. Потом будет труднее. Они едва выбрались из горевшего дома, в который попал снаряд. Кишинёв уже, вероятно, занят немцами или их союзниками-румынами.
Сестра волнуется и плачет. Шурин и племянник нервничают.
- Чего ты ждешь? Кроме веревки, от Гитлера ничего не получишь…
- Но ведь немцы ещё далеко, - возражаю я. - Надо подготовиться, получить эвакуационный листок… Да и Красная Армия не пустит немцев в Одессу. Читай сегодняшнюю газету: "Одесса была, есть и будет советской!".
- Слишком быстро они наступают. Польшу заняли за две недели. Смотри, не прогадай! Я не хочу лишиться брата!.. Езжай, умоляю тебя!..
Немцы начали бомбить Одессу. Первые мины и бомбы упали в Малый переулок - уничтожили несколько домов, погибло много людей. И каждый день теперь над городом кружат немецкие стервятники…
Я стою на дежурстве у ворот дома: пять самолетов высоко плывут в чистом небе. Вдруг один из них резко пикирует вниз… Пронзительный свист бомбы, взрыв и душераздирающие крики раненых и умирающих. Рушатся стены домов. А вблизи никаких военных объектов…
Моя семья, напуганная бомбежками, как и многие одесситы, отсиживается в Аркадии, дачной местности, в надежде, что там будет потише. Но и дачи пострадали, разрушены, а вынужденные дачники бросились в катакомбы 20-30 метров под землёй, катакомбы лучше бомбоубежищ предохраняют от прямых попаданий бомб. Здесь сыро, но спокойно. А я ночую дома - в центре Одессы.
Дом наш - трехэтажная коробка; окна квартиры на втором этаже над "Гастрономом" выходят на Торговую улицу. Дом опустел: одни эвакуировались, другие переселились в окрестности города. Остались только дворник с семьёй, да ещё несколько человек. Воздушные тревоги чуть ли не каждый час: приходится выскакивать в подъезд - там безопаснее.
Итак, я ночую сегодня дома. В Аркадию идти поздно, да и нужно взять кое-какие продукты для семьи.
Девять часов вечера. Сплю тревожно. Вдруг страшный свист и гул. Разрыва бомбы не слышно. Чувствую, как что-то громадное пробило с грохотом крышу и сквозь этажи рухнуло в погреб. Прислушиваюсь: тихо. Засыпаю. Часов в двенадцать опять свист, и следом за ним - взрыв. Меня осыпает битым оконным стеклом. Отряхиваю постель, снимаю стекло с одеяла и снова ложусь спать… Но не сплю, тревожно. Под утро опять свист и гул от разрыва бомбы. Опять брызги оконного стекла. Поднимаюсь. Невольно смотрю в зеркало. Все лицо в крови и царапинах. Но жив - и хорошо! Спускаюсь во двор и не узнаю своего дома. Разрушено три флигеля. Один из них, напротив ворот, пробила мина, к счастью не разорвавшаяся, но убившая на втором этаже учительницу немецкого языка по фамилии Бендер. Она с таким нетерпением ждала прихода немцев. Гитлера за бога почитала.
Нагруженный продуктами, я шел к семье в Аркадию. По дороге бомбят, приходится прятаться в бомбоубежища и ждать, когда кончится воздушная тревога. Но надоедает, и идешь уже, не обращая внимания на свист, разрывы бомб и окрики дежурных у ворот домов.
Почти ежедневно приходится отлучаться из Аркадии то за хлебом, на седьмую станцию трамвая № 18, то на шестнадцатую станцию Большого Фонтана. Там в очереди иногда можно достать помидоры, картофель, дыни. Мяса, рыбы, птицы в продаже уже нет.
Очередь за хлебом на седьмой часто разбегается из-за бомбежки.
Регулярно отправляюсь в город к коменданту, в надежде достать талоны на пароход, чтоб эвакуироваться, но безрезультатно: то талонов нет, то пароходы не идут, а поездные эшелоны давно прекратились.
Но вот наконец талоны получил, и под бомбежкой, нагруженные рюкзаками, отправились в порт. В порту бомбежка в разгаре. Приходится сидеть в бомбоубежище. Затихло, наконец. Идем к пароходу "Ленин". Возле него толкаются уже тысячи жаждущих. Шум, крики. С трудом пробиваемся, но не пускают на сходни даже с талонами. Пароход перегружен.
Возвращаемся обратно в Аркадию, и снова начинается погоня за талонами на пароход. Одесские спекулянты продают талоны по три-четыре тысячи рублей за штуку. Продаём, что возможно, и покупаем три талона на пароход "Анадырь".
Опять под бомбежкой идём в порт, опять бомбоубежище и лихорадочное движение к пароходу. Наконец-то после долгих усилий мы на пароход попали, но… опять вернулись домой. Пароход сел на мель.
Положительно не везет! Договорился, наконец, с Институтом зерна и муки об эвакуации грузовиком. Ждали два дня в институтском бомбоубежище, и всё-таки не удалось уехать. Исправным оказался только один грузовик, на нем уехало начальство, а второй не вышел из ремонта.
Да, не везёт! Отправились было пешком в Николаев, но пришлось вернуться. Одесса уже окружена. Оставался только один выход - морем. Но пароходов мало и талоны дают в первую очередь ответработникам, партийцам и семьям военных.

* * *

Сидим в Аркадии. Ждем у моря погоды. Все мысли и чувства сосредоточены вокруг одного кардинального вопроса - как уехать.
А погода прекрасная. Дни стоят теплые и только ночами немного холодно от морской сырости. Вынужденные "дачники" ещё купаются. Погружаешься в теплую воду и наслаждаешься морем. Голубые волны набегают на берег. Золотые лучи солнца искрятся в них, и не верится, что идет война.
"Дачники" занялись рыбной ловлей. С продуктами становится всё хуже.
Изредка ко мне приезжает прокурор Сталинского района т. Ш. поиграть в шахматы, искупаться, отдохнуть от бомбежек. Он уже свою семью отправил. Предлагает достать два талона на пароход. Только два. Кому остаться, кому ехать? Пароход "Ленин" погиб, и вместе с ним - тысячи людей, в том числе мои коллеги - супруги Подкаминер и др. Спаслись немногие. Погибли и некоторые другие пароходы. Кому остаться? Решаем, что поедут жена и дочь, а я останусь - может, достану ещё талон и догоню их. Уславливаемся встретиться в Горьком у моей старшей дочери…
Рюкзаки всегда готовы, и я прощаюсь с родными, любимыми, дорогими моими… Я не выдерживаю, и появляются слезы. Рыдания мои передаются дочери и жене. Они отказываются меня оставить. Только вместе! Вместе умереть или вместе выжить. Ш. обещает, - если удастся, конечно, - достать третий талон.
Проводим дни на берегу моря. С нами вместе, в одной клетушке живут шурин Зиновий Львович Косов, адвокат, его жена Аня и их сын Валя, 11 лет. Кроме них на нашей так называемой даче живет еще женщина-врач и её взрослый сын. Перебралась сюда и сама хозяйка дачи, жена моряка, с двумя дочерьми. Дача стоит под скалой высотой метров 15. Тут же вблизи, в пористом камне скалы мы устроили хорошее бомбоубежище. Как только начинается тревога и зенитки открывают стрельбу, мы прячемся и ждём, пока всё стихнет.
Вот налетело шесть стервятников, но им навстречу помчалось несколько наших ястребков. Начинается воздушный бой. Я в бомбоубежище не иду - наблюдаю редкое зрелище. Жена и дочь кричат мне, но я не слышу. Наш ястребок заходит немцу в хвост и дает очередь. Неудачно. Ястребок взвивается вверх и заставляет немца снизиться. Рядом появляются ещё два наших истребителя. Вместе атакуют. Немец падает, и уже совсем у воды, совсем недалеко от меня мотор взрывается, и самолет погружается в воду. Воронка и волны… Жена и дочь ругают меня за неосторожность.
Через несколько дней, рано утром, когда Одесса была уже окружена, и гитлеровцы стояли довольно близко, у Дофиновки - это по Николаевской дороге - и целыми днями обстреливали город, я стоял на берегу и наблюдал из довольно приличного цейсовского бинокля, как наши моряки начали высаживать у Дофиновки десант.
Крейсеры и миноносцы обстреливали сначала берег и дорогу к Дофиновке, а затем под перекидным огнём стали высаживать войска. Я узнал потом, что их было всего около четырёх тысяч человек - мало. Но неожиданность и бурный натиск сделали своё дело. Врага отогнали на много километров - чуть ли не до Очакова.
Уходят последние пароходы из Одессы. Уезжает т. Ш. Он предлагает взять с собой мою дочь на правах жены. Никого он больше взять не может - только один талон для жены. Во мне борются два чувства: желание спасти дочь и страх за нее. Ш., хоть и добрый человек, но неуравновешенный… Она может остаться одна… Мы всё-таки соглашаемся.
Провожаем их к остановке трамвая, прощаемся и уходим, с трудом сдерживая слезы. Чувствую, что начинаю сходить с ума. Кровь моя ушла, моя кровь!.. Ведь живу и работаю только ради неё. Моя дочь! Жена молчит, с трудом передвигает ноги. Беру её под руку и плетемся назад, в Аркадию, одинокие…
- Незачем, не для чего жить… - шепчу я.
Жена подняла на меня глаза, полные слез, и вдруг стала кричать:
- Ты с ума сошел! Ты бледен как полотно, что-то шепчешь!.. Люба! С папой что-то неладное!..
Я вдруг вспомнил древнееврейскую песенку: "Сисас бесимха, бе-симхас тойру" и запел громко, отбивая такт ногой. Жена закричала еще громче. Дочь услышала и прибежала.
- Смотри, что с папой.
- Папуля! Папуленька! Перестань, успокойся, прошу тебя! Дорогой мой…
Целует меня дочь, и припадок уходит.
Мы вернулись подавленные, потрясенные прощаньем.
Я сел на скалу и стал смотреть на море. Я думал о том, что жизнь теперь потеряла всякий смысл. Жена и соседи зовут снизу в бомбоубежище, но я не иду. Зачем?
Прихожу в себя и вдали вижу дочь. Она возвращается, задумчиво глядя перед собой. Я подымаюсь и бегу к ней.
- Ты вернулась? Ты что-нибудь забыла?
- Да, - улыбается она. - Забыла. Вас, моих любимых, вас! Как вы останетесь без меня?! Будем жить или нет… Я остаюсь.
Дочь плачет - и у нас слезы льются, и мы упрекаем её за то, что осталась - ведь это была последняя возможность спастись…
Надежды на эвакуацию больше нет.
Октябрь. По ночам уже холодно. А днём ещё солнышко довольно сильно припекает. Вода в море уже холодная. Рыба плохо клюет. Волны становятся всё больше и с шумом разбиваются о прибрежные скалы, рассыпаясь водяной пылью.

* * *

Как быть? Что делать? Мы с шурином Зиновием отправляемся на Пролетарский бульвар в санаторий учёных. Там главным врачом работает наша золовка - жена Миши, старшего брата моей жены. Миша - адвокат, профессор. Он отличается колоссальной памятью и талантлив. До революции он окончил Ковенскую иешиву. Знал 32 книги Талмуда почти наизусть. Потом за границей закончил медицинский факультет, но госэкзаменов в России не сдавал, а поступил на юридический факультет Крымского университета. Учился он и в международном институте. Занимался с успехом высшей математикой. Чего только ни преподавал он в высших учебных заведениях! И политэкономию, и уголовное право, и уголовный процесс, и высшую математику. Теперь он изучал английский язык. Французский, немецкий, латынь, украинский, древнееврейский он знал в совершенстве. Русский считал родным, материнским языком, хотя должен был считать таковым еврейский.
Миша - как бы негласный руководитель, отец наших семей. Мы с Зиновием решили с ним посоветоваться.
Миша мечтает попасть в Палестину. Он нам рассказывает, что Гитлер, ненавидя евреев, высылает их из страны. Высланных англичане сажают на пароходы и отправляют в Землю обетованную.
- А то, что Гитлер истребляет евреев… Ты слышал сообщения Совинформбюро? Они уничтожили тысячи евреев в Варшаве и других местах. А в самой Германии?! А его книга "Mein Kampf", в которой он обещает уничтожить всю нацию до 1942 года? Ты все это учитываешь?
- Откровенно говоря, я мало верю нашему Информбюро. А сказки про антисемитизм немцев нам давно знакомы.
- Почему же евреи эвакуируются, бегут? Разве те, кто случайно вырвался от немцев, врут о зверствах?
- Я не верю, что немцы уничтожают целые нации. Я ещё помню немцев на Украине в 1918 году. Какая культура! Они были вежливы даже по отношению к евреям. Ты же, Иосиф, сидел у немцев в крепости, - тебя оскорбляли, издевались?
- Да, не издевались, а просто называли "ферфлухтер юде" и приговорили к смертной казни, - правда, как большевика. Только благодаря твоей Мусе и подпольной Спартаковской организации крейсера "Гебен" мне удалось бежать.
- Значит, ты хочешь эвакуироваться? Но ты же видишь - это невозможно. Пароходы всех не заберут. Да и кому мы нужны с нашими застарелыми грыжами, геморроями, почками? Кому сейчас нужны наши былые заслуги?! Молодые нужны, чтобы драться. Мы теперь на помойке истории.
- Прекрати! Это в тебе уже не здравый смысл говорит, а обида за те два года в лагерях.
- Что ты понимаешь!.. Я действительно обижен, потому что осужден был незаслуженно. Это была политика Ежова… Дело не в этом. Просто я убежден, что мы останемся живы. Даже не будем ограничены в правах. В крайнем случае, будем носить желтые повязки с шестиконечной звездой. А если представится возможность, уедем в Палестину. Как хотите! Я остаюсь здесь. Что будет со всеми евреями - будет и со мною!
Мы ушли. Миша нас не убедил. И снова - бесконечные поиски талонов на последние уже пароходы.
Комендатура находилась теперь на Балковской улице (ул. Фрунзе). Мы пробились к коменданту, но он заявил, что талонов нет. Эвакуируются только войска, исполкомы и судебные органы. Остальные остаются.
Вышла почти последняя газета. В ней черным по белому - лозунг: "Одесса была, есть и будет советской!". Газету расхватывали, платили за неё бешеные деньги и радовались, что Одесса не будет сдана, что, вероятно, началось контрнаступление, и всем мытарствам пришел конец. Передавали уже слух, будто румыны, потерявшие в боях под Одессой несколько десятков тысяч людей, даже отступили, и немцы их, своих союзников, расстреливают. Радовались и спешили домой с отрадной весточкой…
Но к вечеру были расклеены объявления облисполкома и командования, что вследствие плохого снабжения продовольственного и военного, а также по стратегическим соображениям Одесса Красной Армией оставляется.
Все стали с дач возвращаться в город.

(Продолжение следует)

Вернуться на главную страницу


Из Вараклян - в Иерусалим

Григорий РЕЙХМАН, "Новости недели"

...Недавно в Российском центре "Холокост" (Москва) открылась выставка, посвященная Рижскому гетто. Кроме фотографий на ней представлена и литература, посвященная трагедии евреев не только Риги, но и Латвии в целом - например, исследования писателя и историка Холокоста из Юрмалы Леонида Коваля "Книга спасения" и "Книга Спасителей" (совместно с Ароном Шнеером, Израиль), вышедшая в Израиле книга воспоминаний бывшей узницы гетто и концлагерей Баси Цин "Выжить, чтобы вернуться" (увы, недавно ушедшей в мир иной), статьи в израильской и российской прессе бывшего узника гетто и концлагерей в Латвии, нынешнего бат-ямца Семена Шпунгина и т.д. А буквально на днях в Центре был получен новый и вполне достойный представления на этой выставке экспонат - автобиографическая книга жительницы Иерусалима Сары Киль "Варакляны - Иерусалим: путешествие с семейным альбомом" (Иерусалим: "Филобиблон", 2007), поскольку посвящена она ее родным и близким, погибшим в 1941 году в Вараклянах - и, пожалуй, не только им, но всему довоенному еврейскому миру, сгоревшему в огне Катастрофы...

Обложка книги Сары Киль

А это - автор книги

Книга начинается... правильно, с обложки. На ней - репродукция работы израильского художника Авраама Нохама "Мой Иерусалим" (2002). Художник "попал в точку", сумев передать мягкими полутонами, если хотите, не только свое личное мироощущение Вечного Города, но и автора книги. Женщины, проделавшей свой нелегкий путь из галута на Землю обетованную...
А теперь откроем книгу. И сразу перед нами - цветная карта Латвии. На латышском. Без труда найдем Даугавпилс. Это юго-восточней Риги. А теперь немножечко на север. Вот и Варакляны...
"Наш городок Варакляны был еврейским больше чем наполовину, - вспоминает Сара Киль. - Он был небольшой, всего около двух тысяч жителей, но казался мне огромным. А какой красивой была главная улица! Она называлась Brivibas, т.е. Свободы. Мостовая была булыжная, колеса телег на ней грохотали, дома большие, двухэтажные, чуть ли не в каждом - магазины, магазинчики, лавчонки. А сколько народу было на этой улице! В городе было несколько синагог - большая и маленькая, белая и зеленая. Детей туда приводили по субботам и в праздники.

Гимназия в Вараклянах

У моих дедушек в синагоге, как и положено, были свои места. В городе было несколько начальных школ и гимназия, которая располагалась в большом деревянном здании. Была больница и даже народный театр. По выходным сюда приезжали крестьяне со всей округи - покупать, продавать, сдавать на завод необработанный лен. В специальные мастерские привозили ремонтировать сельхозмашины. В общем, жизнь в городке кипела. И я это чувствовала, хотя была совсем ребенком…".
Заглянул в конец книги, в первое приложение, и узнал, что Варакляны - городок в Резекненском районе Латгалии - восточной области Латвии - впервые упоминается в 1483 г. Евреи здесь со второй половины XVIII в. - мелкие торговцы, сапожники, портные. В 1905-м, "погромном" для евреев Российской империи, создан отряд еврейской самообороны. С начала ХХ в., в периоды Первой мировой, а затем независимой Латвии (1918 1940) многие переселились в Ригу, другие города, эмигрировали в США и Южную Африку. Достаточно воспомнить, что и сестра дедушки автора книги, Шпринца Виленская "еще в 1904 году уехала в Америку и присылала оттуда посылки. Она никогда не забывала о нас, а для меня выбирала самые красивые платья. Я всегда была нарядно одета, поэтому ребята во дворе прозвали меня "Михэ-Двосе, форт ин Америке".
В 1935 г., когда появилась на свет автор книги, в городе насчитывалось 952 еврея (всё население Вараклян составлло 1661 чел.). Они были активистами в общественной, культурной и политической жизни, состояли в различных партиях: социал-демократической, подпольной коммунистической, сионистских и не сионистских, говорили на родном идиш, знали иврит, латышский, русский, немецкий. В период независимой Латвии была и еврейская государственная школа с преподаванием на идиш, а в 1921 году при поддержке "Джойнта" открылась касса взаимопомощи. Имелись три синагоги. Еврейские организации были закрыты с приходом советской власти в 1940 г. Как и все население Латвии, евреев не обошли сталинские репрессии, а в конце июня 1941 г. ворвались немцы. Сначала было создано гетто, а затем, 4 августа 1941 года, 540 евреев города были расстреляны на еврейском кладбище...
Сегодня в "Яд ва-Шем" известно о 713 евреях из Вараклян, включая как жертвы геноцида, так и погибших на фронте и умерших от голода в период Второй мировой войны. В настоящее время в Вараклянах живет лишь один еврей - 65-летний Шалом Сегал со своей латышской семьей...
Шестилетняя Сора-Пая, а скорее, просто Пайкелэ (Сарой она стала уже в Израиле), тоже могла преумножить эту печальную статистику, если б не счастливое стечение обстоятельств и железная воля ее отца, Янкеля Иша, вполне оправдавшего ивритскую "коннотацию" своей фамилии - "человек, мужчина". Он сумел заставить жену быстро собрать двух малышей и - бежать.
"Той ночью прибежал папа и сказал, что нужно немедленно уезжать, - рассказывает Сара. - Идут фашисты, они убивают всех евреев. Всех. Никого не щадят: ни стариков, ни детей. Что тут началось! Шум, вопли, рыдания! Ехать не хотели, папе не верили. А он кричал: если вы не поедете, вас убью я. Выбирайте: или немец вас убьет, или я. Он выхватил револьвер и размахивал им. Револьвер у него был с первых дней войны. Наверное, ему его выдали потому, что он был членом партии... (Янкель Иш был коммунистом, преследовался властями. - Г.Р.) Отец приказал уезжать и родителям - своим и маминым. Они отказывались, кричали, но, в конце концов, послушались его. Запрягли лошадей, сели на подводы, поехали. Но уехали недалеко и… вернулись. Почему они вернулись? Не поверили папе? Подумали, как многие другие: кто их, стариков, тронет? Никто не тронет, немцы же не изверги. Я думаю, что им было жалко оставлять на разграбление дома, скот, все свое имущество. Они были небогатые люди, но и не бедные, всю жизнь работали, ничего им не досталось даром. И я их понимаю: как не пожалеть то, что добыто тяжелым трудом?.. Мы их больше не видели. Никогда…".
Полагаю, нежелание этих старых людей эвакуироваться можно сегодня объяснить еще одним, и весьма немаловажным, обстоятельством - устаревшими представлениями евреев "глубинки" (столичные, рижские, знали больше о зверствах немцев, поэтому кое-кто и бежал) о немцах и самой Германии начала - середины 30-х годов. Имея "опыт общения с немцами" времен Первой мировой войны, жители "штетлов" в Литве и Латвии, в Эстонии, в Украине и Белоруссии вряд ли могли себе представить роковые последствия...
Детская память цепка. Именно благодаря ей столь живы и образны (плюс высокопрофессиональная литературная запись Полины Соловей) донесенные до нас картины скудного военного быта эвакуированной семьи близ Йошкар-Олы, столицы Марийской автономной республики, в колхозе "Еласы". Трудно без волнения читать слова благодарности тем, кто в годину бедствий делился с еврейскими беженцами последним куском, старался обогреть, одеть и накормить беззащитных малышей: "Нас поместили у одной пожилой женщины. Не помню ее имени - мы с Мишей (младшим братом автора - Г.Р.) звали ее просто "бабушка". Три ее сына были на фронте, бабушка осталась одна, а дом большой. Она приютила нас и относилась к нам, как к своим, родным. То, что мы из буржуазной Латвии, то, что мы евреи, для нее не имело значения. Может быть, она даже не понимала, что это такое - евреи. Ведь она была марийка, русский язык знала плохо, а до войны в этом колхозе, наверное, не было ни одного еврея. Бабушка видела в нас просто людей - бедствующих, несчастных, потерявших всё. И она нам помогала чем могла... У нее было три козы, и я помню, как она отпаивала нас с братиком козьим молоком. У нее была картошка, хлеб она сама пекла. Вот это и стало нашей едой. Еще я помню, как она старалась нас одеть. Зимы там долгие, холодные, снежные. А одежды у нас - никакой. Только в 1944 году нам стали выдавать какие-то вещи из американской помощи. А тогда…Спасибо бабушке: она выискивала в своих сундуках какие-то старые одежки и приспосабливала их для нас. Мне даже шубейку сшила. Помню, как она с меня мерку снимала. Поставила на табуретку и вымеряла…"
Но испытания на этом не кончились - в 1942 году на фронте под Старой Руссой погиб отец, Янкель Иш. Хотя в извещении значится "пропал без вести". Последняя весточка от него, датированная 13 июня 1942 года, отправлена из Москвы. В ней он писал на идиш и на русском, что "отправляется бить проклятых фашистов и мстить за пролитую кровь безвинных детей, матерей и стариков". Сегодня оно уже принадлежит Истории, Вечности, имеет порядковый архивный номер 075/400 в "Яд ва-Шем", и как сообщил автору этих строк сопредседатель НПЦ "Холокост" Илья Альтман, фотокопия этого документа имеется и в Москве. Быть может, она будет представлена и готовящейся к печати новой книге, посвященной фронтовым письмам воинов-евреев. "Пропал без вести"!..А ведь таким семьям не платили пенсий!И даже с двумя детьми!.. Не легче было и по возвращении на пепелище в августе 1945-го. "Еще дымились рвы, выкопанные около кладбища. Те самые, где расстреливали евреев. И наши родные там лежали. Дым, сажа, смрад… Немцы давно ушли, а рвы все дымились. Кто их поджег, почему, зачем? Я не знаю этого и сейчас...". И, конечно же, была та, вызвавшая настоящий шок, "встреча" одиннадцатилетней Пайкэ в послевоенном 1946-м со знакомыми с раннего детства вещами и фотографиями из семейного альбома. Он оказался в чужих руках, в одиноком доме у старого леса Раганабирзс - Роща Ведьм, где жила ее школьная подружка, девочка-латышка Марта, пригласившая Пайкэ вместе делать уроки...
Когда Пайкэ рассказала об увиденном своей матери Басе, то Мария, мама Марты, начала перед ней оправдываться:
- Басенька, это все валялось на улице, мы только подбирали. Все лучшие вещи увозили немцы или забирали эти палачи. Те, кто расстреливал людей. Мы подбирали только то, что оставалось… Альбом она отдала сразу. Мама попросила вернуть одеяло, подушки и хотя бы пару простыней. У нас ведь ничего не было, совсем ничего. Не на чем было спать, нечем укрываться, нечем вытираться после мытья. И посуды не было. Мария дала нам несколько простыней, две подушечки, одеяло и несколько тарелок. Наших же тарелок, я их тоже хорошо помнила. О мебели мама даже не стала упоминать: не верила, что ее вернут, да и куда бы мы ее поставили? Наш дом, дома двух дедушек и двух бабушек были разрушены, уничтожены пожаром или были разобраны и увезены. Мы ютились в крошечной комнатенке, где помещались только кровать, стол и пара табуреток. И все-таки мама была благодарна Марии: сохранились фотографии, наш семейный альбом, а с ними - память…".
Не правда ли, потрясающая сцена?.. Вы верите в искренность этой Марии? Я - мягко скажем, не очень!..Слишком уж много историй пришлось выслушать и прочитать за последние годы о том, как бывшие соседи-неевреи выдавали (реже - спасали) евреев палачам, и не только из антисемитских, но и из чисто корыстных, "бытовых" побуждений, желая завладеть имуществом. Сколько аналогичных трагедий разыгрывалось по всей территории, где хозяйничали нацисты и их приспешники, и куда имели "счастье" вернуться из эвакуации "нежданные" и очень нежеланные там еврейские семьи!? (Достаточно вспомнить ту же "Черную книгу" И. Эренбурга и В. Гроссмана! - Г.Р.) Дети, лишенные детства, пережившие бегство от нацистов, быстро взрослели и уже не спрашивали родителей, где их бабушки и дедушки, все понимали. Как и одиннадцатилетняя Пайкэ. Знали, что убивали не только немецкие нацисты, но и местные коллаборционисты. Арайсы, цукурсы и другие палачи еврейского народа. "Они ненавидели евреев и творили самые страшные зверства, - продолжает вспоминать Сара. - Они знали всех, знали, у кого и чем можно поживиться, поэтому действовали очень точно. Некоторые еврейские дома они разобрали по бревнышку и увезли на хутора. Забирали все, до последней тарелки. Через несколько лет на одном хуторе мы увидели дом, который мама узнала. Она сказала нам, что это дом дедушки Виленского. Посмотрели-посмотрели мы на этот дом и уехали, ничего не сказав. Кто бы нам поверил? А если бы и поверили? Латыши были недовольны, что евреи вернулись, мы это чувствовали, но приходилось мириться. С чем только не приходилось мириться!.." Жить в первые послевоенные годы евреям в латвийской глубинке было далеко небезопасно. Cтоит вспомнить встречу девочек в лесу с недобитыми "лесными братьями": "Жидовки есть?..". Обошлось, ее не выдали, но страх-то, страх-то на всю жизнь - он остался!..
Не менее ярким представляется и описание послевоенной начальной школы в Вараклянах. Шестеро еврейских детишек, мальчшек и девчонок, говоривших на идиш и получавших затрещины не только от сверстников, но и от учительницы, ненавидевшей детей, не владевших языком "коренной национальности", по логике вещей, евреев. Да, ученики овладели латышским. Но невольно возникает ассоциация с сегодняшними событиями в Латвии. Может, зря протестует русское меньшинство Латвии, те, кого теперь называют там не иначе, как оккупантами?!.. В то же время автор благодарна своей учительнице Иде Иоффе, которая помогла ей его освоить...
Наверное, есть некая закономерность, что молодая девушка хотела стать врачом. Помогать людям выжить, преодолеть боль, недуг. Но на дворе стояли "холода" - "Дело врачей". Смерть Сталина мало что изменила. Поэтому и стала она не врачом, но все же медиком - фельдшером-акушеркой. И училась - на совесть...
"На втором курсе я начала подрабатывать: устроилась санитаркой в родильном отделении 3-й городской больницы Риги. Платили санитаркам гроши, но из этих маленьких денег я даже подарки покупала, в первую очередь - маме. Отделением заведовал Шимон Иосифович Берман. Он принял меня как свою доченьку, и все годы, что я там работала, относился ко мне очень тепло. Меня опекал не только он. Во время практик, в первые месяцы работы, до тех пор, пока я профессионально не встала на ноги, мне помогали врачи, сестры, акушерки. За что они меня хвалили? За то, что не сижу, не жду, пока позовут, а всегда под рукой. Что всегда знаю, какой инструмент приготовить, какой подать, что убрать. И еще за то, что я понимала, какая она ответственная, наша работа. И какая замечательная. Ведь не всем дается такое - каждый день видеть счастливых людей. Когда видишь женщину с новорожденным на руках, невольно разделяешь ее радость". В сегодняшней Риге, уверен, проживает немало "крестных детей" Софьи Яковлевны, как называли автора книги в течение долгих лет на работе в роддоме. Они - разных национальностей: латыши, русские, евреи. Дети рода человеческого. Она им помогала войти в этот мир...
...Переезд в Ригу и учеба в училище, скудный студенческий быт. Семья, рождение двух дочерей и сына... Кажется, ну кому кроме домочадцев автора интересен "сипур а-хаим", "история жизни" ее покойного мужа или взаимоотношения невестки и свекрови?.. А ведь интересно!.. Поскольку дает представление о самом микроклимате в простой трудовой еврейской семье в контексте самого времени, и если страницы, посвященные войне и эвакуации, в большей степени интересны, скажем, историку (своего рода "человеческий документ"), то последующие главы - скорее, социальному психологу. Чувство "раздвоенности", испытываемое сыном раввина, вынужденого вступить в компартию в силу обстоятельств - чем не предмет для печальных раздумий о нелегкой еврейской доле?!..
...А в самом деле, что есть еврейское счастье? У Сары Киль есть ответы, их немало. Один из них - ее трое детей и еще большее количество внуков. Она вправе гордиться ими. Могу судить лишь по одной из дочерей автора. С Бэллой Нохам меня свела Судьба в мемориальном комплексе "Яд ва-Шем". Еще с детства, приезжая к бабушке Басе в Варакляны, она заинтересовалась фотографиями родных из возвращенного после войны семейного альбома. А незадолго до репатриации Бэлла немало сделала для успеха снятого латышским (а ныне израильским) кинодокументалистом Герцем Франком фильма "Еврейская улица". Она в нем - и консультант, и героиня. Это она водила Герца по еврейским улицам Риги, знакомила со многими людьми, которые помнили жизнь в гетто в те страшные годы. Репатриантка начала 90-х, Бэлла (в то время - Киршнер) нашла работу через два месяца после приезда: ее приняли в штат "Яд ва-Шем". В первые годы ей много приходилось интервьюировать людей, переживших оккупацию во время Шоа (Катастрофа европейского еврейства), ездить в командировки для сбора документов, исследовать и каталогизировать в компьютере материалы, переводя на иврит с разных языков. О ее профессионализме, кстати, высоко отзывается писатель Леонид Коваль. Сейчас Бэлла больше отвечает на запросы корреспондентов по поиску информации, обслуживает исследователей в читальном зале, водит по музею экскурсии и правительственные делегации. Благодаря только Бэлле у Сары - четверо внуков. А еще пятерых подарили ей сын и старшая дочь! Счастливая бабушка!.. И еще - Сара просто удивительный человек. Жизнерадостный. Добрый. Наверное, поэтому так охотно делится "секретами" своего человеческого еврейского счастья...
Обо всем этом, о радостях и невзгодах семьи, читается легко и свободно, на одном дыхании. Наверное, дело и в правильной композиции. Поначалу Сара рассказывает подробно о членах семьи, а затем уже и они помогают читателю понять, что Сара - просто замечательная мама, чудестная бабушка, что она знает и умеет. Чего стоит характеристика внучки Ли (Лены): "Бабушка - кусочек рая"?! "Если мы, ее внуки, сумеем взять у нее понемногу, мы сможем стать лучше, сможем многого добиться..." А вот внук Миха: "Бабушка такая умная!"...

"Бабуля - главная в семье..."

Наверное, только из-за таких характеристик я позволил бы себе рекомендовать книгу сверстникам и сверстницам Сары, нашим "олимовским" бабушкам и дедушкам, часто жалующимся на "пропасть между поколениями". Может, она поможет восстановить им утраченные позиции в глазах своих внуков? Кто знает...
Корни и крона. "Семейное древо Виленских - Иш". Оно не представлено в книге в виде этакого "разлаписто-ветвистого образования", но - помогает детально проследить связь поколений. и понять, что родные Сары жили когда-то в Южной Африке, и в США, достаточно вспомнить о вышеупомнятой Шпринце. Это древо (к этому приложила руку дочь Бэлла и американская родня) имеется и на английском языке, поэтому "прочтение" доступно и не владеющим "великим и могучим". Обращает на себя внимание дата гибели многих из родных, похороненных в латышской земле - 4 августа 1941 года. Август 1941 года как таковой. Варакляны. Карсава. Лиепая. Ругаи. Уверен, имена погибших уже увековечены в мартирологе "Яд ва-Шем". Дочь Бэлла позаботилась об этом..
И конечно же, не последнюю роль сыграли в книге сами фотографии из альбома Сары Киль: тонированные под старину довоенного и послевоенного времени, а также цветные, отображающие события современной жизни, в том числе и сегодняшней, израильской. Все это, в совокупности, и делает книгу богаче, интересней. Уверен, она найдет путь к сердцу русскоязычных читателей. И не только в Израиле...

Фотоиллюстрации - Гр. Рейхмана и из книги Сары Киль

Вернуться на главную страницу


ПУТЬ НА РОДИНУ

Светлой памяти Пинхаса Копельберга

Окончание Второй мировой войны и разгром гитлеровской Германии принес не только спасение от неминуемой смерти европейским евреям (точнее, тем из них, кто остался в живых, уцелев в кровавых "мясорубках" Третьего рейха), но и поставил перед ними множество сложных вопросов, от решения которых зависело будущее этих людей. Что делать? Где отыскать безопасное пристанище? Как дальше продолжать свою жизнь и жизнь собственных детей?
Измученные и обессиленные, прошедшие через жестокие гетто и выжившие в адских условиях немецких концлагерей, они с трудом представляли свой дальнейший путь... Вернуться домой, к разоренным жилищам, многие из которых уже заняты новыми хозяевами? Смотреть в глаза соседям, выдававшим тебя полицаям или гестаповцам? Жить под страхом очередных погромов и притеснений?.. А может быть, перебраться куда-нибудь в нейтральную страну, с относительно спокойной обстановкой, куда еще не докатились волны идеологического и бытового антисемитизма, раздутого национал-социалистической пропагандой? Или задуматься о той, вечной для евреев, Земле, манящей вдали и притягивающей к себе - в песнях, сказаниях и надеждах, - об Эрец Исраэль, ждущей своего звездного часа?..
Но как попасть туда, преодолев чужие страны, враждебное население, строгие посты на многочисленных границах и просторы Средиземного моря? Кто организует переправку сотен и тысяч людей - испуганных, изможденных, несчастных, многие из которых еще не пришли в себя после тяжких невзгод и суровых испытаний, выпавших на их долю?
Как раз этой непростой работой и занималась организация "Бриха" ("Побег" - в переводе с иврита), действовавшая в послевоенные годы на территории Центральной и Южной Европы и проложившая многим евреям безопасный путь на историческую Родину. Об одном из руководителей этой организации, - Пинхасе Копельберге, - и пойдет речь в этой статье..
Пинхас Копельберг родился в городе Ковеле (Польша) в многодетной семье. Еще в детстве он ощутил свою связь с Эрец Исраэль и в десять лет вступил в организацию "Бейтар", активно действовавшую в городе. Мальчики изучали традиции своего народа, пели национальные песни, организовывали театрализованные представления из многовековой еврейской истории, занимались различными видами спорта (проводилась серьезная физическая подготовка, которая смогла помогла многим из них в будущем), устраивали торжественные марши в окрестных лесах. Учащимся государственных школ было запрещено вступать в сионистские организации, но большинство еврейских детей уклонялись от выполнения этого требования.

В 1938 году Пинхас окончил военный курс в ЭЦЕЛе, проводившийся в Зленке и получил необходимые боевые навыки.
Ситуация во многом изменилась перед присоединением Ковеля к Советскому Союзу - в польских школах начал пробуждаться антисемитизм. Евреев заставляли молиться вместе с католиками по утрам и учиться в субботние дни. Разумеется, в Советском Союзе и речи не могло быть о сионистском молодежном движении, и поэтому часть старшеклассников решила на свой страх и риск, разделившись на мелкие группы по 3-4 человека, пробиваться в Эрец Исраэль. В одной из таких групп был и Пинхас, стремившийся попасть на Землю Обетованную. Уходили они тайно, не предупредив даже родителей.
Но на границе с Румынией советские пограничники задержали беглецов и, после недолгого судебного разбирательства, отправили в Сибирь, в трудовые лагеря, отбывать назначенные сроки. Копельберг за сионистскую деятельность получил 15 лет...
Согласно соглашению между Сталиным и Сикорским о мобилизации заключенных в польскую армию, Пинхас оказался в рядах Войска Польского. Показав свои военные знания, он становится командиром роты в 7 полку 3-й Польской пехотной дивизии имени Ромуальда Таугута, ведущей боевые действия на Восточном фронте.
В тяжелых боях с немецко-фашистскими захватчиками капитан Копельберг проявляет храбрость и мужество, неоднократно награждается за свои ратные подвиги боевыми наградами. В 1944 году, недалеко от родных мест Пинхаса, в одном из боев, Копельберг был тяжело ранен в грудь и отправлен в госпиталь возле Варшавы, где находился на излечении около семи месяцев.
После выздоровления, война к тому времени уже закончилась, Копельберг получает разрешение посетить родственников в Киеве и в Житомире, где до войны жили родные сестры его отца (вся семья Пинхаса была уничтожена фашистами во время гитлеровской оккупации), но никого не находит. Вернувшись в Польшу, в Лодзи он встречает друзей, рассказавших ему об организации "Бриха", цель которой - эвакуировать выживших после Второй мировой войны евреев в Эрец Исраэль. Чуть позже, в Катовицах, Пинхас связывается с Моней Ворменом, являвшимся представителем "Бейтара" при штабе "Брихи".
Присоединившись к группе "бейтаровцев" из десяти человек, он переходит границу с Чехией и направляется по маршруту Прага - Братислава - Вена. Но добраться им удается только до большого лагеря беженцев в Вольсе, находящегося в британской зоне оккупации. Дальше, в американскую оккупационную зону, казалось (понятно, что англичане старались всячески препятствовать возвращению евреев в подмандатную им Палестину, тем более из движения "Бейтар", считавшегося у англичан "особо неблагонадежным" среди сионистских
организаций), пути нет - охрана проводит тщательный досмотр, отсекая любое неконтролируемое проникновение на сопредельную территорию.
Пинхас берет инициативу на себя. Он решает отправиться в Зальцбург, где работает лагерь беженцев "Риденбург-Казрена", получающий помощь от местной еврейской общины. Именно там, в американской зоне, Копельберг сможет найти безопасное "окно" для пересечение "линии", разделяющей зоны оккупации, и позаботиться о дальнейшем маршруте.
Но то, что выглядит сложным для обычных "штатских", для бывшего выпускника ЭЦЕЛя и капитана польской армии не представляет особых затруднений. С двумя товарищами по "Бейтару" они проходят мимо блокпостов и оказываются в Зальцбурге.

Еврейская свадьба, Австрия, 1945

Симха Шехтер, тоже "бейтаровец", руководивший лагерем Роденбург, настороженно встречает Пинхаса...
- Я знаю, что ты тут заведуешь, - сказал Копельберг. - Но, честно говоря, не вижу признаков особой деятельности. Да, все неплохо организовано, в помещениях - порядок, но чем ты собираешься заниматься дальше? Люди будут прибывать и прибывать - как и где ты намерен их размещать? И почему живущие здесь и пальцем не пошевельнут, чтобы наладить дорогу на юг? Вы хотите остаться тут навсегда?
Шехтер тяжело вздохнул:
- Если мы кого-то можем принять - принимаем! Если нет - ничего не поделаешь. Кто может - идет дальше. Но куда и как - никто не знает... Я делаю все, что могу!
- Откуда вы получаете помощь?
- Талоны на питание нам выдают власти, община кое-что подбрасывает, пока не голодаем. А что будет потом - посмотрим... Чего сейчас загадывать?!
- Кто-то всерьез занимается этими вопросами? - поинтересовался Пинхас.
- Нет. Никто.
- Тогда буду заниматься я, - вывел Копельберг.
- А кого ты, собственно, представляешь?! - спросил Шехтер.
- Самого себя! Я прибыл из Польши и знаю одну важную вещь - надо здесь с чего-то начать, так как оставлять все, как было раньше, нельзя! Мы погубим все дело!
- Ладно, - махнул рукой Симха. - Я все равно здесь не начальник...
- Оставайся начальником, - усмехнулся Пинхас, - а я буду принимать людей и переправлять их. Разумеется, с твоей помощью.
- Хорошо, - согласился Шехтер.
Его статус не был нарушен и он остался доволен состоявшимися "переговорами".
Копельберг начал с того, что разместил в большом, но пустом холле пятьдесят кроватей для "пополнения". Затем приказал двум своим попутчикам вернуться в лагерь в Вольсе и привезти с собой людей. Через три дня в Зальцбург прибыло пятьдесят евреев, и их уже ждали свободные места. Но перед беженцами встали новые проблемы: нужно было увеличить количество еды, посуды, одеял и кроватей - ничего не оставалось, как идти к руководителю местной еврейской общины.

В ожидании нелегального перехода границы, Австрия, 1946

Пинхас Копельберг, Австрия, 1945

Тут Пинхасу повезло. Одним из руководителей еврейской общины Австрии был Борис Ройзен, земляк Копельберга, хорошо его знавший. Именно он поддерживал контакты между евреями страны и американцами, и Пинхас понял, что это знакомство в будущем ему может здорово пригодиться не столько для сиюминутных нужд, сколько для главной цели "Брихи".
Но и тут возникли свои "проволочки". Чтобы получить пятьдесят дополнительных талонов на питание, пришлось здорово попотеть, уговаривая руководителя общины Зальцбурга. Зато впоследствии, воспользовавшись этими талонами, Пинхасу удалось получать на них еду уже для каждых новоприбывших пятидесяти человек и подобная "эстафета" продолжалась довольно много времени.
Далее следовало заняться "продолжением маршрута". Копельберг несколько раз выезжал на границу с Германией и Италией (последняя находилась под французским контролем), и обозначил места, где можно было наладить "окна" на противоположную сторону. Требовался "перевалочный пункт" неподалеку от границы - им мог стать город Инсбрук. Два парня Пинхаса арендовали в Инсбурке квартиру возле железнодорожной станции и стали нащупывать проходы в Италию. "Цепочка" стала потихоньку работать.
Узнав об этом, в Зальцбург начинают пребывать люди из других лагерей, их количество растет. Главной проблемой оказалась финансовая - не было даже средств по оплате билетов для поездки на поездах. Приходилось выдвигать такое требование: все, отправляющиеся в путь, должны сами обеспечить себя едой и оплатить проезд. А имевшиеся в распоряжение Пинхаса деньги - какая-то доля приходила от посланцев Эрец-Исраэль (их представлял Мордехай Соркис), что-то удалось получить со стороны, - шли на совсем другие цели, которые, порой, ни в одну отчетность не запишешь...
- Привет, Пинхас!
- Здравствуй, Шимон! Как дела? Тебе удалось с ними договориться?
- Да, но эти австрийцы требуют больше, чем я предполагал...
- Ничего себе! А ты им объяснил, что в поездах будут не бывшие нацистские преступники или солдаты-дезертиры, а обычные люди, стремящиеся попасть к себе домой?!
- Их это мало волнует, Пинхас. Австрийцам все равно, кого мы собираемся везти: их интересуют только деньги.
- Ладно. Наберем.. Лишь бы все прошло благополучно.
- Об этом не беспокойся. Документы у них надежные?
- Розен достал справки из американской комендатуры - тут все официально, и комар носа не подточит!
- Что ж, тогда у нас не возникнет проблем.
Приходилось давать взятки не только австрийским железнодорожникам: деньги охотно брали полицейские и пограничники, таможенники и чиновники, от которых зависело решение самых различных вопросов. И отнюдь не только австрийские, но и французские. Впрочем, эта отдельная история, заслуживающего особого сюжета.
На отдельный комментарий "тянут" и партийные разборки, столь свойственные сионистскому движению (данное "родимое пятно" во многом сохранилось и по сей день). Действовавшие в Польше организации "Бейтар", "Дрор" и "Ха-шомер ха-цаир" исхитрялись формировать группы по партийным признакам. Доходило до того, что переводимые из Эрец Исраэль деньги оказывались в распоряжение именно определенных партийных чиновников, распоряжавшихся ими по собственному усмотрению. Возможно, именно потому, что центр в лагере Риденбург возглавил представитель "Бейтара", туда из Вены поступало гораздо меньше средств, чем требовалось.
Но в Зальцбурге Пинхас Копельберг установил другое правило. Для него не существовало партийных проблем и распрей: все прибывающие были прежде всего евреями, жаждущими попасть на Землю Обетованную...
С увеличением количества беженцев из Польши (вскоре к ним присоединились евреи из Германии и Румынии), требовались новые места и новые тропы. При помощи Бориса Ройзена удалось наладить контакты с американцами из 44-й американской дивизии и, в первую очередь, с секретарем раввина из этой дивизии, Эли Имбером из Чикаго, способствовавшим увеличению снабжения беженцев из запасов американской армии. Впоследствии, благодаря его хлопотам, для перемещения евреев было выделено четыре больших пустых здания в квартале вблизи Зальцбург-Фарш (позднее прозванным "Нью-Палестиной").
Определенную помощь оказывали американцы и в тот период, когда серьезно возросло число беженцев и их приходилось переправлять
через границу на автомобилях, за что пришлось платить значительные по тем временам суммы. Парадоксально, но как только усилились переправочные возможности лагеря в в Зальцбурге, трудности перехода из Польши в Австрию на порядок возросли. В основном они были связаны с укреплением границы и усилением польской власти на местах, во многом контролируемой советскими чекистами.
Вот что рассказал в 1965 году Пинхас Копельберг в интервью радиостанции "Коль Исраэль":
"До меня дошли слухи, что по ту сторону польской границы находится большой лагерь украинцев и поляков, точнее бывших военных польской армии, убежавших из Польши тотчас после польского восстания и в нем было достаточно много евреев. Как из "Армии Краевой", так и из других подразделений. Мы искали способ, как им помочь, как обеспечить более легкий переход через границу.
Однажды ко мне пришел один человек, представился польским офицером, и сказал, что готов выоучить нас на границе, где у него имеются надежные друзья. Выяснилось, он знает все тропы, которыми мы пользуемся, как и наши проблемы с переходом.
Офицеру не нужны были деньги, он просил переправить его семью из Польши в Австрию, в Зальцбург. Я послал в Польшу одного из наших товарищей и ему удалось благополучно вывести жену и дочь польского офицера. Вскоре положение на границе реально улучшилось. И это был один из множества эпизодов..."
Позднее, не без помощи американцев, удалось создать переправочный лагерь "Фидель Камп" (Мерано), где можно было разместить 100-120 коек. К этому времени куда более активно начали действовать и представители иешува, прибывшие из Палестины. Они проводили инструктаж с репатриирующимися, снабжали их билетами, обеспечивали безопасность, но большинство проблем все же решалось инициативными активистами из числа самих беженцев, ярчайшим представителем которых был Пинхас Копельберг.

Пинхас Копельберг, Израиль, 1970

Правда, случались и досадные огрехи, по большей мере связанные с так называемым "человеческим фактором". О двух из них стоит упомянуть особо.
Выяснилось, что Борис Ройзен, фактически один из главных помощников Пинхаса в Австрии, руководил во время войны полицией львовского гетто....
Трудно давать оценку поступков того или иного человека, особенно на переломных вехах истории. Вполне возможно, что Ройзен занял такую должность именно для того, чтобы облегчить участь евреев, попавших под его ответственность, возможно, чтобы спасти за счет других жизней свою собственную, - кто об этом может судить? Тем более, сейчас, спустя столько лет. В те же годы, насколько известно, проводился суд по делу Бориса Ройзена, в ходе которого выступили свидетели, как в его пользу, так и против. В результате, не было принято никакого решения: его не обвинили, но и не оправдали - и подобный "приговор" в столь суровое и бескомпромиссное время уже говорит о многом. Но Ройзен покинул Австрию, и его "потерю" трудно было восполнить, особенно по связям и контактам с "нужными" чиновниками. Правда, Пинхасу удалось это сделать в весьма сжатые сроки. Следует отметить, что Ройзен впоследствии оказался в США, где отличился на государственной службе.
Неприятный "прокол" произошел и с "проводниками" из Инсбрука. Два парня, занимавшихся встречей, размещением, и последующей отправкой беженцев в Италию, часто просили деньги у Пинхаса. На еду, билеты, питание, взятки для железнодорожников, пограничников и таможенников. Он выделял им столько средств, сколько мог, какую-то помощь оказывали и представители сионистских организаций из Эрец-Исраэль. Но со временем, очевидно, парни "вошли во вкус", и стали собирать деньги у беженцев не только на конкретный проезд до следующей "точки", но и в собственный карман. Отследив полученную информацию, и перепроверив ее, Копельберг вынужден был заменить их Моше Бризентом, который уже получал достаточно финансовых средств, чтобы не брать денег с выезжающих евреев.
Важную роль в организации деятельности "Брихи" в тот период сыграл и известный многим израильтянам впоследствии, - совсем по иным событиям в жизни страны, как дипломат, посол еврейского государства в Аргентине и Румынии, - Аба Гефен.
Именно он в апреле 1946 года заменил Пинхаса, когда тот, почувствовав усталость от объема проводимой работы и, поняв, что "дело" добротно налажено и уже не нуждается в своем создателе, решил перебраться в Италию по знакомому маршруту. Но и там Пинхас, вплоть до отбытия из Европы на судне "Веджвуд", помогал в организации переправки евреев.
После приезда в Израиль, Копельберг работает в Яффо, в организации, занимавшейся установлением попечительской опеки над бесхозным имуществом. Затем переходит на кирпичный завод и тут проявлется его организационный талант - вскоре Пинхаса избирают
председателем профсоюза. Профсоюзной деятельностью Копельберг занимается вплоть до ухода на пенсию, стремится улучшить условия труда и быта рабочих и служащих, заботится об окружающих его людях. В роли общественного деятеля он, с присущими ему честностью и справедливостью, трудится в тель-авивском центре организации "Мальбен", оказывая помощь и поддержку десяткам тысяч стариков, хронически больных людей и инвалидов, прибывавших в Израиль из многих стран мира.
Умер Пинхас Копельберг в 1977 году, в возрасте пятидесяти семи лет....
Организация "Бриха", действовавшая в период с 1944 по 1948 годы, внесла огромный вклад в переброску евреев из стран Европы в Эрец-Исраэль. Благодаря ее усилиям тысячи людей оказались на территории своей страны и подавляющее большинство из них сыграло важную роль в упрочение обороны и экономики Израиля. Опыт работы "Брихи" впоследствии был использован в операциях по вывозу и спасению евреев из арабских стран Азии и Африки, из Эфиопии, из государств Восточной Европы, и из Советского Союза. И Пинхас Копельберг заслуженно занял в истории этого движения почетное место.

Данная статья была подготовлена благодаря материалам, переданным
в редакцию племянником П.Копельберга - Александром Ярошевским:
воспоминания о нем Хаима Лазара и Цви Гринблата, стенографическая
запись передачи "Бриха" (радио "Коль Исраэль", журналист Аарон Кейдар) и благодарственное письмо герою очерка от организации "Джойнт".
Все материалы переведены с иврита Александром Копельбергом -
другим племянником этого удивительного человека.

Вернуться на главную страницу


Родом из местечка Теплик

Григорий (Герш) Аронович Ястребинецкий, известный в педагогических кругах Москвы математик, семнадцать лет назад оставил российскую столицу и вместе с женой Реной и семьями сына Марка и сестры Фримы переселился в Израиль.
Герш (дома его называли Гершуня, или коротко – Шуня) не был коренным москвичом. Он родился в местечке Теплик, вблизи уездных городов Умань, Гайсин, Винница, в самом сердце долголетней черты оседлости евреев Украины. Волею судьбы рождение Шуни совпало по времени с Февральской революцией, которая стала как бы рубежом двух эпох в жизни евреев Российской империи. Наступили новые времена, и еврейские парни и девушки устремились в индустриальные центры страны, потянулись к знаниям.
Шуня учился на физико-математическом факультете Харьковского государственного университета. По окончании учебы, еще до начала Великой Отечественной войны он успел поработать в Тернопольской области преподавателем математики Кременецкого учительского института.
А на второй день войны Григорий Ястребинецкий уже был в действующей армии. В боях на Юго-Западном фронте он находился на передней линии огня. После тяжелых ранений и излечения в госпиталях старший лейтенант Ястребинецкий снова в строю. Он командует пулеметной ротой на 3-м Белорусском фронте. Отпраздновав победу над Германией, Григорий продолжает сражаться на Дальневосточном фронте с японцами – союзниками фашистской Германии в той войне. За боевые заслуги капитан Григорий Ястребинецкий был удостоен многих правительственных наград.
В 1946 году Григорий снял свои офицерские погоны и возвратился к учительской профессии. В Москве он совмещает работу учителя средней школы с работой методиста в Ленинском райотделе народного образования. Его методикой преподавания математики в школе интересуются учителя из многих областей и республик страны.
С 1970 года Григорий Ястребинецкий – член учебно-методического совета министерства просвещения СССР, рецензирует новые школьные учебники по математике. С 1976 года он – член редакционной коллегии союзного журнала "Математика в школе".
Плодотворный труд этого неутомимого человека нельзя было не заметить. К пятидесятилетию со дня рождения учитель Григорий Ястребинецкий удостаивается ордена Трудового красного знамени, а к шестидесятилетию ему присваивают почетное звание заслуженного учителя школы Российской Федерации.
Сейчас семьи отца и сына Ястребинецких живут в Бейт-Шемеше. В нынешнем году Григорию Ароновичу исполнилось девяносто лет. Сердечно поздравляя учителя-юбиляра со знаменательной датой, мы желаем ему здоровья и бодрости - до ста двадцати.
Григорий Аронович любезно согласился рассказать о себе и о времени, в котором он жил. Его рассказ – еще один человеческий документ о нашем недалеком прошлом.

   Яаков РЕЙДЛЕР, Ганей-Авив, 08-9254217

 

Рассказывает Григорий Ястребинецкий

 Мой отец родился в местечке Теплик. Мать - из соседнего местечка, из Терновки. Моих родителей звали Арон и Злата.
Теплик, где отец и я родились, состоял из нескольких улиц и переулков. Они были настолько узкими, что на них две подводы разминуться не могли. В Теплике была только одна мощеная улица. На одном ее конце высилась православная церковь, а на другом – синагога. По обеим сторонам улицы стояли лавки. В воскресные дни всю улицу занимал базар. Остальные улицы, в том числе и та, на которой стоял наш дом, во время дождей превращались в грязное месиво. Недалеко от нашего дома проходила дорога на Умань. Границей между местечком и прилегающим к нему селом служила речушка, через которую был переброшен мост. Помню, рядом с мостом стояла кузница.
В тринадцать лет, после бар-мицвы, мой отец стал учеником и компаньоном своего отца (моего деда) по малярному делу. Хорошо помню деда, высокого, статного, с красивой окладистой бородой. По рассказам моих родителей он часто ремонтировал на окраине местечка многие помещения одного из дворцов знаменитого графа Потоцкого, выполнял заказы немногочисленной тепликской интеллигенции, заказы зажиточных крестьян близлежащих деревень.

Семья Ястребинецких (фото середины 30-х годов). Внизу – родители и бабушка Буня, вверху - Григорий (в центре), его брат Ксил (погиб на фронте) и сестра Фрима

Заказчики уважали деда. Добрые отношения с ними сохранились до конца его недолгой жизни. Мне особенно памятна его дружба с крестьянами деревни Сокиряны. Не было базарного дня, чтобы кто-нибудь из селян, привозивших свои продукты на продажу, не побывал в доме Ицьки Маляра, как они звали деда. Без гостинца не приезжал никто. Думаю, что и дед отвечал им добром.
У нас дома часто бывал реб Исрул-Лейб Рейдлер, обучавший еврейской грамоте моего старшего брата Ксила (Колю) и его сверстника Айзика, мальчика из родственной нам семьи. В 1920 году он, его брат и три сестры бежали в Теплик из местечка Ладыжинка во время еврейского погрома. Там погибли их родители, и, спасаясь от неминуемой гибели, дети бежали в Теплик, где их приютила наша семья.
Мое первое впечатление о Теплике тоже связано с гражданской войной. Время было тревожное, через местечко проходили то красные, то белые, то зеленые – все вооруженные и буйные. Дворец графа был разграблен и разрушен, большая часть парка вырублена. Там, где когда-то стояла красивая усадьба, зияла глубокая яма. Помню, как говорили в местечке о последнем "небольшом" погроме. Бандиты прошли по центральной улице, пограбили, убили несколько человек и ушли.
После гражданской войны из местной интеллигенции в Теплике осталась только семья врача-украинца Скрыника. Этот человек оставался истинным другом евреев местечка даже в годы гитлеровской оккупации.
Война закончилась, но наша семья продолжала бедствовать. Малярные работы стали большой роскошью для жителей местечка и селян. Дед несколько восстановил свои связи с селом и начал привозить семечки для производства подсолнечного масла на продажу. Зимой отец и бабушка Буня (мать моего отца) занимались починкой калош. Но всего этого было недостаточно. Семья решила перебраться в город, где, возможно, будет спрос на малярные работы. Мы начали готовиться к переезду в Умань, в 35 километрах от Теплика.
Помню последний праздник Песах в Теплике, предпраздничную суету, домашнюю уборку, освобождение квартиры от остатков хлеба, от хомеца, от всего некошерного, подготовку красивой пасхальной посуды, приготовление мацы и вкусных пасхальных блюд. Но вот наступило время седера. Вся семья за столом. Дед, одетый в белое, сидит облокотившись на подушки. Мой брат Ксил, учившийся в хедере, задавал вопросы. Особенно запомнился ритуал приглашения на седер души Ильи-пророка. Отец открыл дверь, на столе уже стоял бокал с вином для пророка, а я со страхом и любопытством смотрел в абсолютно темную ночь, надеясь не пропустить торжественность момента.

Г.Я. Ястребинецкий (он и его жена Рена – крайние справа) с детьми,
родителями и семьей сестры, Москва, 1962

Мы переселились в Умань – город, разделенный на две части: старую и новую. Старый город был заселен только евреями, и в свое время застраивался в полном беспорядке. Со стороны ратуши в старый город вела прямая улица, на которой стояла красивая синагога последователей Браславского ребе – рабби Нахмана. Синагога, мне казалось, не закрывалась никогда. Там постоянно находились какие-то люди, они молились, изучали Тору.
Мы сняли комнатку в домике недалеко от кладбища. Кроме кровати, стола и двух-трех стульев, по-моему, другой мебели в комнате не было. Наша одежда висела на стене.
В середине двадцатых годов, когда мы приехали в Умань, здесь еще заметны были следы военного лихолетья. Много было нищих, калек, беспризорных, воров. Не раз я видел, как толпа крестьян гонится за каким-нибудь оборванным мальчишкой, стянувшим с воза что-нибудь съестное. В доме у кладбища мы прожили недолго. Через какое-то время нас обокрали. Забрали всю висевшую на стене одежду, вплоть до одежки Фримочки, моей двухлетней сестренки. Жаловаться было некому, искать воров - бесполезно. Всех терроризировала банда еврейских воров и налетчиков, орудовавших в этом районе.
Вскоре мы перебрались поближе к новому городу. Сняли две комнатушки в небольшой коммунальной квартире.
В квартире жила семья рабочего-наборщика по имени Перец. Веселый, находчивый и очень подвижный, он вносил живую струю в наш нерадостный быт. Он взял в жены женщину из бедной семьи, абсолютно неграмотную, и добровольцы из общественной организации начали учить ее грамоте. В те годы в стране занимались ликвидацией почти сплошной неграмотности населения.
Интересный факт. Первым иностранным бизнесменом, получившим концессию в Советской России, как известно, был Арманд Хаммер. Выход послереволюционной России на международный рынок – его заслуга. На вопрос Хаммера, обращенный к Ленину, – "Чем я еще могу вам помочь?", - Ленин попросил наладить производство карандашей и тетрадей, за которые приходится платить валютой, крайне нужной стране. "Проводим ликвидацию неграмотности, - сказал Ленин, - а писать нечем". (А.Хаммер "Мой двадцатый век"). Так в Москве появилась знаменитая карандашная фабрика "Сакко и Ванцетти".
В год приезда в Умань я пошел учиться в первый класс еврейской семилетней школы. До сих пор помню моих замечательных учителей. Главное внимание уделялось творчеству нового поколения писателей и поэтов, писавших на идиш: Ицика Фефера, Эзро Фининберга, Давида Гофштейна, Давида Бергельсона, Лейба Квитко и других. Почти все они при сталинском режиме были безвинно репрессированы, убиты, а впоследствии реабилитированы.
Запомнился мне школьный драмкружок, которым руководил учитель Надольный. Начиная с пятого класса, я тоже участвовал в самодеятельности. Нашими зрителями были учителя, учащиеся, родители. Мы выступали и в других уманских школах.
В Умани в те годы стоял штаб корпуса, которым командовал герой гражданской войны Григорий Иванович Котовский. Как депутат украинского парламента, он курировал в городе государственно-кооперативную торговлю. Магазины так и назывались: "Магазины Котовского". Один из них был недалеко от нашего дома, в нем торговали мясом. Помню, в канун Песаха у входа в магазин висела табличка с надписью на еврейском языке: "Кошер ле-Песах". Григория Ивановича можно было часто видеть гуляющим по городу и мирно беседующим с кем-нибудь из горожан. Говорили, что он неплохо понимал и говорил на идиш. В гражданскую войну Котовский командовал кавалерийской бригадой в составе дивизии Якира – выдающегося военачальника-еврея.
Котовский сыграл огромную роль в борьбе против антисемитизма на Украине, в уничтожении банд погромщиков. Мои родители вспоминали, что однажды в Теплике объявилась банда, предлагавшая желающим ... пограбить "жидов". Из окрестных деревень начали стекаться охотники на еврейское добро, и безоружные евреи уже не надеялись на спасение от этой новой напасти. Но... всех "охотников", готовых к грабежам и убийствам, построили в шеренги и по приказу Котовского расстреляли. Все это было жестоко, но для того времени, видимо, неизбежно.
Котовский погиб в 1925 году. Отлично помню его грандиозные похороны в Умани.
Безудержное ограбление села советской властью привело в начале 30-х годов к страшному голоду. Оосбенно пострадало население Украины, где методы коллективизации сельского хозяйства были особо изощренные и жестокие. Для нашей семьи, как и для многих других семей, это время было очень тяжелым.
В 1931 году я окончил еврейскую семилетку. Я и мой брат Ксил решили поступить в фабзауч (фабрично-заводское ученичество – ФЗУ). Так мы облегчали материальное положение нашей семьи и заодно приобретали рабочую профессию. Мы отправились на учебу в Харьков. Записались в ФЗУ при заводе "Серп и молот". В народе этот завод называли "Смерть и голод". Юнцов собрали много, а жить было негде. Недалеко от завода только начинали строить рабочий городок "Салтыковка". А пока будущих "фабзайцев" поместили в огромный холодный барак. Дрова для печи мы добывали, разрушая заборы многочисленных строек, а печь топили по очереди. В городе действовала карточная система на хлеб и другие продукты, однако о нас не позаботились, и мы остались без карточек.
Мы с Ксилом, как многие другие мальчишки, "перебежали" в ФЗУ при соседнем электро-механическом заводе имени Сталина, где были более подходящие условия для учебы. Но и здесь мы уходили на занятия рано утром без завтрака, и завтраком служил нам обед с первой рабочей сменой. Заводские мальчишки пели:

Легко на сердце от каши перловой,
Она скучать не дает никогда,
И любит кашу директор столовой,
И любят кашу "худые" повара...

  В те годы Харьков был столицей Украины, и "вождей харьковского пролетариата", как их тогда называли, можно было часто видеть на территории завода. Я там видел и слушал Чубаря, Петровского, Затонского, Косиора и других. Чаще всех бывал на заводе заросший щетиной, в сапогах и рабочей одежде Павел Петрович Постышев. Он приходил неожиданно, без сопровождения и, вероятно, без предупреждения, так как только через какое-то время после его появления на самом людном месте – у фабрики-кухни – прибегал запыхавшийся представитель администрации завода. Павла Петровича все знали в лицо, люди его любили, чувствуя, что он пытается сделать для них все, что в силах.
Никто из руководителей Украины того времени, кроме, Петровского, не умер своей смертью. Предчувствуя свою неминуемую гибель, Скрыпник застрелился, остальные были арестованы и расстреляны.

Ястребинецкие с сыном Марком (слева), Москва, 1989

В пятидесятые годы, после смерти Сталина, мой родственник, историк Давид Груш, был в числе других на приеме в Кремле, и там они встретились с Григорием Ивановичем Петровским. Он напрямую сказал им, что его жену и дочь с семьей убил Сталин. Самому Петровскому, крупному государственному и политическому деятелю, сохранили жизнь, и он в годы сталинских репрессий занимался хозяйственными делами музея Революции.
Осенью1932 года родители, бабушка Буня и сестричка Фримочка переехали из Умани в Харьков, где мы с Ксилом осваивали рабочую профессию. Отец на Харьковском тракторном заводе нашел своих старых друзей, с которыми строил этот завод еще до переезда семьи в Харьков. А теперь они снова взяли отца в свою бригаду.
В 1934 году я, не прерывая работу на электро-механическом заводе, поступил на рабфак при финансово-экономическом институте. По результатам вступительных экзаменов был принят на четвертый курс.
По окончании рабфака нас всех без экзаменов зачислили на первый курс института. Однако я предпочел учиться в университете, куда меня приняли по справке об окончании фабзавуча – формально этого было достаточно.
Сталин постоянно требовал подтверждения на практике его теории усиления классовой борьбы в процессе построения социализма, и услужливые чиновники искали и "находили врагов". За годы его правления мы так привыкли к постоянным разоблачениям, что они воспринимались нами с какой-то удивительной тупостью и безразличием. К сообщению об аресте и расстреле Тухачевского, Егорова, Якира и других военачальников в нашей студенческой среде отнеслись с полным равнодушием. Страдали только те, кого это непосредственно коснулось. А коснулось это многих, очень многих.

Г. Ястребинецкий в годы войны

В нашем университете арестовывали преподавателей, студентов. Все молчали. Равнодушие и страх были сильнее разума. Поэтому нас так потряс случай, происшедший в большой аудитории естественного отделения университета, когда исключали из комсомола еврейскую девушку, студентку 4-го курса физического факультета. Она была сестрой жены известного военачальника Ковтюха, командующего корпусом, штаб которого стоял в городе Сталино (ныне Донецк). Кстати говоря, Ковтюх послужил прототипом героя известного романа Серафимовича "Железный поток". В книге он выведем под именем Кожух. Ковтюха арестовали и расстреляли как врага народа, семью репрессировали, а сестра его жены, жившая и учившаяся в Харькове, "не сумела вовремя их разоблачить", и ее, по мнению комсомольских вожаков, следовало изгнать из комсомола.
Все студенты, как автоматы, проголосовали за ее исключение из "рядов ВЛКСМ", и только студент-химик Бойко заявил, что он воздерживается: "Я не понимаю, в чем она повинна". Это был подвиг, и, представьте, с ним ничего не случилось. Но таких, как студент Бойко, способных хоть в чем-то усомниться, было крайне мало. Такой поступок не всегда проходил безнаказанно.
В 1940 году я окончил университет, и при распределении молодых специалистов на работу меня направили в недавно присоединенную к Советскому Союзу Западную Украину, в город Кременец. В местный учительский институт меня зачислили преподавателем математики. Я выехал по назначению в конце июля, а в августе уже читал лекции по математическому анализу и аналитической геометрии на летней сессии вечернего отделения института.
В Кременце было много евреев-беженцев из оккупированной Польши. Некоторые из них охотней осели бы во Львове, Тернополе или в другом областном центре, но по приказу властей они не имели права там селиться. Нарушителей "закона" арестовывали и вывозили как преступников в отдаленные районы страны.
В июне 1941-го Германия напала на Советский Союз. О военном и послевоенном времени – в другой раз. Это отдельная большая тема. Я лишь хочу завершить свой рассказ упоминанием о судьбе Ксила, о трагической участи еврейского населения Умани и коснуться личности генерала Черняховского.
После окончания ФЗУ Ксил работал на заводе, был членом заводского комитета комсомола, увлекался парашютным спортом. В 1936 году мы его проводили в армию. Там он получил назначение в Одесское военно-политическое училище. После его окончания женился. Дальнейшую службу он проходил в артиллерийском полку, стоявшем в районе Новоград-Волынска. В начале войны немцы уничтожили полк, в котором Ксил служил. Ксил погиб. Жена Аня с ребенком сумела пробраться до местечка Хащевато, где жили ее родители, и там они все погибля в гетто.
В 1944-1945 годах я воевал на 3-м Белорусском фронте, которым командовал генерал Черняховский. Он погиб на участке нашего полка в апреле 1945 года. В полку говорили, что он еврей. В Умани местные жители утверждали, что хорошо помнят еврейскую семью генерала. Видимо, никто из его семьи не остался в живых и поэтому легко было после войны считать его украинцем Иваном Даниловичем. В центре Умани стоят памятники двум прославленным уманцам: герою Великой Отечественной войны генералу Черняховскому и герою гражданской войны – Котовскому.
В 1948 году мы с женой и сыном на один день заехали в Умань. Мы застали там ужасную картину. Старая часть города, в которой жили евреи, от ратуши до окраины была буквально снесена с лица земли. Все, кроме призванной в армию молодежи, погибли в местном гетто. Менее печальную картину представлял новый город. Во время войны здесь размещались немецкие учреждения, и после бегства немцев дома уцелели. В еврейской части города людей убивали и немцы, и украинцы, а дома разграбили и растащили крестьяне окрестных деревень. На полностью уничтоженном еврейском кладбище, как ни странно, осталась нетронутой могила раби Нахмана с домиком над ней. Видимо, побоялись тронуть могилу святого. Некоторые дома уже были восстановлены, отремонтированы мостовые, тротуары. Тротуары улицы Садовой, ведущей к знаменитому парку Софиевка, были вымощены плитами с еврейских кладбищенских памятников - буквами вверх. Наш родственник, недавно демобилизовавшийся и назначенный заведующим орготделом горкома партии, подтвердил, что сделали это не немцы, а местные жители сразу после освобождения города.
В голове подобное не укладывается...

Публикацию подготовил
Яаков Рейдлер, Ганей-Авив

Вернуться на главную страницу


Еще раз - о моём Волочиске

Ева ЛОЗДЕРНИК-БЕЙДЕР, Нью-Йорк

В ноябре 2006 года в "Форвертсе" была напечатана моя статья "Мое дорогое местечко Волочиск". Газета оказалась в Дюсельдорфе и статью прочитал Семён Горбатый, внук Гершла Горбатого, который после войны занимался установкой памятника погибшим жителям Волочиска и окружающих местечек. Семен родился в 1939 году и о своем дедушке и других близких родственниках почти ничего не знал. Он часто мне звонит, и я стараюсь подробно рассказывать о близких и дорогих ему людях. Базируясь на этих данных, я надеюсь, он составит родословную своей семьи. Статья была напечатана и в Израиле в газете "Еврейский камертон". И там нашлись мои земляки. Мой телефон им дала Рая Кульбак - дочь известного еврейского поэта Мойше Кульбака, расстрелянного в 1937 году. Позвонил из Ор-Акивы Аркадий Даел, потом я получила от него интереснейшее письмо, в котором он пишет, что окончил в Волочиске еврейскую семилетку в 1940 году. Я эту семилетку окончила в 1937 году.
Известно , что все еврейские школы на Украине были закрыты в 1938-1939 гг. Значит, Волочиску повезло ещё на один учебный год.
Аркадий перечисляет множество жителей Волочиска, но в разговоре по телефону он со мной согласился, что Шмулензон, о котором я рассказала в предыдущей статье, не врач, а наш учитель математики. Чудом ко мне попала школьная фотография с учителем Шмулензоном в центре. Привожу её в надежде, что найдутся родственники изображенных на фотографии, ибо почти все заснятые на этом фото погибли на фронте, остальные расстреляны нацистами.

Первый ряд сверху, слева направо: Муныш Койфман, Лазарь Вительс, Цейтл Байда, Тайбл Лоздерник, Шмилык Ханцензайд. Второй ряд : Тартаковская, Нене Шор, Эстерке Лизак, Мехл Шмулензон, Йосл Дружкополер, Брайна Шпинер. Третий ряд: Ицик Клиг, Мойше Лоздерник, Шмил Липцен, Нюсик Старозумник, Лейзер Глекель, Сендер Тругер. Четвертый ряд: Бейлэ Линденбойм, Броня Хазина, Фаня Бускис, Голда Глекель. Фото 1930 года.

 

Броня Хазина после войны жила в Киеве, о ее дальнейшей судьбе я ничего не знаю, она же сохранила эту фотографию.
Позвонила мне Клара Сегаль из Ашдода. Она прочитала мою статью в "Еврейском камертоне" и кинулась искать мой телефон. И опять же - выручила Рая Кульбак, которая помогла передать мне по электронной почте письмо от Клары: "Посылаю Вам фотографию, которую мой отец Абрам Мордкович Сегаль носил с собой всю жизнь, так как в этой могиле похоронены все его братья, сестры, тети, дяди и их дети". Это была фотография памятника на могиле расстрелянных нацистами в Йом Кипур 1942 года жителей Волочиска.
И мне вспомнилась история моих юных лет.
17 сентября 1939 года советские войска перешли границу с Польшей аккурат у нашего дома, но мы уже тогда, после смерти отца в 1938 году, переехали в Деражню. Подружки писали мне о радости, которую они испытывали, оказавшись, вслед за танками, в Подволочиске, на противоположной стороне реки Збруч , т.е. в Польше. Моя зависть не имела границ. Прожить все годы на границе и в такой исторический момент оказаться вдали.
В августе 1940 года я оформила пропуск до Волочиска, старая граница строго охранялась и без пропуска туда не пускали. В Волочиске жили мой старший брат и сестра. Еще один брат жил во Львове, он уехал туда юношей погостить и остался там после закрытия границы , я его совсем не знала.
Мне очень хотелось побывать в польском Подволочиске, посмотреть на людей, живущих там. Я остановила военную грузовую машину и попросила шофера, чтоб он меня перевез через границу. Пропуск у меня только до Волочиска, но водитель уговорил патруль и меня пропустили. Хожу по улицам Подволочиска, останавливаю людей, разговариваю. Многие говорят на идиш.... Я дошла до вокзала Подволочиска, решила перекусить и выпить кофе. Только села за столик в маленьком ресторанчике, ко мне подсел молодой мужчина. По обыкновению, люди, живущие на границе, интересуются каждым незнакомым человеком. Я рассказываю, что жила в Волочиске у самой реки, и назвала свою фамилию - Лоздерник. Он разволновался и стал мне рассказывать, как сразу после освобождения Западной Украины произошла встреча родственников с Менделем Лоздерником, который специально приехал из Львова. В этом ресторанчике, хозяином которого был отец Клары Сегаль Абрам Мордкович, веселились и плакали даже посторонние, глядя на этих счастливых людей.
Я сказала моему собеседнику, что брата Менделя я совсем не знаю, и он посоветовал мне подойти к кассе, там никакой пропуск не нужен, купить билет, и утром быть уже во Львове.
Я в легком летнем платье, с маленькой сумочкой, сажусь в поезд, и ранним утром приезжаю во Львов. Я запомнила адрес Менделя по тем немногим письмам, что мы получали (переписка тоже запрещалась).
Проехала на трамвае до улицы Кульпарково, 5. Поднялась на второй этаж, сердце сильно бъется, стучусь в дверь и мне открывает миловидная женщина - жена брата, я не успела себя назвать, как она крикнула:
- Ева!
Она тут же позвонила брату на работу. Что тут началось - трудно представить! Я гостила у брата десять дней. Водили меня в оперный театр, по музеям, Львов произвел на меня огромное впечатление, ведь в свои восемнадцать лет, кроме Житомира и Винницы, где я училась заочно и ездила на летние и зимние сессии, нигде не бывала.
Брат мне рассказал, как вели себя "освободители". В буквальном смысле ограбили его дом. После смерти отца жены Менделя к нему перешли во владение швейные мастерские и магазин по продаже готовой женской одежды, где брат проработал много лет закройщиком-модельером. Он рассказывал, что торговал с немцами, народ очень честный, культурный. Новые власти в его двухэтажном доме оставили ему две маленькие комнатки, где проживала семья - он, жена и двое детей (девочке тогда было 12 лет, а мальчику - 10).
Когда началась война, Мендель решил, что лучше оставаться во Львове, а мог бы эвакуироваться.
Через много лет я побывала во Львове, пришла на Кульпарково, 5, во дворе сидела старенькая полячка, она мне рассказала, что подъехала машина, погрузила всех и увезла - куда?
Это было осенью 1941 года.
А тогда, в 1940-м, я нарушила границу, но встретилась - в первый и в последний раз - со своим братом и его семьей. В то же время в Волочиске был переполох: никто не знал, куда я делась. Мальчишки целыми днями проводили на границе, мой брат Рувим и друг детства Идл Глекель дежурили целыми днями, расспрашивали каждого водителя, но никто ничего не знал и не видел меня. Начался поиск по всем городам и местечкам, но когда группа энкаведистов появилась в квартире моего брата во Львове, меня уже там не было.
Брат понял цель прихода этих гостей, они его расспрашивали, он прикидывался, что ничего не знает, говорил, что никто к нему не приезжал, и что сам он очень хотел бы повидать сестричку Еву, которую никогда не видел.
Судьбе было угодно, чтоб мы не пострадали, и брат меня отправил именно в тот роковой день поездом до Волочиска, предварительно договорившись со знакомым проводником, и тот меня устроил в своем купе. Зная точно, что, не доезжая станции Волочиск, поезд очень медленно идет по железному мосту, я прошу проводника выпустить меня там. Как только проводник открыл дверь в тамбур, навстречу двинулись два контролера и стали проверять документы. Я достаю из сумочки пропуск до Волочиска - и у контролеров ко мне никаких претензий ...
Молодые энкаведисты приняли за западный город мое местечко Деражню, где был выдан пропуск. Я, счастливая, доехала до станции, там меня встретила группа мальчишек, которые тут же помчались за три километра в местечко сообщить радостную весть.
Брата я застала в постели, ведь сутками он стоял у границы, попал под сильный дождь и заболел воспалением легких. Он со мной не хотел разговаривать и потребовал, чтоб я немедленно уехала в Деражню.
Я раздала всем подарки, переданные братом из Львова и в тот же день уехала. Это была последняя встреча с моими дорогими близкими. Всех их расстреляли немцы и шуцманы в Йом Кипур 1942 года.
Местечко сметено войной с лица земли, оставшиеся земляки живут в разных странах, но каждый звонок меня радует: я получаю дополнительные материалы для книги памяти, которую намерена издать.
Первой мне позвонила Софа Дорфман, живущая в Бруклине, на Брайтоне. Ее отец, Исаак Дорфман, и дядя, Пейся Дорфман, очень много сил приложили, помогая Гершлу Горбатому в установке памятника погибшим в Волочиске. Они уже ушли в мир иной, а отец Клары Сегаль Абрам Мордкович умер в 1986 году от смертельной дозы чернобыльской радиации. Он тоже помогал в строительстве памятника.
Пусть им всем земля будет пухом.

Март 2007

Вернуться на главную страницу


"Как молоды мы были..."


Лев ПАШЕРСТНИК, Кармиэль

Я, Лев Пашерстник, - бывший малолетний узник Минского гетто, в котором
находился с первого до последнего дня его существования. Недавно случайно я
узнал знакомое мне имя, которое не надеялся когда-либо вновь услышать. Это
имя моего ровесника Кима Лисовского - я запомнил его на всю жизнь. Именно
он укрывал ребят, бежавших из гетто при его ликвидации в конце октября 1943
года, и приносил еду голодающим подросткам, среди которых был и я. Я хочу
рассказать о нём и с опозданием в 63 года отдать дань уважения мальчику -
герою и Праведнику, помогавшему евреям в трудную годину. Его имя должен
знать мир! Мне захотелось познакомить читателей с некоторыми подробностями
трагических событий 60-летней давности, коим я был свидетель.

Война

Я родился 15 ноября 1932 года в Минске, в семье служащего. Отец часто уезжал в командировки, мама не работала, а хлопотала по хозяйству и растила меня и младшую сестрёнку Бронечку. Мы жили по Танковой улице, и учился я в ближайшей к дому школе. К началу войны успел закончить первый класс (на снимке).
22 июня 1941 года отец вернулся иэ командировки, мы с мамой встретили его прямо на улице, и он, не заходя домой, взяв у мамы повестку из военкомата и свёрток с едой, поцеловавшись с нами, побежал на сборный пункт.
Увидел я его снова только после войны.
Мои впечатления первых дней войны - бомбёжки, пожары, грабежи магазинов и складов. За несколько дней всеобщей паники, при полном отсутствии власти, город был основательно разрушен, а деморализованное население пыталось бежать на восток. В атмосфере полного безвластия наши близкие знакомые успели на вокзале забраться в переполненный эшелон и уехать, это их спасло.

Вначале моя мама не хотела уезжать, она не могла бросить своих стариков - родителей, моих бабушку и дедушку. Мама считала, что немцев в город не пустят, но через пару дней, собрав всё же несколько тюков завёрнутых в простыни вещей и бросив их в какую-то телегу, мы присоединились к нескончаемому потоку беженцев и выбрались из горящего города. Мама держала нас за ручки, и мы шли за телегой несколько дней, пока не добрались до маленького городка. Дальше нас милиция не пустила, сказав, что впереди немецкий десант. Мы со всеми родными расположились на полу в пустующем домике. Напротив нашего дома располагалась церковь, в которой был открыт полевой госпиталь, и, поскольку в церкви мест для раненых не хватало, то перебинтованные красноармейцы сидели за оградой церкви, вдоль забора.
На рассвете, после короткой перестрелки появились немцы на мотоциклах, за которыми следовали танки. Мы услышали немецкую речь. Мама разрешила мне выйти на улицу и оглядеться. По улице ходили местные жители, я пошёл за толпой, которая привела меня к заводику, где удалось немного набрать крахмальной муки и патоки. Моя добыча позволила утолить голод.
Посовещавшись, мама решила вернуться домой. В Минске наш дом уцелел - так же, как и дом бабушки и дедушки. Однажды немцы ворвались в их дом, открыли огонь из автоматов, бросили внутрь дома гранату, затем выволокли раненого дедушку и на глазах бабушки его ещё живого закопали в вырытую во дворе яму. После этой трагедии бабушка переехала жить к нам.
Вскоре в Минске на столбах расклеили объявления с приказом коменданта города об образовании гетто, куда должны были переселиться все "жиды". Собрав вещи, мама, бабушка, сестрёнка и я поселились на новом месте, заняв угол комнаты, в которой разместились ещё пять семей. Мы скудно питались, обменивая у жителей русского района вещи на продукты. Обмен проходил у колючей проволоки, которая опоясывала всё гетто, это была опасная процедура - полиция открывала огонь.
Затем начались погромы. Однажды мы с сестрёнкой ушли далеко от дома, и в это время началась облава. Мы оказались в общей колонне, которую погнали на Юбилейную площадь, где стояли машины. Людей вталкивали в них. Нас оттеснила толпа, и мы оказались у дверцы машины, за которую я уцепился рукрой изо всех сил. В это время еврейский полицейский с повязкой на руке вытащил нас из толпы и толкнул в сторону, где не было немцев, и, сопровождаемые криками и выстрелами, мы выскользнули из кольца облавы и прибежали домой. Мама опустила нам лестницу с чердака и мы укрылись в "малине" - замаскированной пристройке. Три дня, пока шёл погром, мы лежали, не шевелясь, в этом убежище, сквозь щели наблюдая за происходящими убийствами евреев.
На этот раз мы остались живы.

В начале зимы 1941 года мама решила пойти на рискованный шаг, чтобы выбраться из гетто и спасти нас. Для этого ей нужно было в паспорте изменить запись о национальности, т.е. в графе "национальность" вместо "еврейка" написать "русская". Вместе со своей подругой тётей Галей они стёрли в паспорте записанное тушью слово "еврейка" и написали "русская". Тётя Галя пошла в полицию с маминым паспортом, чтобы её прописать, но в полиции потребовали, чтобы пришла сама мама. И мама пошла! В полиции её задержали и посадили в тюрьму.
Выбираясь из гетто, я носил ей скудные передачи. Следователь угощал меня шоколадными конфетами и требовал, чтобы я подтвердил, что мама еврейка, тогда её отпустят, но я твердил: нет, она русская.
Однажды я случайно увидел маму. Отдав передачу, я отошёл от приёмного окошка и услышал из-за решётчатого тюремного окна крик: "Сынок". Полицай-охранник в это время зашёл за угол, и я быстренько вскарабкался на цоколь и руками уцепился за оконную решётку. В окне я увидел большую камеру с множеством людей. Моя мамочка прижалась лицом к решётке, просунула руку и стала гладить меня по голове, приговаривая: "Сыночек, не волнуйся, как вы там? Я скоро к вам вернусь, привет бабушке и Бронечке, целую вас крепко!". За углом раздались шаги полицая. Я быстро спрыгнул и пошёл к воротам на выход, оглянулся и помахал рукой.
Больше я маму никогда не видел. Когда я принёс передачу в тюрьму в следующий раз, у меня её уже не приняли, там сказали: "Иди, мальчик, домой, твоя мама уже навеки сыта!"
Позже, вышедшая из тюрьмы мамина соседка по камере рассказала нам, что маму пытали, ей сломали руку и пробили голову. Так мы остались в гетто без мамы.

В марте 1942 года немцы в гетто устроили очередной погром. Когда стали стрелять, бабушка мне сказала: "Беги, постарайся выскочить из гетто, а мы с Бронечкой здесь спрячемся". Мне удалось выбраться из гетто, в глухом месте у Татарских огородов пролезть через колючую проволоку и перебраться в русский район. Когда я вернулся, то узнал, что бабушку и мою шестилетнюю сестричку Бронечку полицаи нашли под крыльцом дома, где они спрятались, и тут же расстреляли. Тётю и её двух девочек, моих двоюродных сестер, тоже нашли и недалеко от дома расстреляли. Уцелевшая соседка все видела со своего чердака, где она пряталась. Когда я вернулся, она всё мне рассказала.
Когда я вошёл в дом, то увидел на кухне мёртвую старушку, а в комнатах - мёртвых женщину и мужчину. Окна в комнатах были выбиты, на полу и у крыльца - лужицы крови, присыпанные снегом.
Я остался один, надо было выживать...

Той зимой я отморозил пятки на ногах из-за прохудившихся валенок. Ходить было очень больно, поэтому я двигался медленно, наступая только на пальцы ног. Однажды, несмотря на боль в ногах, я отправился за пределы гетто побираться и взял с собой соседскую девочку, её семья погибала с голода. Когда мы возвращались, то на границе гетто нарвались на полицая, он с винтовкой наперевес привёл нас к яме, куда были сброшены тела моих родных, подвёл к краю ямы и сказал, что сейчас расстреляет, если мы не дадим ему золото. Моя товарка заплакала, и он её отпустил, а меня прикладом толкнул в яму. Я упал в глубокий рыхлый снег, пытаясь выкарабкаться, хватаясь замёрзшими руками за кусты, съезжал снова вниз и всё-таки выполз наверх и оказался снова рядом с полицаем. Очевидно, он заметил, что при ходьбе я наступаю только на носки ног и подумал, что я что-то прячу в обмотках. Полицай приказал мне размотать тряпки на ногах, и тут он увидел вместо золота мокрые от гноя пятки. Затем он подвёл меня к проволоке, оттянул её наверх, пропустил меня на территорию гетто. Самое главное, что он не отнял у нас то, что удалось собрать: немного картошки и кусочки хлеба. Я думаю, что у него просто не было ни одного патрона! Я и дальше продолжал выбираться из гетто, побирался и приносил в гетто добытую пищу, отдавая часть её чужим людям, у которых жил.

Побег из гетто

Я остался совсем один и жил среди чужих людей, меняя место после каждого погрома. Спасался по-разному: в одном месте была "малина", схрон, а в других случаях, заранее узнав о готовящейся акции, пробирался вечером или ночью в "русский район". Во время последнего погрома (я тогда не знал, что он будет последним, и гетто будет полностью ликвидировано) я жил недалеко от еврейского кладбища по улице Обутковой. На этот раз начавшийся погром застал меня врасплох.
Проснулся я рано утром от шума, криков, топота ног и выстрелов на улице. Вначале я думал, что это очередная акция, и сразу бросился по Обутковой к границе гетто - проволочному забору, так как в доме, где я жил, спрятаться было негде. Остановился у самой проволоки и увидел, что вдоль всей границы гетто по Шорной улице через небольшое расстояние друг от друга стоят вооружённые автоматчики, не дающие приближаться к ограждению.
Я начал метаться по гетто, понимая, что это уже конец. Прибежал на Юбилейную площадь к бирже труда, где строились колонны рабочих, которых немцы хотели использовать для работы после уничтожения гетто. Под охраной рабочие колонны выводились за пределы гетто. Я и ещё один мальчик пристроились к рабочим в середине колонны в разных шеренгах, и, спрятавшись под плащами взрослых мужчин, идя с ними в ногу, мы надеялись выйти из гетто через охраняемые ворота на Республиканской улице.
У ворот стояла усиленная охрана, и нас заметили. Немецкий офицер выдернул меня из- под плаща прятавшего меня рабочего, взял меня и моего товарища по несчастью за шиворот и потащил нас по улице вверх, по направлению к Юбилейной площади, а навстречу шли к воротам гетто колонны с рабочими, и я услышал, как они говорили между собой: "Балд вэт эр зей шисн!" (сейчас он их расстреляет).
Я шёл спокойно, понимая, что обречён на смерть, а мой товарищ нервничал и пытался вырваться, при этом бил немецкого офицера по ногам и выкрикивал "Фриц, гад!".
Так мы дошли до угла Сухой улицы и Юбилейной площади. Тут немец крикнул: "Раус, швайн!" (вон, свинья) и меня отпустил, а моего напарника убил на виду у всех, выстрелив ему в затылок. Сам немецкий офицер пошёл обратно к воротам, я же вернулся и подошёл к лежащему в луже крови мальчику, голова его подёргивалась, возможно, он был ещё жив.
Затем я бросился бежать к углу улицы Обутковой и Шпалерной, это было хорошо знакомое место, где в колючей проволоке была уже давно проделана большая дыра, через которую мы, мальчишки, раньше часто пролезали. На этот раз здесь стояла охрана. Тем временем рабочие колонны вышли из гетто и немцы начали выгонять из домов всех подряд и сгонять людей на Юбилейную площадь, где стояли грузовые машины. Мы знали, что машины с людьми направятся за город, где всех несчастных расстреляют.
Солдаты и полицаи начали обходить дома в нашем районе и приближались к нам. Мы уже слышали немецкую речь, крики гонимых евреев, лай собак и выстрелы. Во дворе дома, стоящего рядом с дырой в проволочной ограде, собралось большое количество еврейских ребят, и мы решили использовать последний шанс - терять было нечего. Все собравшиеся рванулись друг за другом к дыре в колючей проволоке и потом бросились
врассыпную, чтобы успеть добежать до улицы Мясникова, завернуть за угол, где нас не смогут достать пули.
Первым проскочил мальчишка, державший пуховою подушку впереди себя, надеясь, что пули её не пробьют, а за ним побежали все остальные. Когда мы перебежали дорогу и бросились вниз по улице, я услыхал позади себя выстрелы и поэтому побежал, прижимаясь ближе к стенам домов. Один раз я оглянулся и увидел лежащих на дороге ребят. Кому удалось убежать и сколько погибло, не знаю. Видимо, солдаты боялись стрелять в сторону улицы Мясникова, так как по ней ездили и ходили немцы. Очевидно,
это многих из нас спасло. Добежав до улицы Мясникова, я перешёл на шаг, чтобы не вызывать подозрения. Однако дальше идти было некуда - везде немцы и полицаи, поэтому я завернул за угол и зашёл на территорию каких-то мастерских, у железных ворот которых стояли два солдата с автоматами, и они, ничего не говоря, меня впустили.
Оказалось, что на территории мастерских находились еврейские рабочие, которые меня окружили и стали расспрашивать, что происходит в гетто и как я попал к ним. Они мне рассказали, что их начальник, немецкий полковник, предупредил, что в гетто они больше не вернутся, за ними придут машины и под охраной куда-то увезут. "А ты беги отсюда как можно быстрее", - сказали мне. Я сразу бросился к воротам, но солдаты меня обратно не выпустили. Я вернулся к рабочим, и еврейские женщины упросили немецкого полковника, чтобы он вывел меня за ворота, сказав, что я случайно заблудился. Полковник довёл меня до ворот, что-то сказал охранявшим солдатам, которые меня пропустили, а мне крикнул "Раус!".
Куда идти, не знаю. Решил, что надо побыстрее выбраться на окраину города, где легче укрыться и меньше полицаев и немцев. Но куда идти? В какую сторону? Спросить некого! Стал закоулками, через городские развалины, пробираться, решив, куда-нибудь выйду. Вот так совершенно случайно я дошёл до реки, перешёл через мост и оказался на улице Ворошилова - это я потом узнал. Справа за мостом я увидел поляну, на которой стояли большие высокие железные баки с квадратными отверстиями. Рядом находились прибрежные кусты, росла высокая трава, и стоял небольшой домик.
Я понял, что здесь можно спрятаться. Когда я подошёл поближе к кустам, то к своему удивлению увидел нескольких ребят из гетто, которые тут скрывались и так же, как и я, случайно добрались до этого места. К ночи подошли ещё подростки, бежавшие из гетто.
За несколько дней в этом месте нас набралось более двадцати человек.


Встреча с Кимом

Описанные события происходили в конце октября, когда по вечерам становилось просто холодно. На берегу реки в траве расположилась группа вырвавшихся из гетто полураздетых ребят. Мы были напуганы, измучены, голодны, и нас трясло от холода и неизвестности. Разговаривали мы только шёпотом и не поднимались в полный рост, всё время надо было прятаться.

И вдруг я увидел, что к нам со стороны дороги идёт мальчишка, нормально одетый, не так, как мы. Видно, никого и ничего не боится, идёт как хозяин. Подошёл к нам, и стало ясно, что он наш ровесник. И был он весь рыжий. Перво-наперво сказал, чтобы мы его не боялись, после чего мы поздоровались и познакомились. Он сказал, что его зовут Ким (на снимке) и он живёт рядом, у моста. Он понял, что мы из гетто, и спросил, сколько нас. Мы ответили, но нас его вопрос насторожил. Затем он сказал, что скоро придёт и чтобы мы никуда не уходили. Ким ушёл и долго не возвращался. Мы испугались: а вдруг он приведёт полицаев и всех нас выдаст? Поэтому мы рассыпались по кустам и стали внимательно следить за дорогой.
Наконец, появился Ким, он пришёл один и сам оглядывался, не идёт ли кто-нибудь следом за ним. Домик на берегу оказался столярной мастерской его отца. Ким принёс ключ от мастерской, который он взял без спроса, и впустил нас внутрь. В мастерской было тепло, вкусно пахло свежей сухой стружкой. На полу стояло несколько дощатых гробов. С собой Ким принёс свёрток, в котором оказалась горячая картошка в мундире, кормовая свёкла, морковь и кусочки хлеба. Ким предупредил нас, чтобы рано утром мы выходили из мастерской, так как он должен был вернуть ключ отцу, и прятались в кустах на берегу реки.
Так мы прожили трое суток. Днём мы видели, как по улице Ворошилова ехали грузовые машины, крытые брезентом, из машин доносился плач и голоса людей - это вывозили евреев из гетто на расстрел в Тростинец.
Отец Кима, очевидно, заметил, что стружка в мастерской помята, и поэтому догадался, что Ким скрывает там евреев. Ким, оставив висячий замок на дверях, стал нас пускать на ночь в столярную мастерскую другим способом - он вынимал стекло из оконной рамы, мы, помогая друг другу, лезли вовнутрь, а утром он вставлял стекло и втыкал на прежнее место гвозди. Ким нас предупредил, что на другом берегу реки находится насосная станция, и немцы каждый вечер и ночь освещают скользящим лучом наш берег. Поэтому надо быть начеку, и если попадём в луч прожектора, не шевелиться. Так мы прожили ещё несколько дней, а Ким всё время нас подкармливал. Двое наших друзей ушли и не вернулись. Мы же ещё надеялись вернуться в гетто после завершения, как мы предполагали, очередной акции. Но Ким нам сообщил, что гетто уничтожено окончательно, а все его обитатели вывезены за город и расстреляны. Немцы сняли проволоку с ограждения гетто и приступили к заселению его территории новыми людьми, уже арийскими жителями.
Скрываться и дальше в мастерской становилось бессмысленно и опасно. За эти дни я подружился с одним из еврейских мальчиков, и он предложил мне уйти вместе с ним в деревню, в которой когда-то жила его семья, и у них там есть надёжные друзья. Я согласился и рано утром, когда все ещё спали, мы вдвоём вылезли через окно, не поблагодарив и не попрощавшись с Кимом и оставшимися ребятами, и пошли по улице Кирова, затем вышли из города и направились в деревню.
Но то, что сделал Ким для нас, я не забуду никогда, ведь за помощь и укрытие евреев полагался расстрел всей его семьи, и он это знал. Если кто-нибудь из читателей этого рассказа был рядом со мной в те дни, то отзовитесь, я живу в Кармиэле.


К партизанам

Выйдя из города, мы с моим новым товарищем шли вначале вдоль шоссе по обочине, затем стали углубляться в сторону леса. Мой напарник хорошо помнил название деревни, куда мы направлялись. Мы шли лесными тропинками, мимо полей со снятым урожаем, мимо огородов и хуторов, откуда доносился лай собак. Когда на пути встречались местные жители, мы спрашивали: как найти нужную нам деревню? А на вопрос, зачем мы идём туда, отвечали, что родители погибли во время бомбёжки и мы хотим наняться в пастухи. И нам объясняли, куда надо идти. Так мы и шли от деревни к деревне.
В нужную деревню и к дому, который узнал мой друг, мы пришли ранним утром. Мы очень обрадовались, что наконец-то находимся в полной безопасности, что нас обогреют и накормят, и, возможно, оставят у себя или дадут совет, куда податься дальше. Однако вскоре радость наша была омрачена. Когда мы вошли во двор и направились по дорожке, ведущей к дому, у самого крыльца нас встретила хозяйка и пальцем у рта показала, чтобы мы молчали. Она повела нас обратно за калитку и там
объяснила, что в дом к ней заходить нельзя, так как у неё уже несколько дней ночует группа немцев, направляющаяся выполнять какое-то задание. Она узнала моего товарища и расспросила его подробно о судьбе всей семьи. Спросила, что мы собираемся делать дальше. Мы ответили, что хотим найти партизан. Хозяйка дома сказала, что это возможно, но необходимо быть осторожными, когда заходим в чей-либо дом, и не доверяться незнакомым людям. Затем она показала дом, где жил полицай, и дом, в котором живут "хорошие люди", и посоветовала попросить их, чтобы они на своей лодке перевезли нас на другой берег реки. Затем знакомая моего товарища зашла в дом, и, вернувшись, принесла картошки, блинов и другой снеди на дорогу.
Мы поблагодарили её и ушли. Однако мы что-то не поняли и перепутали дома. Попали не в тот дом, хозяева нас расспросили и сказали, что лодки у них нет, и направили нас в противоположную сторону. В соседнем же доме к нам отнеслись очень тепло, дали поесть и согреться, напоили чаем. И потом старший сын хозяйки посадил нас в лодку, и, переправив на другой берег реки, объяснил, куда надо идти дальше. А дальше нам пришлось идти по скошенному полю и удирать от встретившихся местных ребят, которые сидели у костра, (встреча с ними ничего хорошего нам не сулила).
Когда мы вышли на хорошую просёлочную дорогу, я заметил, что мои босые ноги были ободраны до крови. Пройдя несколько километров по этой дороге, мы увидели две женские фигуры, идущие впереди. Женщины периодически оглядывались и улыбались нам, но ни разу не заговорили. Мы решили, что, возможно, это партизанские разведчицы. Так мы шли за ними очень долго, пока не дошли до двухколейной железной дороги, за которой виднелся густой лес и откуда доносились звуки пил и топоров. На переезде, идя за этими женщинами, мы увидели неожиданную картину: навстречу вышел молодой мужик в меховой кубанке, ватнике нараспашку, а на его солдатском ремне висели гранаты, но главное - его лицо мне было знакомо по гетто. Значит, он партизан, и нам нечего бояться!
В этом месте мы зашли в один из домов, чтобы поесть и передохнуть. Здесь нам повезло: хозяйка расспросила нас, кто мы и откуда, накормила горячим обедом, первым настоящим обедом за два с половиной года, затем показала, как добраться до партизанского отряда. Два дня мы ещё блуждали по лесным дорогам, но в партизанской зоне, в сёлах, нас жалели и помогали. Мы остановились на развилке дорог, не зная куда идти, а спросить не у кого. Вдруг, как из-под земли нам навстречу вышли два партизана с винтовками за плечами. Спрашивают: "Как сюда попали? Откуда идёте? Что ищете?". Мы рассказали, что идём из Минского гетто и ищем партизанский отряд. Они сказали, что в партизанский отряд нас не возьмут: малы и без оружия. Затем посоветовали идти в деревню Поречье, там есть такие же ребята, как мы, и объяснили, как найти эту деревню.
На душе стало веселее, и мы быстро пошли, пока не увидели деревню, в центре которой стояла церковь. Это и была деревня Поречье, где, как мы позднее узнали, недалеко в лесу располагался 5-й партизанский отряд второй Минской бригады им. Кутузова, которой командовал бывший узник Минского гетто - Лапидус, а комиссаром был Гирш Смоляр (автор книги "Мстители гетто" на идиш). В этой деревне вместе с нами собралось около сорока еврейских детей. В первом доме деревни нам сказали, как найти коменданта. Комендант распросил нас, записал наши фамилии в тетрадочку (которая впоследствии попала в архив Музея Отечественной войны), затем привел в помещение, где уже было несколько наших сверстников, нас там кормили и опекали. Впервые с момента пребывания в гетто я почувствовал себя в безопасности.
Спустя несколько дней комендант привёл меня в крестьянскую семью, где меня обули в лапти, сшили рубашку, и я стал помогать этой семье по хозяйству. Однако вскоре немецкие войска стали наступать на деревню, меня и остальных ребят посадили на лошадей и отправили подальше в лес. После того, как немцы ушли из деревни, все ребята вернулись к своим хозяевам, которые нас опекали.
Так мы остались живы! А через девять месяцев, в июле 44-го года, я вместе с партизанами на попутных машинах вернулся в освобождённый Минск, сначала попал в детский дом, а затем меня разыскал вернувшийся с фронта отец. Он приехал с фронта, чтобы узнать, остался ли кто-либо в живых из семьи. Зашёл к нашим бывшим соседям, в это же время случайно я пришёл к ним из детского дома. Тут мы и встретились...

Послесловие

Мне повезло: я остался жив благодаря стечению обстоятельств. Но не только удача и везение: моё спасение было обусловлено помощью многих добрых людей, среди которых мой ровесник Ким Лисовский занимает особое место.
Я обратился в Институт "Яд ва-Шем" с ходатайством о присвоении Киму Лисовскому почётного звания Праведника народов Мира.
В процессе изучения моего ходатайства выяснилось, что вся семья Лисовских спасала евреев во время оккупации Минска нацистами. На днях я получил уведомление Института "Яд ва-Шем" о том, что в знак глубочайшей признательности за помощь, оказанную еврейскому народу в годы Второй мировой войны, Киму Лисовскому, его отцу Клементию Лисовскому и матери Ольге Лисовской присвоены почётные звания Праведников народов Мира (посмертно). Их имена будут выгравированы на Аллее славы в "Яд ва-Шеме", медали и грамоты посольство Израиля в Беларуси передаст семье Лисовских.

Вернуться на главную страницу


Нет памятника над могилой отца...

Отец мой, Ицхак Кремер (на снимке), 1907 года рождения, черновчанин, блестяще окончил в 1930 году медицинский факультет Льежского университета в Бельгии. Кстати, там родился и я, и у меня бельгийское свидетельство о рождении. Даже имя мне дали французское – Жюльен, хотя брит мне делали на медицинском факультете в присутствии местного раввина.

Отец стал отличным врачом, ему предсказывали большое будущее. По окончании учёбы ему предложили место хирурга в медицинском центре Бельгийского Конго. Место очень престижное, но когда бельгийские власти заглянули в документы отца и увидели, что он еврей, да еще подданный Румынии, ему сразу же отказали в обещанной рекомендации. И мы вынуждены были вернуться в Черновцы. Румынские власти заставили отца заново пересдать все экзамены на румынском языке и лишь после этого он получил право практиковать.
Как известно, в 1940 году СССР присоединил к себе Северную Буковину, и теперь уже советские власти назначили отца заведующим амбулаторией в местечке Верхние Станивци, Сторожинецкого района Черновицкой области. Здесь нас и застали первые страшные дни войны. Отец сразу уехал в райцентр, в военкомат, и попросил призвать его в действующую армию. Он увидел, как военные поспешно сжигали документы, но при этом ему  цинично ответили: "Не сейте панику! Возвращайтесь к своим больным!"..
Наутро началось самое страшное. Власти и местное начальство бросили нас на произвол судьбы и в течение 3-х дней (пока не вошли румынские  регулярные войска) местные украинские националисты расстреливали евреев нашего местечка.
Среди расстрелянных оказались наши друзья - адвокат, аптекарь, зубной  врач, ремесленники-мастеровые и многие другие.
Но у нашего дома погромщики выставили охрану: им нужен был врач...
Этот кошмар длился трое суток, и когда в местечко вошли румынские войска, несколько уцелевших еврейских семей (и наша в том числе) были переправлены под конвоем в Черновцы, где мы сразу оказались  в гетто.
Через короткое время нас в вагонах для скота отправили в один из лагерей в Транснистрии. Так мы попали в село Мурафа
Шаргородского района. Отец был единственным врачом в лагере
и поэтому ему приходилось лечить людей, не имея под рукой элементарных медикаментов и других нужных средств – бинтов, ваты, йода и прочего. Больные говорили: "Если доктор Кремер просто посидит с нами, нам даже от этого становится легче!".
Но в лагере началась эпидемия тифа, и отец, заразившись от своих  больных, в страшных муках и на моих глазах скончался 21 мая 1942 года. Высокий, красивый, отличный врач, он в 35 лет стал жертвой своей профессии. На его похороны вышло всё население лагеря. Его похоронили на безымянной горе у села Мурафа, а на могиле поставили самодельную плиточку. Меня это мучило всю жизнь.
Шли годы... В 1973 году мы решили репатриироваться, но перед этим с моей мамой, светлая ей память, отправились в Мурафу, чтобы найти  могилу отца и поставить памятник. Стояла жуткая погода: не то зима,  не то весна. Я нашёл (за немалую плату) проводника, и мы долго
искали место захоронения отца, но так и не смогли его найти...
Так и уехали мы в Израиль, и все эти годы я ношу боль в сердце из-за того, что над могилой моего отца нет памятника.

Юрий (Жюльен, Гиль) КРЕМЕР, Петах-Тиква

Вернуться на главную страницу


 

  Волочиск и Купель - еврейские местечки, некогда
существовавшие на территории нынешней Хмельницкой области
Украины. Я вглядываюсь в пространство современной
географической карты и память проникает всё глубже
и глубже во времени, унося к событиям и людям, жившим в этих местах в междуречьи Збруча и Южного Буга.

Моя подруга Переле Шильман всегда ходила с воспаленными, заплаканными глазами. Отец не пускал своих детей (их у него было трое) в школу по субботам и в еврейские праздники. Он был верующим человеком, и никакие уговоры учителей на него не действовали. Всю семью Шильман расстреляли немцы в Йом Кипур 1942 года.
Жил в Волочиске некий Бенцион Вайсман - по тем временам хорошо образованный, с юмором, местечковый интеллигент. Когда началась война, он рассудил так: "Немцы - очень культурный народ, в войне 1914 года они никого не обижали, вели с нами торговлю...". И многие поддались его уговорам, в том числе мой старший брат Рувим Лоздерник, у которого было шестеро детей, и только старшая его дочь Тайбл (Таня), выйдя замуж, уехала н Дальний Восток, в Хабаровск. Она, единственная, и спаслась. Не угадал наш "философ" Вайсман: всех расстреляли немцы и шуцманы.
Надо вспомнить местечкового пекаря Шлойме Веретника. Люди уважали и любили его, он тяжело и много трудился, его выпечка славилась на всё местечко. В голодный 1933-й год он подкармливал бедных детей, за что родители местечковой детворы на него молились. В середине 30-х годов начали внедрять технику для повышения производительности труда. В пекарне установили форсунки, работающие на жидком топливе, Шлойме обучили пользоваться ими. А дети с жадной завистью заглядывали во все щели его пекарни и пританцовывали от удовольстия. Однажды ранним утром, когда Шлойме начал приводить в действие форсунки, раздался оглушительный взрыв. Это взорвалась от какой-то неисправности печь и... Шлойме сгорел. Всем местечком хоронили этого доброго, с веселой улыбкой, хлебопека. И долго после его смерти на лицах детишек нашего местечка не видно было улыбок. Его вдову и четырех детей все поддерживали, учителя нашей еврейской школы систематически помогали детям Шлойме в учебе. Старший его сын окончил Житомирский еврейский педтехникум и в 1938 году его призвали в армию. Когда 17 сентября 1939 года Красная армия перешла границу с Польшей через реку Збруч, по местечку разнеслась молва о том, что кто-то видел на танке Семку Веретника. Вскоре началась война, и вся семья Шлойме Веретника была расстреляна немцами в тот же Йом Кипур 1942 года, а Семка, как говорят, погиб на фронте.
Как не вспомнить нашу Хану-соседку! Это была одинокая старая дева. Часто она к нам заходила, мама ее всегда щедро угощала, ее все жалели. Вдруг Хана спохватывалась, начинала щипать себя за щеки, как бы торопясь куда-то, и тут же убегала. Мама говорила нам, что это она якобы спешит на свидание и перед "выходом в свет" наводит румянец на щеках. Очевидцы рассказывали, что когда Хану вели на расстрел, она плюнула немцу в лицо.
По соседству с нами жила семья Вайнштейн - Ошер и Лейка. Ошер был горбатенький, а Лейка - красивая, энергичная женщина. Помню, она гадала на фасоли, т.е. расскладывала девять фасолин на три кучки по три штучки и что-то предсказывала. И все считали, что она очень точно предсказывает. У них было четверо мальчиков, самый старший - Мойше-Лузар, а младшенький - Йонтеле. Мойше-Лузар был очень способный, много читал при свете коптилки. За ним всегда ходила ватага малышей, он показывал какие-то фокусы, рассказывал всякие интересные истории, и дети, раскрыв рты, внимательно его слушали. Он окончил семь классов еврейской школы и поступил в Житомирский еврейский педтехникум. Домой на летние каникулы Мойше-Лузар приехал в белой рубашке, в аккуратных брючках, начищенных ботинках, и все с удивлением его рассматривали. Ребятишки шествовали рядом и в их глазах читалось - неужели это наш Мойше? Взрослые останавливались, расспрашивали его, а он гордо отвечал: "Васер махт рейн, ун гелт махт шейн" - "Вода делает (человека) чистым, а деньги - красивым". Так и пошла по местечку эта его пословица. Дирекция техникума ценила способности парня, а он, кроме стипендии, вечерами еще подрабатывал в библиотеке и мог полностью себя обеспечить, и даже привозил подарки родителям и младшим братьям. Вскоре началась война, и Мойше-Лузар ушел на фронт, получил много орденов и медалей, но, вернувшись домой, не нашел ни местечка, ни родителей, ни братьев, ни своего дома - одна пустота, только развалины... Он постоял у огромной братской могилы, слезы сдавили горло... Потом Мойше уехал в Винницу, там женился, работал директором крупного универмага, вырастил двух сыновей. Вполне возможно, что сейчас он живёт в Израиле.
Расскажу об одном случае, связанном со способностями его матери Лейки. Мой отец был портным, в голодный 1933-й год никто не мог даже думать о шитье, большинство людей страшно голодали. Но постепенно голод начал отступать и появилась возможность думать о чем-то другом, в том числе и об одежде. В селах созрел хороший урожай, и повелась мода приглашать в село портного. Неделю поработает в одной семье, неделю в другой, и так всю зиму. Денег у сельчан не было, и они расплачивались продуктами. Обычно отец уезжал в воскресенье и приезжал в пятницу к обеду. Каждый хозяин его отвозил и привозил. Однажды в пятницу началась страшная метель, домишки засыпало снегом, мама прислушивается, волнуется, в окна заглядывает, но они забиты снегом. Вдруг мой брат Лейбиш хватает лопату, кое-как приоткрывает дверь и начинает прочищать дорогу к домику Лейки. Вскоре он привел ее к нам. Она разложила свои фасольные кучки, крутила-вертела их, стараясь успокаивать маму. Вдруг говорит: "С Ициком ничего не случилось, я не успею дойти к себе домой, как он будет у вас на пороге, только ты, Лейбиш, обязательно мне об этом сообщи". И ушла. Через короткое время мы слышим шум за окном, все кинулись к двери и увидели отца и возчика - замерзших, но здоровых. И Лейбиш тут же побежал к Лейке с этой радостью. После этого случая ее авторитет и доверие возросли во сто крат...
В двух километрах от Збруча и деревянного моста возвышалась высокая гора под названием Бровар. Там были залежи очень хорошей желтой глины, полы во всех домах были земляные, и этой глиной их смазывали, чтобы было покрасивее. Главное богатство этой горы - вода из источника, которая, как выяснилось, оказалась целебной. Для питья мы употребляли только ее. Дети собирались со всей улицы с кувшинами, бутылями, маленькими ведерками, и приносили домой эту целебную воду. А у подножья горы местечковые ребята играли в футбол и волейбол, а девчонки были судьями.
В первом ряду домов, у самой границы жил некий Соколов - очень грамотный человек. К нему приходили только по вечерам и при этом зажигали спичку. Увидев огонек, он открывал дверь, потому что и сам Соколов, и его жена были глухими. К нему часто приезжали какие-то ответственные люди, все разговоры велись только по запискам, и для нас этот человек так и остался загадкой.
Недалеко от Волочиска располагалось село Тарнаруда, и поэтому волочискую улицу, которая вела в это село, назвали Тарнарудской. Там жила семья Крейчмар - Роза, ее муж и двое детей. Муж погиб на фронте, а Розу с детьми расстреляли. Она оказалась на краю рва, но пуля ее не задела, вечером она выбралась, всю ночь бродила по лесу и попала в близлежащее село, где добрая женщина ее отмыла, накормила и уложила спать. Так ее прятали до прихода советских войск. Она вернулась в Волочиск, вошла в свой дом, там жили украинцы. Соседи видели, что она туда вошла, но не видели, когда она вышла оттуда. Больше Розу никто и никогда не видел...
В Купель я впервые поехала в 1936 году, мне тогда было 14 лет. Такая поездка в летние каникулы считалась роскошью, на более интересные поездки в семье просто не было средств. Рядом с Купелем располагалось село Базалия - оттуда нам привозили в огромных подводах, выстеленных брезентом, чернику. Продавали ягоду ведрами, и женщины очень быстро раскупали эту ценную ягоду по 2-3 ведра в каждую семью. Делали вкуснейшую наливку, которая славилась на всю округу. Сахар был в каждом доме, наш волочиский сахарный завод продавал продукцию своим жителям за бесценок. Но какая же получалась вкусная наливка! Она славилась целебными качествами. После удачной распродажи ягод моя мама устраивала обед для возчиков, среди которых был и наш родственник Ходак Зиндель. С ним я и поехала в Купель, где жили родственники со стороны отца. Вечером меня повели в клуб, там проводились все местечковые культурные мероприятия, а потом молодежь устраивала танцы. Музыкантами были пять братьев Шпизель. Руководителем оркестра был самый старший из братьев - Бия (Борис), он играл на всех струнных инструментах. Исаак Шпизель прекрасно играл на скрипке, Срулик - на мандолине, Зяма - на балалайке, а самый младшенький - Гершеле - творил чудеса на барабане. Молодежь веселилась каждый вечер, танцевали вальсы, польку, краковяк, иногда - танец "Шер", который чаще всего звучал на свадьбах. Моя мама очень хорошо танцевала "Шер" и всегда была центральной фигурой в этом танце. У нее я и научилась исполнять этот веселый, свадебный танец. Не выдержав, в паре с каким-то мальчиком я стала танцевать "Шер" в волочиском стиле. Всем это понравилось, и я стала каждый вечер танцевать в Купеле. Но кончились каникулы, я вернулась домой к началу учебного года. В 1938 году умер наш отец и мы переехали на родину мамы - в Дережню. Там мои старшие братья и я заодно с ними стали участвовать в художественной самодеятельности. В 1940 году я была участницей Каменец- Подольской областной олимпиады детской художественной самодеятельности.
В спектакле "Гершеле Острополер" выдают замуж бедную девушку за бедного парня. Я играла невесту, а женихом был Элик Хитирян. Мы исполняли песенку жениха и невесты, и нам очень аплодировали. Вдруг на сцену вышел Борис Шпизель с букетом роз, который был предназначен другой девушке, но он меня узнал, и розы достались мне. В том же году мы с Борисом встретились в Волочиске на свадьбе моей племянницы Иты Лоздерник. Было весело, шумно, танцевали "Шер", и я танцевала с Борисом.
В том же 1940 году он был призван на кадровую службу в армию. А 22 июня 1941 года началась война. Эвакуировалась лишь малая часть населения, Купель почти не тронулся с места, железнодорожная станция Войтовцы была в 17 километрах от нас, но весь конный транспорт мобилизовали воинские части. Купельчане прошли свой последний путь, когда немцы и полицаи их гнали в Волочиск на кирпичный завод, где все были расстреляны. Я чудом эвакуировалась вместе с мамой и младшенькой сестричкой Крейной.
После войны мы обосновались в Проскурове (ныне - Хмельницкий). Наши местечки были полностью уничтожены. Помню, как 12 июня 1946 года мама собралась на рынок, а мне на работу было еще рано, и я решила пройтись с мамой к рынку. До него было далековато, и надо было помочь маме нести покупки, тогда ведь еще не было городского транспорта. И вдруг мимо меня прошел Борис Шпизель в военной форме, я вдрогнула, шепчу маме - кажется, это Бия Шпизель. Мама мне советует: подойди и спроси. Вдруг он сам ко мне подходит и спрашивает: ты - Ева?
Прошло шесть тяжелых лет, мы сильно изменились, но всё же были молоды... и так обрадовались неожиданной встрече. Мы отнесли покупки домой, Борис проводил меня на работу, а вечером встретил, и мы пошли к нам домой. Оказывается, он побывал в Купеле, и там бывшие соседи-украинцы рассказали ему, что родителей и двух младшеньких братиков Бориса прятал один добрый друг отца, но полицай выследил, когда их ночью выводили подышать свежим воздухом. Их расстреляли, и хозяина тоже. Они похоронены на еврейском кладбище.
Борису показали место захоронения, и он оборудовал надгробье из кирпича, позже поставил памятник.
Я его спрашивала, чем он собирается заниматься дальше, и он мне показал документы из волочиского госбанка - направление в трехгодичную школу управляющих банком в Черновицах. Я одобрила это, зная, что еще в школьные годы он считался лучшим математиком среди одноклассников. Первого июля начинается учеба, а он не торопится. Он выбрал другой вариант - сделал мне предложение, и шестого июля 1946 года мы зарегистрировали брак.
Через пару дней он мне говорит: "Сегодня мы пойдем в гости к моему лучшему другу детства, я уверен, что эта семья тебе понравится". Мы пришли на улицу Вечеркевича, у самого Южного Буга, там они снимали маленькую комнатку втроем - Хаим Бейдер, его миловидная жена Сарра с очень теплой улыбкой на лице и звонким голосочком, и их четырехлетний сын с белыми кудряшками - Боренька. Эту встречу я запомнила на всю жизнь. Хаим расспрашивает про Купель, Борис отвечает, волнуясь, но подробно, и я слышу такой рассказ: в Купеле к нему подошла бывшая их соседка и говорит: "Бия, у соседей напротив - ваша корова, зайди, погляди". Только он взялся рукой за калитку, корова начала мычать и рванулась к нему. Он ее погладил, она успокоилась. На рев коровы сбежались соседи, глядя на слезы Бориса, они тоже прослезились... Пусто было в местечке, пусто - на душе у Бориса, и он уехал. Все оставшиеся в живых купельчане - и те, кто вернулся из эвакуации, и те, кто демобилизовался из армии, - поселились в Проскурове. Встреча с Бейдерами, с детством, юностью и всем пережитым, потеря всех близких, - всё это породнило нас и мы подружились семьями.
Бейдер работал в областной газете "Радянське Подiлля", заведовал школьным отделом, а Сарра, филолог по специальности, преподавала русскмй язык и литературу в школе № 5, где потом учились наши дети. Хаим и Сарра вместе учились в Одесском пединституте на еврейском отделении, окончили его в 1940 году с дипломами преподаватей русского языка и литературы - ведь все еврейские школы к тому времени уже были закрыты. А в годы культа личности, во времена преследования "убийц в белых халатах" безвинных людей сажали в тюрьму, отправляли в ссылки. Осенью 1948 года, ночью, главный редактор газеты Присюда вызвал двух своих сотрудников - Бейдера и Минца (он очень ими дорожил) - и сказал: "Вот вам грузовая машина. Ты, Бейдер, едешь в Каменец-Подольский, а ты, Минц, - в Тернополь. Там уже прошли аресты, я договорился с главными редакторами, работа вам обеспечена". Бейдеры собрали свои скудные пожитки, укутали спящего ребенка, а Минц был ещё холостяком, и разъехались. Так оба они избежали ГУЛАГа.
Мой первенец Матвей очень любил тетю Сарру - он ее звал тетя Ляля, очень тосковал, когда они уехали, и всё звал ее - Ляля, Ляля.
В 1950 году в Каменец-Подольском у Бейдеров родился второй сын, Володя. Мы ездили друг к другу в праздники и семейные даты. Когда Хаиму исполнилось 50, мы поехали поздравить его с юбилеем, и только тогда, по настоянию Сарры, я начала обращаться к Бейдеру на "ты". А до этого - все годы - только на "вы".
В 1970 году Бейдеры переехали в Ленинград , где старший сын Борис, окончивший художественную академию, остался работать. Но Бейдер работу найти не мог. Он воспользовался приглашением из Биробиджана и уехал туда вместе с Саррой, где они проработали два года. В 1973 году его пригласили в журнал "Советиш геймланд" в Москве, где он проработал 20 лет заместителем главного редактора.
В 1977 году в наших семьях произошли трагические события. В мае после тяжелой болезни умер Борис Шпизель, а в августе, после нескольких операций, умерла Сарра... За две недели до смерти она сказала Хаиму: "Женись на Еве, не теряй ее". Мы выполнили ее завещание...
В восьмидесятых годах к Бейдеру обратился его земляк Давид Бойм с просьбой написать стихи к песне о Купеле. Бейдер с энтузиазмом взялся за это ответственное поручение.
Вот его стихи:

Много есть прекрасных мест на свете,
Но дороже сердцу и родней
Маленькая точка на планете,
Ставшая давно судьбой моей.

ПРИПЕВ:
Купель, боль моя и радость!
Купель, мой сон тревожный - ты.
Детства неосознанная сладость,
Юность - мир моей мечты!

Сколько бы судьба нас не штормила,
Я к тебе иду всегда вослед -
К той земле, которая вскормила,
К дому, где познал я белый свет.

ПРИПЕВ.

Черным ветром, злым над отчим краем,
Был с лица земли снесен тот дом,
Но мы детям, внукам завещаем
Память об истоке дорогом.

ПРИПЕВ.

Хаим Бейдер слушает песню о Купеле

Музыку к песне написал Юлий Зыслин - москвич , автор и исполнитель множества песен. Эту песню он исполнял в России, Израиле и в США - в Филадельфии при открытии на еврейском кладбище памятника жертвам Бабьего Яра, на 110- летии со дня рождения Соломона Михоэлса в Балтиморе. А в 2000 году на торжествах по случаю 80-летия Хаима Бейдера Юлий Зыслин прекрасно исполнил песню о Купеле, чем очень обрадовал юбиляра.
В 2005 году Зыслин побывал в Израиле и исполнял песню о Купеле в Русском культурном центре в Иерусалиме, и я об этом сообщила сестре Давида Бойма Мане. Дочери повезли ее на этот концерт, и она преподнесла Зыслину букет цветов, поблагодарила за песню о ее родине. Все годы Маня Бойм строила Биробиджан, работала врачом, там вышла замуж, там растила своих детей, сейчас живущих в Израиле.
Но корни всех дорогих мне людей, о которых я сегодня рассказала, - в затерянном уже во времени и пространстве местечке Купель.

Вернуться на главную страницу


Что слышно в Боровичах?

Это письмо хранится в нашем архиве с 1998 года. Его автор, Лев Альшиц, пишет: "Боровичи - это небольшой городок между Санкт-Петербургом и Москвой. Последняя синагога в нем была закрыта в 1936 году. Евреи тайно собирались друг у друга дома, чтобы сообща помолиться.

Супруги Лев и Луиза Альшиц
Пнина Левермор (в центре) в новой синагоге

Здание бывшей синагоги в Боровичах. Сегодня здесь располагается продовольственный магазин

 

 

 

Новую синагогу открыли в 1998 году. Под нее мэр города, благосклонно относящийся к еврейской общине, выделил крыло старинного здания в центре города. Устройству синагоги в Боровичах помогали евреи из Сан-Франциско во главе с госпожой Пниной Левермор. Они собрали деньги и за 16 тысяч долларов приобрели свиток Торы для нашей синагоги.
Тора была вручена боровичанам во время торжественного открытия синагоги в августе 1999 года".
Этому письму из архива - почти восемь лет. Мы ничего не знаем ни о судьбе автора письма, ни о судьбе синагоги в Боровичах, и надеемся, что читатели "МЗ" (в том числе и из Боровичей, и из Сан-Франциско) помогут нам в этом.

... Чтобы передать потомкам

Ева ЛОЗДЕРНИК-БЕЙДЕР, Нью-Йорк

Наша святая обязанность - пробудить интерес у подрастающего поколения к еврейской истории, к семейным корням и традициям. В этом мне лично помогло посещение занятий генеалогического семинара, за что я безгранично благодарна его устроителям - Дмитрию Маргулису и Валерию Базарову. Их статьи "Познать свои корни" и "Возвращение" вдохновили меня, и я немедленно взялась за поиск.

Искать слишком "далеко" не пришлось, я только напрягла свою память - и всплыли картины тех далеких довоенных лет. Местечко Волочиск на старой польской границе, наш дом в первом ряду у реки Збруч - государственная граница проходила рядом. Семья большая, трудолюбивая. Отец (он умер в 1938 году) - неутомимый рассказчик, по профессии портной, а сказки для детей он находил в разных молитвенниках. Дети собирались со всей улицы и любили слушать, затаив дыхание. Это были самые счастливые годы...
Трех моих братьев и двух сестёр с их большими семьями расстреляли немцы в 1942 году. Ещё один брат погиб на фронте, обороняя Киев. Мы с мамой и младшей сестрёнкой оказались в эвакуации в Самаркандской области.
А оставшиеся... Очевидица рассказывает, что дочь старшего брата Ита Лоздерник шла в колонне, которую гнали на расстрел, и держала на руках своего 9-месячного ребенка. Ей приказали бросить живого ребенка в яму, она закричала и, как безумная, бросилась бежать вдоль ямы, но ее настигла пуля, и своим телом Ита успела прикрыть ребенка...
Ита от природы была наделена прекрасным голосом. Когда она пела,
все учителя и учащиеся выглядывали из окон еврейской школы (дом брата был напротив школы) и с радостью слушали ее пение.

И еще мне рассказали: в тот момент, когда застрелили Иту, наша старенькая учительница Вера Львовна Вурцель встала во весь рост и на чистом немецком языке закричала, что немцам недолго осталось хозяйничать на нашей земле, что скоро вернутся наши и отомстят за каждую жертву.
Последний урок Веры Львовны прервал не школьный звонок, а немецкая пуля...
А наши "доброжелатели", собравшиеся на днях в Тегеране, вовсю вопили о том, что Холокоста не было.
Мое родное местечко Волочиск уничтожили до основания...
И для того, чтобы воспоминания о Волочиске были более достоверны, мой старший сын Матвей восстановил географическую карту местечка по моим предварительным записям. Сыновья мои, Изя и Матвей, помогли создать генеалогическое древо нашего рода и моих предков. Пока в нашей семье "опознаны" пять поколений, но потомки, я уверена, продолжат это фамильное древо, начатое прабабушкой.
О предках моего мужа Хаима Бейдера я знала не очень много. Сам Бейдер не успел.... Он последние месяцы жизни усиленно работал над "Лексиконом современной еврейской литературы советского периода 1917-2000 годов". Это полная энциклопедия, почти 700 персоналий, он старался никого не пропустить. "Лексикон" Хаима Бейдера издает отдельным томом Всемирный Еврейский культурный конгресс. Недавно я говорила по телефону с внуком Хаима Бейдера Александром (он живет в Ганновере, Германия). Он сообщил мне, что получил отправленное ему генеалогическое древо нашей семьи и попросил помочь составить аналогичное для династии Бейдеров. Я пообещала в ближайшее время заняться этим.
В архиве мужа я нашла письмо от его старшей сестры, ныне покойной, а в нём - список самих близких людей, в. т. числе сестер и братьев отца и
матери Хаима Бейдера, уехавших в Америку, и даже адреса некоторых из родственников. При попытках разыскать кого-нибудь из них Хаим Бейдер понял, что это - пустая трата времени. В том письме сестра пишет, что их прапрабабушка умерла в 113 лет, прадедушка - в 95 лет, а прабабушка - в 97 лет. А дедушку и бабушку, мать и всех сестер и маленьких детей немцы и полицаи расстреляли 11 сентября (роковое совпадение) 1942 года. Это был день Йом Кипура.
Все имена предков у меня уже есть, и я приступаю к составлению генеалогического древа Хаима Бейдера, которое на сегодня представляют восемь поколений этой семьи.

Вернуться на главную страницу


Волочиск, дорогое мое местечко...

Ева ЛОЗДЕРНИК-БЕЙДЕР, Нью-Йорк

В памяти далёкого детства сохранилась - мне тогда было семь лет - история одного события. Это происходило в 1929 году. Из рассказов взрослых мы узнали, что большевики в 1917 году установили границу с Польшей, и наш Волочиск вошёл в состав СССР, а Подволочиск остался в Польше. Вдоль границы протекала река Збруч. По обе стороны границы - польские и советские пограничники. У деревяного моста отвели место для купания, и всё лето мы проводили там. Дно реки было песчаным, вода чистая, камыши скошены пограничниками, чтобы лазутчики не могли укрыться. Проверка была очень тщательная, даже когда по крутому спуску к реке приходил кто-нибудь из родителей подкармливать нас всех. В двух километрах от деревяного моста был железнодорожный мост, охраняемый с двух сторон. Мост переходил в очень высокую насыпь, за которой было еврейское кладбище. Когда кого-то хоронили, у насыпи тут же появлялись самые крепкие мужчины. В мгновение ока они проносили вверх и вниз по насыпи "ди митэ" с покойником. (Сейчас от этого кладбища и следа не осталось - из еврейских памятников селяне мостили дороги и строили дома).
Между этоми мостами - деревянным и железнодорожным - и располагался Волочиск. В пятистах метрах от деревяного моста находилась наша большая синагога, очень красивая, светлая, высокая с прекрасными витражами. Солнце освещало её со всех строн, а вокруг нее была большая поляна, на которой всё лето цвели ромашки.
Мы очень любили нашу синагогу, куда в еврейские праздники торжественно шествовали родители в самых красивых нарядах и дети, разодетые во всё новое.
Тогда, в 1929 году, многие жители Волочиска жили в Подволочиске и после закрытия границы. Среди них - мальчик, оставшийся жить у дедушки и бабушки, его обучали ремеслу, там он учился в хедере. Годы бегут быстро, и наш мальчик полюбил волочискую девушку. А как быть со свадьбой?
С согласия пограничного начальства, при усиленной охране, сщ служебными собаками, решили играть свадьбу на двух берегах Збруча. Собаки хорошо знали "своих" жителей, а к "чужим" они быстро привыкли.
Столы ломились от всякой вкуснятины. Фаршированная рыба, гусиный холодец, жареные утки и гуси, хала разных форм и вкуса, кисло-сладкая телятина, флудн и лейках, свадебные бублички, орехи и конфеты...
Подводят невесту и жениха под хупу, поет бадхен, и его пение заполняет всё вокруг, а скрипка, сопровождающая пение, вызывает своей мелодией слёзы у женщин и невесты.
Слышен голос бадхена: мазлтов, мазлтов! Поздравления несутся с обеих сторон реки, все целуются, плачут, радуются. Бутылки с вином и водкой летят с одного берега на другой под неусыпным взором пограничников.
Дети захотели познакомиться со своими сверстниками, что на той стороне. Мы нашли беленький мешочек и вложили в него флудн, лейках, бублички, конфеты, орехи, крепко верёвочкой перевязали мешочек и перебросили через реку. Ребята с той стороны быстро опорожнили его и перебросили нам в том же мешочке свои лакомства.Так продолжалось до конца свадьбы, и нам было очень весело.
Мы щедро угощали пограничников - они честно выполняли свой долг. Не забыли и собак - давали им всё без косточек, чтоб не подавились.
Кончилось выделенное время, гости начали прощаться, здравицы и добрые пожелания, показ подарков, преподнесённых молодым, горячие поцелуи. Лишь дети не спешат уходить - перекрикиваются с тем берегом, шлют друг другу воздушные поцелуи...
В войне 1941-1945 гг. немцами и шуцманами были расстреляны все евреи Волочиска и окрестных сёл и местечек. Расстрел происходил 11 сентября 1942 года - роковое совпадение с датой нью-йоркской трагедии 2001 года. Наше дорогое местечко перестало существовать...
После войны вернулись из эвакуации около двух десятков семей, и их расселили на привокзальной улице в общем одноэтажном доме, который негласно называли "гетто".
Каждый год 11 сентября съезжались со всех концов Советского Союза бывшие жители Волочиска, чтобы поклониться памяти дорогих братьев и сестёр, бабушек и дедушек, которые по приказу немцев и полицаев должны были бросать своих малюток живыми в яму, но предпочли погибнуть вместе, не выпуская детишек из своих рук. Расстрел происходил на территории кирпичного завода. По рассказам очевидцев, земля там ещё много часов колыхалась...
А "доброжелатели" доказывают, что Холокоста не было.
Среди вернувшихся после войны был и друг моего отца - Гершл Горбатый. Он приезжал в Проскуров, где после войны жили выходцы из нашего местечка, спрашивал у них адреса земляков, оказавшихся на Урале, на Дальнем Востоке. Он не уставал писать им письма, ездить по городам и сёлам, и, в конце концов, нужная для сооружения памятника сумма была собрана. И памятник был открыт в 1950 году.

В основании памятника был огромный магендовид, на шпиле - тоже звезда Давида. На чёрной мраморной плите выгравированы стихи, воспевающие героизм нашего народа, при этом акростихом складывалась фамилия автора идеи памятника - Горбатый. Неблагодарные люди ему этого никак не могли простить. Много лет Гершл добивался, чтобы местные власти признали этот памятник и взяли его на учёт, но ответ был один: "Памятник антисоветский, сионистский".
Через несколько лет после смерти Гершла Горбатого памятник снесли и поставили типовой обелиск с безадресной надписью: "Жертвам фашизма". Вокруг расположены колхозные теплицы, и люди, доживавшие там свой век, похоронены рядом. В настоящее время там не осталось ни одного жителя.
По моим воспоминаниям и наброскам мои сыновья воссоздали карту Волочиска довоенных лет, где обозначены практически все здания и сооружения, имена и фамилии всех жителей. Задумав книгу памяти Волочиска и Деражни, где наша семья жила три довоенных года, я хочу рассказать и о местечке Купель, Волочиского района - родине моего мужа, еврейского поэта, литературоведа и историка Хаима Бейдера.
Наши дети, внуки и правнуки должны знать свою историю, и пока мы живы и ещё есть возможность ВСПОМИНАТЬ - надо писать!


Бруклин, Нью-Йорк, декабрь 2006

Вернуться на главную страницу


Две Клары

Григорий РЕЙХМАН, "Еврейский камертон"

Живущая в Нетании 60-летняя Клара Пустильник (на снимке) после предварительного звонка решила поведать мне о себе, прислала пакет с письмом и фото. Всё началось с того, что она отправила документы и Лист свидетельских показаний в Зал Имен "Яд ва-Шема". Но пакет с фотографиями и заполненными листами вернулся назад. Сотрудник "Яд ва-Шема" сообщил ей в письме, что солдаты, умершие после войны, не считаются жертвами Холокоста, однако ее семейная история показалась ему сюжетом для журналистского материала, и он, с моего согласия, дал Кларе мои координаты. И сегодня с ее, естественно, разрешения я публикую почти полностью ее письмо, редактируя и сокращая лишь в случае крайней необходимости.

"Здравствуйте, Григорий!..
Кратенько расскажу Вам историю нашей семьи, которую от нас скрывали всю жизнь.
Зачем скрывали и почему - не знаю и не понимаю...
Моя фамилия Пустильник, до замужества - Сирота. Сейчас мне уже 60 лет, я родилась сразу же после войны, но только сейчас взялась разгадать тайну, о которой догадывалась еще с 4-5 лет, поскольку хорошо воспринимала на слух идиш. Просто не могла понять, о чем речь. Спрашивать родителей стеснялась, хотя понимала, что от нас что-то скрывают. Сегодня, будучи пожилой и, что уж скрывать, больной, я буквально заставила свою 92-летнюю мать рассказать о том, что она уже и сама плохо помнит.
И вот что я узнала. Мать с отцом скрывали от нас (а точнее, от меня), что у отца была другая семья, а у меня - родная сестра, чье имя сегодня ношу.
Всю жизнь папа говорил мне, что я ношу имя бабушки, его мамы, умершей молодой. Папе было тогда не более десяти лет, его и младшего брата воспитывала старшая сестра, у которой к тому времени было своих двое малышей.
Но попробую рассказать всё по порядку.
Папа, Мотр Лейзерович Сирота, родился в Умани в 1902 году. Детство выдалось у него тяжелое, работал за кусок хлеба подмастерьем у кузнеца. Мальчишкой в гражданскую ушел в дивизию Котовского. Был совершенно безграмотный, но честный и справедливый. В 1929 году уехал в только что начинавшую строиться Еврейскую автономную область. Поехал туда вместе со своим младшим братом Андреем (то-есть Айзиком). Оказались на строительстве города Облучье. Были там в те годы лишь сопки да бараки для рабочих.
Там, как я поняла, папа (на снимке) женился на Эстер Соложенцевой, и примерно в 1933-1935 году у них родилась дочь, которую назвали в честь его умершей матери, то-есть Кларой. Вот я их вам показываю: "соединенные" из двух фотографий, теперь они рядышком - Эстер и ее дочь Клара...
Может быть, кто-нибудь из читателей сможет их вспомнить, опознать?
Накануне войны, в июне 1941 года, Эстер с дочерью Кларой отправилась на Украину.
Сегодня у меня есть две версии случившегося с ними. По одной (рассказанной моим двоюродным братом), они поехали в Умань навестить папину сестру Анну, у которой было два сына, причем, один из них учился в танковом училище. Там их и застала война. После войны папа ездил в Умань, но никого в живых, конечно, не нашел. Кто-то рассказал ему, что его сестру вместе со всеми евреями города вывели ко рву и расстреляли.
Есть и другая версия гибели его первой семьи, озвученная недавно моей матерью. По ней Эстер с дочерью отправилась в село Великая Косница, Ямпольского района, Винницкой области, где у Эстер жила родня. Там, возле села, они попали под бомбежку.
Папа в 1945 году женился на моей маме, у которой к тому времени было двое детей, и усыновил их. Я родилась в 1946 году, и меня тоже назвали Кларой - как мне потом было сказано, в честь бабушки. После войны мы жили на маминой родине в Одесской области, в местечке Фрунзовка. Папа умер уже здесь, в Израиле, в возрасте 96 лет, похоронен в Нетании.
За всю жизнь папа, будучи слабохарактерным человеком, ни разу не сказал мне, что у него была другая семья, и что у меня есть сестра.
Всё то, о чем я вам рассказала, мне удалось собрать буквально по крупицам, не говоря уже о фото. Мама не хотела мне ничего отдавать. Объяснить и понять этого я не могу. Я так и не знаю имени папиной старшей сестры, ни года ее рождения, чтобы ее имя было увековечено среди жертв Катастрофы. Но всё равно в день памяти жертв Катастрофы в нашем доме зажигаются поминальные свечи. По всем погибшим. По папиной сестре и ее семье. По папиной семье. По моей сестре, чье имя ношу и за кого живу сегодня...
Если этот материал и эти фотографии газета опубликует, может, найдутся те, кто видел и помнит их - мать и дочь?.. Клара Пустильник, Нетания".

Вместе с этим письмом Клара прислала мне и копию другого письма, которое она адресовала своей матери. Содержание его, думаю, приводить не стоит - уж слишком оно горькое, жёсткое. В нем - упрёки за молчание, за "тайну", которую о себе и о своей семье Клара узнала слишком поздно.
Не берусь судить ни одну из сторон, нет у меня такого права. Лишь напомню, что память должна сохраняться и передаваться из уст в уста, от поколения к поколению. А иначе... Иначе возникает вопрос - если мы такие беспамятные, то зачем живем на этой земле?

Вернуться на главную страницу


История одного портрета

Леонид ШКОЛЬНИК, Иерусалим

Начну, как говорится, с себя.
За три десятилетия работы в еврейской прессе в моем архиве скопилось немало интересного и важного - письма и рукописи произведений еврейских писателей, редкие фотографии, документы различных архивов - государственных и домашних, воспоминания родных и близких, коллег и друзей тех, чьи книги сегодня входят в золотой фонд еврейской литературы. Со многими из писателей и актеров был знаком, даже дружен, не раз брал интервью у их родных и близких.
Размышляя обо всём этом, я вспомнил давнее стихотворение Евгения Евтушенко: "Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы - как история планет. У каждой есть особое, своё, и нет планет, похожих на неё".
И подумалось: а ведь такой архив наверняка есть у каждого человека, у каждого нашего читателя. С течением жизни копятся не только болячки, но и воспоминания, фотографии, газетные и журнальные вырезки. Куда это всё девать, кому показать, кому рассказать? Дети - кое-что из этого знают, внуки - знать не хотят. Но каждая деталь нашего быстротекущего времени важна будущим историкам - точно так, как сегодня по крохам мы собираем факты о расстрелянной нашей культуре, о разгромленных театрах, о прозаиках и поэтах, чьих могил не сыщешь на этой земле...
Весь этот разговор я завёл, конечно же, в корыстных целях: сегодня мы открываем рубрику "Мой архив". Мой - это и ваш, каждого из вас. Давайте вместе создадим этот виртуальный "Мой архив". Присылайте всё, что сохранилось в вашем доме, - документы, старые снимки, записки, справки, воспоминания о ваших родных, истории ваших дедушек и бабушек, анекдоты и пословицы той эпохи - всё это увидит свет в нашей новой рубрике.
А открыть ее хочу коротким, но весьма ценным письмом Левии Гофштейн, дочери выдающегося еврейского поэта Давида Гофштейна.

Левия, с которой мы дружили много лет, была внимательным и придирчивым читателем "Еврейского камертона", который я редактировал вплоть до своего отъезда в Нью-Йорк в декабре 1999 года. После выхода в свет свежего номера "ЕК" она звонила и я примерно на час "был обеспечен" и ее ироническими репликами по поводу той или иной публикации, и даже колкостями в адрес тех, кто сейчас пытается примазаться к чужой славе и выдает себя за друга-приятеля того или иного классика. Иногда я не соглашался с Левией, но чаще вздыхал и говорил: "Вы, к сожалению, правы".

Увы, этих разговоров у нас больше не будет. Левия регулярно звонила из Тель-Авива в Нью-Йорк и всё спрашивала: "Леонид, когда же вы вернётесь? Надо поговорить". И умерла 23 октября 2005 года, за полгода до моего возвращения домой.
Но письмо, с которым хочу сегодня познакомить читателей, совсем о другом. Оно написано в ответ на мою просьбу рассказать историю создания известного портрета Давида Гофштейна работы Герша Ингера.

"Добрый день, Леонид!
Г. Ингер рисовал Д. Гофштейна в 1946 году в Москве. Происходило это в квартире Д. Бергельсона. Было холодно, послевоенный год. Гофштейн набросил на себя шинель сына Бергельсона, Левика. В тот момент, когда Д. Гофштейн, закрыв глаза, как бы сквозь сон читал свое стихотворение "Виолончель", Ингер, как говорится, схватил этот момент и запечатлел образ поэта. Незадолго до ареста в 1948 г. отец привез из Москвы фото с портрета, но кто его автор, у мамы в памяти не сохранилось.
Лишь по возвращении из ссылки мы начали искать. Обратились к львовскому художнику Грузбергу, он нас направил в Союз художников в Москву, там эксперты предположили, что автор - Г.Ингер, и не ошиблись. Мы связались с Ингером и он рассказал историю портрета, к сожалению, не сохранившегося у него.
Фото с портрета мы много раз переснимали, оно вошло во многие издания, а также в Краткую еврейскую энциклопедию. Надо сказать, что Г. Ингер с большим мастерством передал образ поэта-мыслителя, его дух. Это главное...
С наилучшими пожеланиями, Левия Гофштейн. 9 апреля 1995 года".

Письмо дочери талантливого поэта - еще одна страничка неисчерпаемой истории нашей литературы.

29 октября 2006 года

Вернуться на главную страницу