1, 4 МАРТА, 2005

Дина Рубина:

Желаю страстности  в правде                    и правдивости         в информации

Аркадий

Ваксберг:  

Голгофа

для

евреев?

Леонид 

Заславский:

Мы     и     Израиль

Елена БОННЭР: УЛИКИ ВСЕГДА  УНИЧТОЖАЮТ, 

Управляемая демократия, а также демократия, адаптированная к специфике России, как  только что на встрече в Братиславе определил ее полковник Путин, действует. Сейчас в стране идут два судебных процесса, которые в разных аспектах  разрушают действующую конституцию >>>>

Рубрики:
Слово редактора
Эксклюзив МЗ
Здесь и сейчас
Что слышно в Белом Доме
Мы и Израиль
Комментарии недели
Прямая речь
Pro et Contra
АтлантИдиш
Антракт
Будьте здоровы
Письмо в номер
Поиск
redlights.gif
languages-study.gif
jew_p.gif
supreme.jpg
Jerusalem Chronicles

 

ИГРА С ОГНЕМ

Сегодня мы публикуем специально подготовленный Аркадием Ваксбергом для нашего издания отрывок из его книги Из ада в рай и обратно. Предваряя эту публикацию, мы обратились к писателю (ныне живущему в Париже) с просьбой дать оценку сегодняшней ситуации в России после нашумевшего письма 20 депутатов Госдумы и погромно-хулиганского выступления генерала Макашова в телепрограмме В.Соловьева К барьеру. Ниже - ответ Аркадия Ваксберга.

Парадоксальность сложившейся ситуации отражает политический хаос, двуликость и беспринципность, которые характерны для существующего сегодня в России режима. Эта парадоксальность состоит в том, что насаждаемого сверху, то есть государственного, антисемитизма в России сейчас нет ни в какой форме. Если пользоваться юридическими категориями, то для обвинения путинского режима в антисемитизме нет ни прямых, ни косвенных улик. Никаких! Это во-первых. А во-вторых, есть обескураживающие факты беспомощности государства и его институтов обуздать эскалирующую лавину антисемитизма, очень умело раздуваемую черносотенными силами, занявшими крепкие позиции на самых высоких этажах власти и пользующимися попустительством тех органов, которые просто в насмешку все еще называются правоохранительными. Вопреки Конституции и Уголовному кодексу ни одно дерзкое и публичное проявление караемой законом ксенофобии в форме антисемитизма не получило должной правовой оценки - со всеми, законом предусмотренными, последствиями. Государственная Дума не пожелала вызвать хулиганствующих депутатов-антисемитов на трибуну и потребовать от них объяснений. О лишении их депутатского иммунитета и официальном требовании возбудить уголовное дело и речи быть не могло. Генеральный прокурор, использовав не правовую, а базарную лексику, уклонился даже от обсуждения вопроса. Президент и вовсе смолчал. Его, столь умилившее Запад, заявление в Польше о том, что ему стыдно за проявления антисемитизма в России, вполне приемлемо для гражданина Путина, но в устах президента Путина звучит не просто жалко, а обескураживающе: у президента есть власть (притом в реальности - абсолютная!), чтобы, при желании, положить конец тем проявлениям, за которые ему приходится стыдиться. Но в этом случае он почему-то не только не употребляет власть, а даже не называет вещи своими именами и не дает им (профессиональный юрист!) никакой правовой оценки.

Уровень антисемитских настроений в обществе, по-моему, все же не так велик, как об этом можно судить по опросу телезрителей в связи с выступлением живодера-коммуниста Макашова в дурацком спектакле, устроенном неумными телевизионщиками. Это все-таки ток-шоу, а не социологический опрос. Но тревожиться есть из-за чего. Всем известное резкое ухудшение экономического положения значительной части населения, падение жизненного уровня (а предстоит еще большее!) побуждает снова и снова, как было уже в российской истории множество раз, искать виновных, дабы обратить на них гнев народа. Лучше, чем евреев, для этой роли никого не найти. Уверен: игра с огнем будет продолжаться.

Подготовил С. Ружанский

 

 

    НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ГОЛГОФА

    Аркадий ВАКСБЕРГ, Париж

     Глава из книги Из ада в рай и обратно

Зловещие события первых двух месяцев 1953 года историками и очевидцами описаны множество раз, а единого мнения нет до сих пор. Что ожидало евреев в марте (скорее всего именно в марте) пятьдесят третьего? Каким мог быть, хотя бы только в пределах элементарной логики, естественный и неизбежный ход событий, независимо даже от того, что Сталин вынашивал в своей голове?

Вспомним еще раз цепочку событий. В печати уже объявлено о банде врачей-отравителей. Уже сообщено, что они действовали по указке некоего международного сионистского центра. Уже поименно названы их жертвы. Уже пропаганда взывает к отмщению всему сионскому кагалу. Уже сказано, что к ответу убийц призовут не доблестные чекисты, а весь народ (Николай Грибачев в органе ЦК КПСС журнале Крокодил, 1953, № 5, с. 10). Что же дальше? Еще одна статья с проклятиями и угрозами? Еще две статьи? Двадцать две?.. А потом? Отступать некуда (даже если бы Сталин и захотел): страсти накалены до предела. Процесс может быть только публичным: именно для этого почти два месяца велась неслыханная по своей озлобленности и интенсивности психологическая обработка населения. Членов Еврейского Антифашистского комитета (ЕАК) арестовали тайно, следствие вели тайно, даже отрицали сам факт их ареста, поэтому и можно было их тайно судить. На этот раз широко разрекламированные арест, завершение следствия и обработка мозгов в прессе сами по себе исключали суд при закрытых дверях. В качестве объективных наблюдателей были бы приглашены иностранные гости. Видный французский адвокат и общественный деятель, исполнительный президент общества Франция СССР Андре Блюмель рассказывал мне в 1970 году, что зимой 53-го он готовился для поездки в Москву на предстоящий процесс, причем отбой получил лишь в конце марта (он даже запомнил в точности день когда в Москве объявили амнистию, - то есть не ранее 27 марта).

Итак, публичный суд. Каждое слово, произнесенное на процессе, еще больше распалит страсти. Для чего же дана воля стихии чтобы ее затем погасить? Но так ни в коем случае быть не может.

А что может? Ради чего затеяна эта кошмарная акция с вызовом всему миру? Более отдаленная цель очевидна: развязать новую войну (провокационность взрыва якобы бомбы, а, скорее всего, просто петарды, на территории советского посольства в Тель-Авиве 9 февраля была видна невооруженным взглядом), использовав не в качестве ответного, а в качестве первого удара ядерное оружие. Войну под легко усваиваемыми лозунгами: сокрушить всемирное зло (капитализм) и его агентов (евреев). Об этом он страстно мечтал, готовя народ к войне и подобрав для этого вечного и неизменного внутреннего врага, находящегося в неразрывном единстве с врагом внешним. Более подходящего момента и повода при жизни Сталина (он все-таки понимал, что не бессмертен) нет и не будет.

Такой была чуть более отдаленная цель, которой должна служить, и не только в качестве повода, другая ближайшая.

Многочисленные свидетельства современников расходятся только в датах намеченного суда над убийцами в белых халатах: середина или конец марта. Да и опять же по элементарной логике - оттягивать процесс дальше было нельзя: слишком долгое ожидание развязки после такой мощной психологической подготовки могло притупить остроту ощущений, на которую делалась ставка. Ничего нового сообщить населению пресса уже не могла, новым мог стать только процесс с его поражающими воображение признаниями подсудимых и громовыми прокурорскими речами.

О сталинском сценарии известно со слов весьма осведомленного человека - Николая Булганина. Он был тогда членом политбюро (президиума) ЦК и входил в узчайший круг тех, кого Сталин еще не отстранил от себя. Не случайно на последний ужин, непосредственно предшествовавший концу, Сталин пригласил только Маленкова, Берию, Хрущева и Булганина. Так что Булганину ли не знать?..

По его свидетельству, казнь (повешение) должна была свершиться публично на двух центральных московских площадях Красной и Манежной. Двух, чтобы они могли вместить как можно больше зрителей, воздействовать на массы и спровоцировать погромы. Врачей должны были вешать не только в Москве, но развезти их по другим городам и публично казнить там: в Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске, чтобы лицезрение этого прекрасного зрелища не досталось одним москвичам (Новое время, 1993, № 2-3, с.47-49). Булганин подтвердил также, что вслед за этим должна была последовать депортация евреев на Дальний Восток для искупления их вины на тяжких работах и что лично он получил указание Сталина подготовить для этого 800 железнодорожных составов и организовать крушения эшелонов, нападение на поезда разгневанных граждан и всячески поощрять проявление ими своих естественных чувств.

О том же самом рассказывал в середине пятидесятых Илье Эренбургу Пантелеймон Пономаренко после того, как отправился в почетную ссылку: послом в Польше, а потом в Нидерландах. В конце 1952 начале 1953 года он был секретарем ЦК и хорошо знал всю закулисную подготовку не из вторых рук. Его рассказ ничем не отличается от свидетельства Булганина - с одним лишь уточнением: Сталин, по словам Пономаренко, поделился своим планом на заседании президиума ЦК и был поддержан только Берией. Напомнив Молотову об этом событии, его конфидент Феликс Чуев получил такой неожиданный ответ: Что Берия причастен к этому делу, я допускаю. И все (Ф.Чуев, Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1993, с. 326-327). То есть, иначе говоря, Молотов не опроверг самый факт существования такого проекта (этого дела), даже его подтвердил, но приписал авторство Берии, отводя от Сталина вину за чудовищное преступление, которое тот задумал. Но ясно же, что без Сталина этот замысел нельзя было не только осуществить, но и огласить даже в самом узком кругу.

В своих мемуарах Никита Хрущев свидетельствует, что Сталин, безусловно, был подвержен позорному недостатку, который носит название антисемитизма. Но и это самое главное - он подтверждает то, о чем поведали Булганин и Пономаренко: Ставился вопрос вообще о еврейской нации и ее месте в нашем социалистическом государстве, а его коллега по политбюро Анастас Микоян заявляет еще определеннее, без всяких иносказаний: За месяц или полтора до смерти Сталина начало готовиться добровольно-принудительное выселение евреев из Москвы. Только смерть Сталина помешала исполнению этого дела. (Огонек. 1990, № 7 и А. Микоян, Так было, М., 1999. с.536). Таким образом, четверо самых приближенных к Сталину на последнем витке его жизни три члена политбюро и один секретарь ЦК подтверждают, притом фактически в одинаковых выражениях, подлинность замысла, переводя его из области слухов в несомненную реальность. Светлана Аллилуева вспоминает о том, что в январские дни пятьдесят третьего года жена Николая Михайлова, главы агитпропа, секретаря ЦК, напрямую задействованного в пропагандистской антисемитской акции, сказала ей: Я бы всех евреев выслала вон из Москвы. (С.Аллилуева, Только один год, М., 1990, с.135). Жены секретарей ЦК не могли так высказываться самовольно, если не имели соответствующей информации от своих мужей, да притом без указания держать язык за зубами. Ее голосом говорил сам Михайлов.

Существует и множество других свидетельств, каждое из которых можно было бы,     наверное, поставить под сомнение, но все они вместе создают убедительнейшую доказательственную базу.

Есть, например, свидетельство приближенного к верхам академика Евгения Тарле (Сталин освободил его из Гулага и трижды наградил премией своего имени, в том числе за книгу о Наполеоне) о том, что операция была разработана подробно, с указанием, кто погибает от народного гнева сразу, а кого везут в зону вечной мерзлоты, с расчетом, что по дороге тридцать-сорок процентов из них погибнут от холода, голода, болезней и издевательств конвоя.

Один из телохранителей Сталина, майор госбезопасности Алексей Рыбин (он дожил до перестройки, когда у него развязался язык), оставшийся беспредельно верным памяти и делам своего кумира, признался, однако, что присутствовал на двух секретных оперативных совещаниях, где отрабатывались детали этой операции. Он вспоминает, что был отправлен в паспортный отдел московской милиции, чтобы лично удостовериться в точности и полноте списка врачей неарийского происхождения с указанием их домашних адресов. Зачем же составлялись столь странные списки? Ясно, что эти адреса должны были быть переданы погромщикам, - кому бы еще они могли пригодиться? Об этом можно услышать его рассказ живьем, перед кинокамерой, в документальном фильме Семена Арановича Я служил в охране Сталина. Заподозрить Рыбина верного сталинского лакея, фанатично преданного ему до своего последнего вздоха, - в поклепе на вождя и вообще на кого бы то ни было из деятелей советской власти просто немыслимо. Рыбин оставил такое свидетельство в убеждении, что оно не компрометирует Сталина, а возвышает: ведь что бы вождь ни делал, он был всегда прав!

Существует версия (хотя она и не имеет безусловного подтверждения), что по пути к Голгофе толпа должна была вырвать осужденных врачей из рук конвоя и линчевать их, - погромы начались бы немедленно вслед за этим. Можно допустить, что такой исход гипертрофированная фантазия обезумевших от страха людей, создавших в своем воображении логический финал кровавой мистерии. Однако тщательно собиравший свидетельства о тех кошмарных днях Василий Гроссман писал в своем романе-документе Жизнь и судьба: казнь еврейских писателей и актеров предшествовала зловещему процессу евреев-врачей, а за ними уже должен был следовать хорошо организованный и дирижированный самосуд распаленной толпы. Гроссман ни разу не позволил себе утверждать без оговорок что бы то ни было, если это вызывало у него даже малейшие сомнения. В искажении исторической правды он никогда не был замечен: его травили как раз за то, что правда колола глаза. Просто непостижимо, почему это утверждение Гроссмана не подверглось разгрому со стороны Г. Костырченко, упорно отрицающего миф о готовившейся депортации (Тайная политика Сталина, М., 2001). И даже вообще им не упомянуто как не заслуживающее внимания серьезного исследователя.

В Израиле, в издательстве Кругозор, посмертно вышла книга воспоминаний Тревожное время умершего в 1996 году Героя Советского Союза, бывшего ефрейтора Григория Саульевича Ушполиса, который в начале пятидесятых годов, окончив партийную школу, был сотрудником аппарата ЦК компартии Литвы. В седьмой главе его книги есть такой пассаж: В то время мне и в голову не могло придти, что готовится депортация всех евреев страны. Предстояла их высылка из постоянных мест проживания в далекие северные районы по опыту, который Сталин во время войны применял к другим народам.... Об этих планах Г. Ушполису стало известно от первого секретаря ЦК Антанаса Снечкуса, который поручил ему поехать на товарную станцию и проверить, в каком состоянии находятся эшелоны для отправки людей. Редактор книги Ц.Раз, попросивший Г. Ушполиса уточнить этот эпизод, рассказывает с его слов в газете Еврейский камертон, что пустые вагоны были далеки от готовности, но начальник товарной станции заявил: Жиды смогут и в таких вагонах отправиться на вечный покой.

Еще несколько свидетельств все одного порядка.

Мужем известного литературоведа Раисы Орловой (в девичестве Либерзон; во втором браке замужем за Львом Копелевым) был Николай Орлов, номенклатурный работник, функционер, окончивший Высшую партийную школу. Он принес ей новость, услышанную от коллег: насильственное переселение всех евреев на Дальний Восток должно начаться 15 марта после казни сионистов на Красной площади (Р. Орлова, Воспоминания о непрошедшем времени, М., 1993, с. 205).

Длительное время собиравший свидетельства подобного рода журналист Зиновий Шейнис приводит их несколько, в том числе бывшего сотрудника госбезопасности, а затем работника аппарата ЦК Николая Полякова, который утверждал, что был назначен секретарем комиссии по депортации евреев, председателем комиссии, по его словам, стал новый партийный идеолог Михаил Суслов. (Зиновий Шейнис, Провокация века, М., 1992, с. 122-123). Тот же Поляков сообщал, что списки подлежащих депортации отделяли чистых евреев от полукровок (этих следовало депортировать во вторую очередь) и что на Дальнем Востоке спешно строились бараки, непригодные для жилья.

Я был бы готов отнестись скептически к этому, слишком уж сенсационному, утверждению, поскольку не все, что исходило от Шейниса, в точности соответствовало действительности, но как раз данную информацию подтвердила и тогдашний начальник пенсионного управления Министерства социального обеспечения РСФСР Ольга Голобородько, которая интересовалась в Совете министров, придется ли и как выплачивать пенсию депортированным евреям, и ответа не получила, поскольку чиновники Совмина никаких инструкций на этот счет не имели. С О.Голобородько беседовал мой коллега, журналист Литературной газеты Григорий Цитриняк, рассказавший мне в подробностях об этой встрече. Краткий вариант этого интервью был опубликован в Литературной газете.

Тогда же был издан подписанный Сталиным приказ №17 с грифом совершенно секретно, которым предписывалось незамедлительно уволить из МГБ всех сотрудников еврейской национальности, вне зависимости от их чина, возраста и заслуг. (Источник. 1993, № 0/пилотный, с. 55)

Известный американист, академик Георгий Арбатов рассказывает в своих воспоминаниях со слов крупного советского разведчика Бориса Афанасьева, что в начале 1953 года были получены предписания увеличить в связи с предстоящим наплывом заключенных емкость тюрем и лагерей и подготовить для перевозки заключенных дополнительное количество подвижного железнодорожного состава.

Хорошо осведомленный о событиях того времени, будущий сотрудник международного отдела ЦК Александр Бовин подтверждает сообщение Г.Арбатова: Судя по тому, что мы знаем, речь шла не только об уничтожении еврейской элиты, а о том, чтобы уничтожить или заключить в огромное гетто всю еврейскую общину Союза. (Г.Арбатов, Свидетельство современника, М., 1991, с. 18-19 и А.Бовин, Записки ненастоящего посла, М., 2000, с.150).

О том же самом я слышал непосредственно от Бориса Мануиловича Афанасьева, подлинная, не русифицированная, фамилия которого была Атанасов. Этот старый болгарский революционер, ставший советским шпионом-убийцей (он был причастен к ликвидации в Лозанне перебежчика Игнатия Рейса и к другим мокрым делам Лубянки), работал под конец жизни заместителем главного редактора журнала Советская литература (на иностранных языках). Сначала без большой охоты, а потом, отпустив невидимые тормоза и увлекшись, Афанасьев поведал о том, что на депортацию всех московских евреев Сталин отвел максимум три дня. Для тех, кто не успеет погрузиться в вагоны, чекистам предстояло найти какой-то выход на месте. Нетрудно представить себе, что это был бы за выход.

О том же в моем присутствии рассказывал Лев Шейнин. Хотя сам он в те дни, когда готовилась депортация, находился в тюрьме, но, выйдя на свободу после смерти Сталина, восстановил старые связи с крупными чинами госбезопасности и прокуратуры, которые имели касательство к проведению операции. Они тоже подтвердили, что по отделениям милиции были разосланы телефонограммы о составлении списков причем не только врачей, а вообще всех лиц определенной национальности. Шейнин рассказывал это на скромном застолье в доме нашего общего приятеля, полковника юстиции, профессора Аркадия Полторака, вместе с которым он работал в советской части обвинения на Нюрнбергском процессе. Полторак тоже многое знал, и за столом сидели еще какие-то осведомленные люди, в том числе один крупный аппаратчик из международного отдела ЦК (В.Шапошников). Дело происходило в конце шестидесятых или в начале семидесятых годов, и все события пятьдесят третьего были еще очень свежи в памяти. Помню, присутствующие, в том числе и Полторак, не только подтвердили и составление списков, и постройку бараков, и готовность товарных эшелонов отправиться в путь, но и дополнили свидетельство Шейнина такой деталью: на домашние сборы каждому давалось не более двух часов, с собой можно было взять только один чемодан или узел, а всех, кто не выдержит трудности пути без еды, без тепла, - предписывалось сбрасывать на ходу, когда поезд будет идти вдоль безлюдных полей или лесов, на тридцатиградусный сибирский мороз. 

Поэт Семен Липкин в беседе со мной перед кинокамерой (Переделкино, 20 августа 2002 года), рассказал, что в конце пятидесятых годов лично видел в отдаленных и пустынных районах северного Казахстана (был приглашен для поездки по республике как переводчик казахской поэзии) непригодные даже для скота пустые деревянные постройки, которые, как объяснил ему секретарь местного райкома партии, предназначались для евреев, подлежавших депортации из европейской части Советского Союза в 1953 году. Этот его рассказ вошел в документальный фильм Реприза, снятый по моему сценарию, и это свидетельство было тотчас отвергнуто Костырченко: оказывается, 90-летнего Липкина подвела память, и вообще он свидетельствовал под моим гипнотическим взглядом.

Наверняка существует много других свидетельств того же рода, сохранившихся в памяти современников. Добавлю к ним еще два своих.

В моем архиве хранится письмо из Тбилиси, полученное, судя по почтовому штемпелю, в феврале 1952 года (точная дата штемпеля смазана). Его автор моя, тогда еще 19-летняя, приятельница, Джильда Коркиа. Отец Джильды известный в Грузии писатель Родион Коркиа входил в элитарный круг тбилисской интеллигенции, где чуть ли не все были тесно связаны дружескими, если не родственными, узами с партийным руководством. Вот фрагмент этого письма: Не надо ждать до последней минуты и надеяться на какое-то чудо. Спасется тот, кто опередит события. Если бы я не знала в точности, что всех вас (так и написано! А.В.) ожидает, не стала бы поднимать панику. Хотела послать телеграмму, но опасно, да ты ничего бы и не понял. Если ты и сейчас не понимаешь, то уж мама-то твоя не может не понимать. Потом будет поздно мне хочется это кричать прямо в твои уши. // Жду телеграммы: Встречайте тогда-то. И мы встретим. А за остальное не беспокойся. Потом Джильда мне объяснила, что о готовящейся депортации российских евреев ее отец узнал с достоверностью от своего друга, возглавлявшего в ЦК Грузии сектор, курировавший госбезопасность.

Впоследствии оказалось, что этот секрет был вообще известен всему городу. Скончавшийся весной 2002 года в США грузинский писатель, философ, футуролог и социолог Нодар Джин мальчиком жил в еврейском квартале Тбилиси Петхаин. Он рассказал, что в начале 1953 года всем еврейским семьям было приказано приготовиться к эвакуации в Казахстан. (Дружба народов, 1997, № 12, с. 213) Вероятно отец Джильды просто знал больше, чем весь Тбилиси.

Тогда же, в феврале пятьдесят третьего, мы получили и еще один сигнал. Клиентом моей матери-адвоката была полковник в отставке Наталья Владимировна Звонарева (мать защищала в суде ее юного сына, оказавшегося в группе сверстников-воришек). До ухода на пенсию она работала в штабе военной разведки, где занимала весьма высокий пост: ее имя можно встретить в воспоминаниях многих бывших сотрудников ГРУ. С матерью у нее установились не только формальные отношения. Помню, как она без предварительного звонка примчалась к нам домой, и две женщины долго разговаривали наедине в маминой комнате. Потом мать рассказала мне, что Наталья Владимировна умоляла не ждать ни одной минуты и уехать куда-нибудь подальше, где можно положиться на русских друзей и переждать. На то, что ждать придется недолго, она всего лишь надеялась, а то, что выселение неизбежно, притом с кошмарными последствиями, знала наверняка - от своих коллег, с которыми сохранила дружеские, доверительные отношения. У полковника Звонаревой не было не только ни капли еврейской крови, но и тесных еврейских контактов, - об этом ее ведомство знало достоверно. Оттого, наверно, от нее не таились. Наталья Владимировна в силу своих профессиональных и личных качеств хорошо отличала надежную информацию от слухов и ошибиться не могла, тем более что ее сообщение подтверждается десятками других свидетельств.

(Окончание следует)